Исследования по фольклору и мифологии востока



страница20/55
Дата11.03.2018
Размер4.67 Mb.
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   55
Мудрецы о себе
Владея главным сокровищем—знанием принципа функционирования Системы, имея за плечами школу наставника-мудреца, человек теоретически вполне подготовлен к тому, чтобы, «встав лицом к югу», установить в мире необходимый порядок. Однако оказывается, что теоретических знаний об этом предмете недостаточно, чтобы стать мудрецом, а подтверждение их истинности на практике требует не столько личных усилий, сколько особого, врожденного таланта. Неспроста авторы ЛШ настаивают на том, что дао-искусство есть нечто такое, что не может

быть приобретено ни по наследству, ни в процессе обучения [ЛШ, 17, 7]

Помимо прочего, мудрецу надлежит приобрести индивидуальный опыт освоения пространства-времени прежде, чем ему откроется подлинный смысл меры красоты (ду), устанавливаемой в его сердце высотой-интенсивностью тона гун Хуанчжуна—колокола Хуанди, предписывающего всякой вещи собственное место в упорядочиваемом первозвуком мире. Ум-сердце, очищенный от страстей до состояния полого резонатора косми-
141 Мудрецы о себе

ческой гармонии, подскажет мудрецу оптимальность размеров организуемого им пространства-времени и в зависимости от масштаба его личного дарования (цай) остановят его (если он не станет безумствовать и «выходить и.з себя») на том уровне, который этому масштабу соответствует9. Станет ли мудрец властителем Поднебесной, достойным правителем царства или всеми почитаемым главой рода-семейства, определит его сердце-ум, объем и конфигурация которого замыслены «делателем вещей». Но оптимальность наиболее ценного для него временного параметра—продолжительность своего века—мудрец определит сам, соизмерив свои исходные данные со своими житейскими установками. Если он может сделать это правильно— значит, он умеет жить, т. е. ценить по-настоящему жизнь как высшее из возможных благ, отсекая ради этого главного все частные приятности, в изобилии предлагаемые самовольной чувственной природой (цин) через своих агентов — органы восприятия (гуань).

Мудрец глубоко постигает Поднебесную, и ничто [он] не ценит в ней так высоко, как жизнь. Его уши, глаза, нос, уста — на службе у жизни. Поэтому, хотя ушам хочется прекрасных мелодий, глазам—красот, носу—ароматов, устам — яств, он сдерживает вредоносное для жизни, чего сами эти органы-подданные не стали бы делать, так как [сами по себе они] не способны желать блага для жизни. Поэтому [нужно] не давать воли ушам, глазам, носу и устам, но удерживать их, как не дают воли чиновникам, но всегда ими управляют. В этом и заключено умение жить [ЛШ, 2,2].

Все эти желания (юй), врожденные влечения сын-природы свойственны любому живому существу, они естественны. Борьба с ними довольно бесперспективна и бессмысленна, так как прямо направлена против неведомых человеку намерений «делателя вещей», создающего человека именно таким, а не другим. На этом положении особенно настаивала контрклассика, давшая знаменитые образцы полемики на тему о том, что в действительности постыдно, а что—естественно и потому законно. Аргументы сторонников взгляда на жизнь как на «редкую удачу», обязывающую к полному извлечению из нее всевозможных благ, были, по всей видимости, подытожены в посвященной Ян Чжу главе «Ле-цзы». Выведенные здесь персонажи, два брата Гунсунь Чао/Зореван и Гунсунь Му/Полуночник, ничем, кроме вина и женщин, не интересующиеся, на внушение ученика Конфуция Цзычаня, указывающего им на то, что «именно благодаря разуму-сознанию человек ценнее-важнее птиц и зверей, а разумом-сознанием управляют ритуал и верность должному», почти в ужасе отвечают, что это им хорошо известно и именно поэтому они стремятся забыться всеми доступными способами:


142 IV. Искусство и. мастерство
Насиловать свои чувства и природу, чтобы заманить славу? Это для нас хуже смерти! Желая исчерпать до дна все наслаждения своей единственной жизни, испытать все радости... тревожимся лишь о том, чтобы переполненный желудок не помешал вволю пить, а упадок сил—предаваться вволю телесным удовольствиям. Что нам дурная слава или вред для здоровья! [52, с. 111].

