Исследования по фольклору и мифологии востока



страница18/55
Дата11.03.2018
Размер4.67 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   55
Рассудок,чувство, мера
Для нормального функционирования мира достаточно соблюдения общего порядка смены друг другом мировых фаз, таких, как весна—лето—осень—зима. Подобно ноте гун, центр Системы постоянно колеблется внутри некоторой, теоретически предсказуемой области, оставаясь при этом самим собой и обеспечивая стабильные условия воспроизводства жизни. Система обладает способностью «автоматически» выравнивать край-юности, например, погоды, приводя все природные явления, так сказать, к среднегодовым значениям:
Если осенью рано холодает, зима случается теплой; если весной дождит, лето засушливо [ЛШ, 2,3].
Подобным же образом совершается саморегуляция исторического цикла, когда от некоего нормального исходного состояния («золотой век» архаики) этос общества уклоняется то в область «воды» (с соответствующим усилением ирригационных работ), то в область «металла» (с повышенным уровнем военной деятельности). Возможны и такие отклонения от нормы-оптимума, как «зимняя» стагнация или «весенний» расцвет государства—состояния, характерные для правления того или

иного дома-династии.

Такой же цикл существует и для индивидуального человече-
123 Рассудок, чувство, мера

ского тела, центр которого, сердце, колеблется под влиянием взаимодействия внешних стимулов и внутренних реакций (гань-ин), выводится порой из равновесия сильными импульсами страстей-желаний, чрезмерным уровнем стресса, но всегда возвращается к норме, или мере (ду). Под последней понимается полный контроль ума-сердца над чувствами-эмоциями индивида, ограничивающий стихийные устремления чувственной природы. Иногда, впрочем, ум не в состоянии совладать с эмоциями, и прорыв страстей приводит к коллапсу индивида, его гибели. В этом—специфика человека как относительно независимого, наделенного определенной свободой воли элемента Системы, и потому авторы ЛШ не устают подчеркивать предпочтительность для индивидуальной жизни общеповеденческой стратегии Системы—ее бесстрастности-незаинтересованности (бу сы).


Небо служит всему кровлей беспристрастно, земля всех носит бескорыстно. Беспристрастно светят солнце и луна, беспристрастно сменяют друг друга четыре сезона. Все они следуют собственной внутренней силе-доблести, но все существующее-ваньу благодаря им развивается и растет. [Поэтому] Хуанди/Желтый предок учил, что следует избегать [слишком] громкой музыки, ярких цветов, пышных одежд, сильных запахов, острых блюд, больших помещений [ЛШ, 1,5].
Хуньдунь, создавший из хаоса космос, остается его центром, теперь уже под именем Желтого Предка, не случайно. Его «искусства» (шу), связанные с регуляцией циклов, времени (т. е. либо с определенной процедурой-ритмом приготовления лекарственных средств, либо с темпоритмом выполнения физических и дыхательных упражнений), были весьма многообразны. Однако во всех практиках центральной оказывалась идея баланса, «вертикальной» устойчивости, лучше всего сохраняющейся - при циркулярной подвижности33. Колебания, возникающие в этом случае вокруг центра, не выходят за область допустимого, они «правильны», подобны колебаниям, исходящим от дао-демиурга, и, следовательно, приближают к нему. Поскольку же все существующее происходит от первозвука-первосвета, такое приближение к первоначальному означает возвращение вспять, к источнику всех вещей, жизни и, самое главное, движения. В силу же того, что сам этот источник неподвижен, неизменен и, значит, вечен или, во всяком случае, долговечен, именно там может сохранить долговечность и вернувшаяся к истоку вещь.

Звук, исшедший из тишины-пустоты, возвращается в молчание, но не исчезает, а каким-то образом присутствует в нем, если уподобляется гуну-тону, не имеющему единственной реализации, но реализующему все слышимые звуки. Как это происходит, составляет, конечно, тайну, и нужно особое, сверхчувственное зрение (мин), чтобы ее увидеть.


124 ///. Красота и уродство.
Острота восприятия зрением и слухом зависит, помимо прочего, от неподвижности созерцающего и слушающего субъекта и полной концентрации им внимания на одном предмете. Слишком сильные раздражители отвлекают, «вспугивают» (хай) ум-сердце, поэтому в самой чувственной природе человека (цин) заложен механизм инстинктивной защиты от слишком громкого и яркого: «Когда гремит гром—затыкают уши, когда сверкает молния—зажмуривают глаза» [ЛШ, 2,7].