Перевод Л. Д. Позднеевой
Верные себе, авторы ЛШ и здесь стремятся остаться на строго гунной позиции. Видимо, сочувствующий в душе идее естественности телесных влечений, мудрец натурфилософов как подручный главного «мастера»—дao-демиурга должен ив этой сфере внести определенный вклад в окончательную отделку природного сырья, придав ему должно-совершенный, т. е., с точки зрения натурфилософии, параметризованный вид. Поэтому речь идет не о полном подавлении или подчинении мудрецом чувственной природы разуму, а о внесении в ее хаотические метания элемента порядка. Этот жизненный регламент (цзе) устанавливается мудрецом для себя в соответствии с таким же распорядком, существующим в природе, так что в определенные моменты времени допустимо удовлетворение одной части желаний, а в другие—другой10. Эмоциональная сфера оказывается подчиненной некоторому «правильному» ритму, что позволяет сохранять и приумножать психическую энергию, необходимую для осуществления всего того, к чему мудрец предназначен. Размеряя (цзе, т. е. букв. «разделяя, как коленцами бамбука делится его ствол») свои чувственные влечения, мудрец накапливает душевные силы для главного дела жизни—гармонизации социума.
Небо-природа порождает человека наделенным желаниями и стремлением [их удовлетворить]. Но [это] влечение-стремление должно быть размерено [параметризовано]. Мудрец знает как размерить свои желания, поэтому в стремлениях не преступает [области] нормы [ЛШ, 1,3].
Это не означает, что он противопоставляет себя другим как носитель высшего нравственного сознания, повелевающего отказаться от естественных влечений или привязанностей ради целей, возможно, до конца неясных самому носителю. Его цели совершенно определенны, поэтому отношение к собственной чувственной природе подчинено только контексту конкретной ситуации: если что-то в данный момент уместно и тем самым благополезно для оптимизации жизненного маршрута индивида, это что-то должно быть принято как допустимо-нормальное и приятно-красивое. В силу этого во вселенной мудреца не может быть чего-то абсолютно зловредно-уродливого, возможно лишь относительно неполезное в конкретной пространственно-временной точке—неуместное и несвоевременное. В целом же нормой-оптимумом признается, так сказать, благореализация

естественного влечения, если ситуативно она работает на укрепление, а не на расточение жизненной силы-доблести как отдельного индивида, так и Системы.


Уши желают слышать пятитоновую музыку, глаза желают видеть пятицветный орнамент, уста желают наслаждаться [яствами], совмещающими все пять вкусовых нюансов. Это - влечение [от природы], и в этих трех вещах знатные и низкие, умные и глупые, достойные и никчемные ничем не отличаются. Шэнь Нун и Желтый Предок/Хуанди в этом таковы же, как Цзе и

Чжоу.


Мудрец отличается тем, что сознает [наличие в себе] этого [влечения]. Постижение-знание проявляется в поведении, исходящем из преимущественной ценности жизни. Напротив, поведение, не исходящее из преимущественной ценности жизни, означает отсутствие такого постижения-знания. В этих двух вещах — основа-корень жизни и смерти [индивида], существования и гибели царства [ЛШ, 1,3].
«Знание-постижение» мудреца не есть знание чего-то такого, что никому неизвестно. Напротив, это знание того, что известно всем: любому ясно, что «если переутруждать уши грохотом, переутомлять глаза пестротой, а уста—разнообразием вкусов, то распухнет все тело, онемеют сочленения и кости, застынет ток крови в жилах, опустеют все девять отверстий, и каждый член тела утратит должный вид» [ЛШ, 1,3]. Тем не менее обычных людей это общедоступное знание не останавливает, и на практике они им не пользуются. Отдаваясь собственным влечениям, они быстро утрачивают контроль над своей жизнью, а если это властители—то и над ситуацией при дворе и в стране. При этом вокруг такого утратившего представление о высшей ценности (сохранении жизни всех в целостности) властителя всегда быстро собираются те, кого авторы ЛШ называют льстецами и ласкателями-краснобаями чань-нин. Имея в виду собственную выгоду, они все дальше толкают теряющего душевно-телесное здоровье и здравый смысл правителя по пути алчности и разврата, так что в конце концов выход за критический уровень-область нормы делает для него невозможным возвращение к «правильному-правому пониманию природы-жизни и ее предназначения».
Прислушиваясь к [трезвым] речам [настоящих] мужей, такой [только] впадает в ужас, но уже не способен к действию. Стеной встает мор, чередой спешат беды и смуты. И управление народом, и собственное здоровье—в плачевном состоянии. Уши уже не рады пению, глаза — красоте, уста — сластям. Это уже все равно что смерть [ЛШ, 1,3].
Напротив, тот, кому удается удержать свои влечения в регламентирующей сетке координат, обозначающих область гунно-срединного, человеческого, впоследствии оказывается тем образцом, не следовать которому невозможно11. Присваивая тем самым свойства самого дао-демиурга, т. е. приобретая его искусство и даже делаясь «телесно-индивидуальным проявлением
144 IV. Искусство и мастерство
дао-пути» (ти дао чжэ), человек-демиург становится столь наглядным и привлекательным образцом гармоничной человечности, что вселенной остается лишь безоговорочно принять победителя хаоса человеческих страстей как высший нравственно-эстетический идеал (шань-мэй).
Кто желает побед над другими, должен сначала одержать победу над самим собой. Кто желает судить других, должен сначала научиться судить самого себя. Кто желает познать людей, должен прежде познать самого себя. [Об этом говорится] в Песнях: «Бразды держи, как нити — ткач». Конфуций говорил, что тот, кто поймет смысл этих слов, сможет править миром. Цзы-гун спросил: «Как, так сразу?» Конфуций ответил: «Я не сказал—сразу. Я говорю: ткач держит [концы] нитей здесь, а узор-вэнь образуется там. Так и мудрец—ткет самого себя, а культура-узор образуется в Поднебесной»12.
Прежде завершения (чэн) процесса самоисправления (сю) правителю не приходится рассчитывать на сочувственный отклик народного сердца. Ни одна пота в космическом строе не отзовется на движение фальшивящего тела-персоны. Гармоническая связь с нуминозным души-сердца может быть установлена только при наличии полной искренности (чэ) со стороны практикующего самоисправление индивида 13. Без нее ни о каком переходе «слева направо» даже на уровне собственной семьи нечего и помышлять. Напротив, наглядный пример упорядоченной персоны, ее шань-качество, заметное всем, вызывает сочувственный отклик-любование во всей природе и делает установление порядка в широких масштабах буквально вопросом минут:
Как благороден наш властитель!

В его осанке нет изъяна,

В его осанке нет изъяна —

К порядку приведет все страны14.


Классика, опиравшаяся на эти высокие образцы и пытавшаяся следовать им на практике, давала немало примеров успешного воздействия мудрецов даже на довольно запущенный социум. Если и не всегда случалось как в древности, когда сразу же вслед за моментом, когда мудрец «становился лицом к югу», «пороки сами собой исправлялись и вся Поднебесная возвращалась к правильному пониманию-ощущению жизни и ее предназначения, а народ-черноголовые... так смиренно-покойно укрощал свою природу, что не оставалось ни одного несовершенного-невоспитанного...» [ЛШ, 17,4], то, во всяком случае, усилия мудреца не пропадали втуне.
Когда Конфуций только начинал служить в царстве Лу, некий насмешник по имени И сочинил про него такую сатиру-яо:
В оленьей дохе с передником из кожи, Без него прожить не сможем! С передником из кожи, в оленьей дохе;

Не было печали без него, эх-хе!



145 Мудрецы о себе

Но через три года [в Лу] мужчины ходили только по правой стороне улиц, а женщины — только по левой, и когда терялись дорогие вещи, никто их не поднимал [ЛШ, 16,5].

Правда, ко времени авторов ЛШ вера в возможности мудреца была основательно подорвана. Конечно, все еще произносились рассказы о доблести-добродетели древних ванов, «сиявшей как лучи восходящего солнца, которое, появляясь над горизонтом, [сразу] достигает [своими лучами] всех шести полюсов мира, оставаясь при этом [неизменно мощным и] неподверженным никакому ущербу-упадку», повторялись предания о том, что своим знанием древние затмевали весь свет и для них не было ничего невозможного в изменении-трансформации всего существующего, так как «душой-шэнь они сливались с великим единым-тай и... а своим умом, [подобным] тонкой ци, [непосредственно] сообщались с [нуминозными] душами предков и природными духами, проникая в тончайшее и погружаясь в мельчайшее», так что грубая телесная оболочка как бы вообще для них не существовала [ЛШ, 17, 4]. Однако авторы относили эти достижения подальше, в глубь прошедшего, близким же по времени мудрецам отводились роли значительно более скромные.
Что в Поднебесной, что в отдельном царстве—самое главное в применении внутренней силы-доблести, а также в следовании должному,—тогда народ не надо убеждать с помощью наград, не нужно прекращать крамолу-безобразия [с помощью наказаний]—они сами собой прекращаются. Именно таково было искусство правления Шэнь Нуна и Хуанди...