Кроме того, слишком привлекательные или, наоборот, оттал кивающие вещи мешают «внутреннему человеку» сосредоточиться в неподвижности, создать условия для созерцания-вслушивания, превратить свой ум-сердце в ровную (пин) поверхность, невозмущаемую никакими бурями, чтобы в ней могла отразиться тончайшая деталь—«кончик осенней паутинки»34. Ведь «никто не станет искать свое отражение в бурном потоке, а пойдет за этим к спокойной воде [омута]»,—замечают по этому поводу авторы «Хуайнань-цзы», уподобляя ясность ума чистоте поверхности-зеркала глубочайше-спокойной пучины [53,

с. 58].

Дается эта ясность ума тому, кто беспристрастием-безмятежностью уподобляется природе, отсекая попытки внешних вещей смутить внутренний мир, покой (пин) сердца, равно расположенного ко всему существующему. Этот внутренний баланс, гунность, или равнорасположенность сердца ко всему существующему, собственно, и утверждают мудреца в его статусе, сообщая ему достоинство «равного небу-природе»—ведь только уже следующему путем понимания-постижения подлинного смысла жизни и судьбы индивиду может сообщить дао-демиург это высшее эмоциональное состояние ясности-безмятежности. Как говорят об этом авторы ЛШ, «равенство небу заключено в следовании собственной [человеческой] природе-предназначению; следование собственной природе дает светлость-мин ума и долголетие-шоу» [ЛШ, 3,3].



Так подлинное предназначение человека оказывается заключенным в его собственном уме-сознании (чжи), этом важнейшем элементе Системы, непосредственно устанавливающем «резонансную» связь между человеком-мудрецом и главным Умом—демиургом-дao. Собственно, этот Ум и произвел некогда космос человеческого сознания из хаоса животных страстей. Гармонический эфир, утвердивший в древности небо и землю, сориентировавший и стабилизировавший циклы всех живущих в промежутке вещей, настроил человеческий ум на частоту восприятия красоты и величия этого порядка—космоса. Мудрец (шэнжэнь) стал медиатором, представителем на земном уровне небесного гармонического эфира благодаря уму, созданному из того же самого материала, что и главный Ум—тонкой ци (цзинци). Эта Сила, подобно музыкальному гуну, реализую-
125 Рассудок, чувство, мера

щаяся всегда в конкретном качестве, становящимся тем самым доминантной функцией, природой-син вещи, в мудреце реализуется важнейшей и тончайшей своей стороной — в качестве светлости-умности (мин).


Собираясь-концентрируясь, тонкая ци всегда проявляется каким-нибудь своим качеством-стороной. Собираясь в пернатой птице, она проявляется как полет и пение; собираясь в рыскающем звере,—как прыжок и бег; собираясь в яшме—как блеск и яркость; собираясь в кустах и деревьях—как цветение и рост. Собираясь в мудреце, она проявляется как великий ум [ЛШ, 3,2].

Мудрец обязан оберегать свой ум от вредоносного воздействия страстей и внешних раздражителей прежде всего потому, что его ум—не частное дело, а важнейший элемент Системы, проявление одного из главных свойств гармонического эфира, наконец, по существу единственное связующее звено между небесным и земным, нуминозным и человеческим. Ум составляет специфическое свойство мудреца по сравнению с другими вещами и даже по сравнению с другими, обычными, людьми, но это не собственное его свойство—по-настоящему светлость-умность свойственна лишь божествам-предкам или демиургу-дао. Только сам гармонический эфир светел-разумен, мудрец же светит отраженным светом, будучи не источником, а проводником, агентом гармонической Силы.


Природа тонкой ци-гармонического эфира такова, что она легка и потому дает полет, подвижна и потому дает бег, прекрасна и потому дает красоту, растуща и потому дает рост, разумна и потому дает ум [ЛШ, 3,2].
Свойство гармонического эфира сообщать всему подвижность позволяет авторам ЛШ естественным образом распространить его действие и на мыслительный процесс. Движение мысли-сердца определяется ими как смена состояний тонкой ци в уме-сердце, причем в сердце мудреца эти переходы упорядочены, организованы в «правильный» цикл, позволяющий мысли-уму держаться вблизи стабилизирующей оси-центра. В идеале сердце-ум мудреца как бы находится на одной оси с сердцем-

умом демиурга, центром, вселенной. Оно спокойно-пусто, и его изменяющиеся под воздействием гармонического эфира состояния, не подверженные искажениям собственных колебаний-страстей, воспроизводят исходящие от дao-демиурга импульсы с безошибочной точностью. Этим состояниям соответствуют возникающие в пустоте сердца смыслы-образы, переданные демиургом своему медиатору в определенном коде, который мы, за неимением лучшей аналогии, назовем информацией35.

Устойчивый прием исходящей из центра космоса, от дао-демиурга информации, передающейся через среду более или менее плотной ци, обеспечивается целостностью-здоровьем принимающего устройства, его исправностью, настроенностью. Ведь
126 III. Красота и уродство.
информация о дао открыта, разлита во всех вещах явленного а мира, ни одна из которых не образуется иначе как при посредстве гармонического эфира, однако она неизменно оказывается

ниже порога восприятия подавляющего большинства людей из-за грубости их преемников-сердец, не способных служить резонаторами мировой гармонии. От этого огрубления чувств и потери адекватности восприятия не застрахован никто, поэтому

мудрец должен постоянно следить за чистотой своего «зеркала», защищая .его от пыли человеческих страстей, затемняющих «великий образ, [не имеющий внешнего представления]» (да сян, или дао)36. В соответствии с этой задачей мудрец строчит и свою систему ценностей, аксиологию, обосновываемую авторами ЛШ теоретически с привлечением все той же модели

космического резонанса.

Если положить перед младенцем сто золотых-цзиней и сладкое просо,

младенец, конечно, выберет сладкое. Если предложить деревенщине [драгоценную яшму] рода Хэ и сто цзиней золотом, деревенщина, конечно, предпочтет сто цзиней. Если предложить умному на выбор слова о дао и дэ или яшму рода Хэ, умный предпочтет слова [истины]. Потому что чем тоньше знание-ум, тем тоньше ценимое им, чем грубее ум, тем грубее и ценимое [ЛШ, 10,4].


Сохранение в- целостности (цюань) своей природы-тела для

мудреца—лишь предпосылка получения искомой тонкости ума, позволяющей настраиваться на волну тончайшей гармонии, созерцать внутренним взором на экране собственного сознания

образ «великого единства» (тай и), т. е. всей совокупности бинарных образов, существующих в предбытии прежде, чем они

проявляются в видимом мире. Именно способность созерцать еще не явленное и отличает мудреца от обычного человека. Поскольку же проявление невидимого и неявленного происходит на всех уровнях бытия закономерно, мудрец способен, постигнув фундаментальный принцип функционирования Системы (фа), опережающе следовать закономерным переходам (и), не

просто имитируя действие демиурга-дао, но как бы предвосхищая его.

В этой способности к апперцепции, с точки зрения авторов ЛШ, нет ничего сверхъестественного, хотя обычным людям представляется, что мудрец творит чудеса благодаря какой-то таинственной силе, своей причастности к магии. Мудрец действительно близок к нуминозному-шэнь, но протонаука истолковывает шэнь всего лишь как высшую ступень тонкости гармонической ци, восприятие которой недоступно подавляющему

большинству людей из-за грубости их собственного субстрата. Обычные люди просто не замечают «тонкие» признаки, указывающие на начавшееся изменение состояния Системы, улавливаемое только чутким умом мудреца. Можно сказать, что сердце мудреца—вместилище шэньци, нуминозной ци. Но можно сказать и что сердце-разум мудреца—идеальный по объему и
127 Рассудок, чувство, мера

конфигурации резонатор, настолько чувствительный к изменению состояний Системы, что реагирует на малейший сдвиг в мировой энергетической ситуации, еще неуловимый для менее чувственно изощренных индивидов. Как идеально ровная поверхность воды отражает мельчайшие детали, так и ум-сердце, или разум, мудреца отражает малейшее колебание, исходящее от первоисточника движения—дао. Это и есть «искусство» мудреца, поэтому его способность к опережающей реакции на действия дао-демиурга так и называется дао-искусством, или просто — дао 37.

Это искусство-дао ставит мудреца на своем уровне в позицию демиурга, делая его источником всякого движения в интеллектуальной сфере, в науке и искусстве. Поэтому овладение им делает мудреца, помимо прочего, и властителем дум—гуном, доминантой, обращающей на себя внимание всего звукоряда интеллектуалов. Правда, простой народ продолжает видеть в нем чуть ли не предка-божество, но тут уж ничего не поделаешь — люди суеверны.
Единственное, чем мудрец превосходит обычного человека, это способностью к предведению-предвидению. Для такого предвидения необходимо разбираться в знаках и обликах, [характеризующих изменение состояния