Властители древних времен обладали доблестью, заполнявшей собой все пространство-промежуток между небом и землей [космос], переполнявшей-изливавшейся как четыре моря-океана, четыре стороны света, достигавшей всюду, куда падал свет солнца и луны, [любого места], над которым было небо, под которым—земля. Они не скрывали, что им любо, что ненавистно, были просты и безыскусны, и простой народ бросался на врагов, сам не понимая почему. Вот что называется следованием-подражанием небу-природе. Простой люд обучали, и он изменял внешнее поведение и оставлял прежние обычаи, даже не понимая, что [культура] пришла к нему извне.

Вот это и называется следованием-пониманием человеческой природы. Поэтому люди древности сами были скрыты, видны были лишь их деяния, телом-формой они отдыхали,но имена их были у всех на устах, они не действовали внешним образом, но их речи-слова были внятны всем и сообразно им изменение нравов было мгновенным; исходящее от них благо распространялось на всю Поднебесную, а народ даже не знал, где источник. Кому же могли тогда понадобиться суровые наказания и щедрые награды? Эти награды-наказания—признак политики времен упадка [ЛШ, 19,3].
Именно таким временем упадка считали авторы ЛШ положение в современном им мире. Речь шла уже не о сияющей доблести древних ванов, а о неспособности ближайших последователей признанных учителей—Конфуция и Мо-цзы—справиться с наличной ситуацией. Это заставляло натурфилософов задумываться над пригодностью самих рецептов правления-по-


146 IV. Искусство и мастерство
ведения, предлагаемых именитыми предшественниками. Исходя из общетеоретических соображений, авторы ЛШ полагали, что метод, соответствующий общим принципам функционирования Системы, должен давать положительные практические результаты, если же этого нет, то что-то не так в самом методе.
Ученики Куна и Мо и их последователи из других семей-школ ныне заполонили весь мир, и все они учат таким вещам, как человеколюбие и верность должному, наставляя в этих искусствах весь мир. Однако учение их [никем] не применяется [на практике]. Если же методы, предлагаемые этим учением,

не помогают, то что думать о самом ученки? Отчего все происходит именно так?

Оттого, что метод-искусство «человеколюбие и верность должному» есть нечто внешне-формальное, а когда с помощью чего-то внешне-формального покушаются постичь нечто внутренне-душевное, даже простые мужики шагу не сделают, чтобы последовать за таким учением, не говоря уже о властителях. Только постижение [истинных] принципов жизни может сделать такие методы, как «человеколюбие и верность должному», [вновь] действенными [ЛШ, 25,3].

.

Метод, даже если он «правилен» сам по себе, не поможет,



не будучи подкреплен наглядным образом мужа, действительно воплощающего в себе провозглашаемый принцип. Беда наследников Куна и Мо в том, что они повторяют лишь фразы о человеколюбии, оказываясь бессильными быть человеколюбивыми на деле. Это всегда чувствует народное сердце, отказываясь опознавать в них красоту-шань настоящих мудрецов. Народу необходим такой образ, в котором он воочию увидел бы красоту-правду, ему нужен герой, созерцание доблести которого невольно исторгало бы из каждой груди: «Как благороден наш властитель!»

Ничего подобного мудрецы ЛШ вокруг себя не обнаруживают и потому наряду с указанием на примеры из древности предлагают собственную модель идеала—того, что они называют «настоящий человек» (чжэньжэнь). Чжэньжэнь—чистый конструкт, то, что должно получаться в результате следования рекомендациям. Верные теории космического резонанса, авторы ЛШ вновь и вновь указывают на элементарные гигиенические действия, которые должны служить необходимой предпосылкой «подключенности» (тун) индивидуального ума к Уму нуминозного. Из настойчивости их рекомендаций очевидно следует, что даже эти простейшие требования к собственному телу-персоне современниками полностью игнорировались, отчего их телеснодушевное здоровье явно пребывало в упадке.

[Настоящий человек] все поступающее извне употребляет только к пользе своего тела-персоны, (одновременно] избавляясь от всего уже отработанного... [В результате] субстанция ею тела становится тончайшей, как гармонический эфир, так что тонкая ци с каждым днем обновляется, а вредоносная (се ци) — полностью удаляется, что и дает -возможность достижения полноты возраста-долголетия... [ЛШ, 3,3]
147 Мудрецы о себе

Не лучше обстоит дело и с внутренним миром современников: и здесь фатально отсутствует способность элементарно сосредоточиться на единственно необходимом деле—самоисправлении. Вещи-события полностью владеют умами-сердцами людей, нет никого, кто способен был бы обратиться к великой красоте дао-искусства. По обыкновению авторы ЛШ параметризуют, классифицируют основные психологические установки, преграждающие путь дао-искусству в душах пленников внешнего мира.

Даже прежние ваны не могли знать всего, поэтому они и держались единого, а все существующее приводилось потом в порядок само собой. [Если] же люди неспособны держаться единого, то причиной тому вещи-события. Поэтому и говорится: «Необходимо отказаться от сумятицы-множества мыслей-порывов, избавиться от смущений-борений в сердце-уме, отбросить пути, сковывающие силу характера-воли, убрать с пути преграды, стоящие на пути овладения дао-искусством. Знатность, богатство, известность, почет, слава, выгода — эти шесть вещей вызывают сумятицу помыслов. Внешность, поведение, красота, принципы, настроение, раздумье—эти шесть смущают ум-сердце. Ненависть, желание-похоть, радость, гнев, скорбь, наслаждение-эйфория—эти шесть налагают бремя на внутреннюю силу характера. Знания, способности, отказ от должности или ее принятие, приобретения и потери - эти шесть загромождают путь [к дао-искусству]».

Когда же эти четыре группы по шесть вещей-явлений не клокочут [хаосом] в груди—человек правилен-прав. Прав—значит спокоен, спокоен—значит обладает незамутненным умом-сознанием. Незамутнен умом—значит пуст-свободен сердцем. Когда же человек становится пустым-свободным сердцем, он может ничего не предпринимать—все сделается само собой [Л Ш, 25,3].


Последнее состояние и есть искомый уровень дao-искусства, главным признаком которого является полная статика, отсутствие движения-действия. Таково свойство демиурга-дао и демиурга-человека, придающих всему движение, но остающихся неподвижным гун-центром всего движущегося-колеблющегося. Это состояние (увэй) есть состояние сердцевины-центра Системы—«темная непроявленность», т. е., в контексте натурфилософии, отсутствие пространственно-временных характеристик. Как нота гун, сердцевина космоса и сердце человека содержат потенции любой динамики—будь то вращение небесного свода или движение души: нетрудно заметить, что и эмоции распределяются авторами ЛШ парными оппозициями, наподобие му зыкального ряда, центр-гун, которого есть полное отсутствие эмоций, безразличие-бесстрастие или равнорасположенность ко всему свойственному небу-природе. Эмоциональная сфера настоящего человека, следовательно, может и должна быть аналогом «равнодушной природы»—лишь тогда будет он способен, подобно дао-демиургу, бескорыстно, но и безраздельно властвовать над всем существующим:

Прежние ваны пользовались тем, что им [как будто] и не принадлежало, так, как если бы это все было их собственным имуществом: в этом и проявлялось проникновение в сущность дао-искусства [власти]. Чтобы властвовать,


148 IV. Искусство и мастерство
нужно обитать в пустоте, хранить молчание и не иметь собственного ума, только тогда можно поставить на службу себе все прочие умы. Ум [мудреца-властителя] заключается в том, чтобы быть ни к чему не способным— тогда все способные-умелые будут у него на службе. Его же способность [должна заключаться в одном]—держаться недеяния-недействия (увэй),—и все будет исполнено [ЛШ, 25,4].
Авторам ЛШ было предельно ясно, отчего дела в предымперии в лучшем случае стоят, а чаще—идут все хуже и хуже:

современным «мудрецам» с их жаждой богатства, славы и наслаждений нечего было и мечтать о высокой Статике.



Каталог: archive
archive -> Физкультура и спорт issn 2071-8950 Физкультура
archive -> Этика дискурса сформировалась в значительной степени под влиянием «прагматического поворота» и аналитической дискуссии в европейской философии XX века
archive -> Темы контрольных работ по курсу «история античной философии»
archive -> Лекции 4 часов, семинары 16 часов, сам работа часов, экзамен. Тема Парадигмы и концепции в философии науки
archive -> Бюллетень медицинских Интернет-конференций, 2017
archive -> Конференция «Ломоносов 2017» Секция «Психология современной семьи»
archive -> Первая глава «Виртуальность современного общества: история и современность» состоит из двух параграфов, в которых
archive -> В. И. Игнатьев, докт филос наук, профессор кафедры социологии Новоси- бирского государственного технического университета (нгту), А. Н. Степанова
archive -> На Ученом Совете философского факультета


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   55


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница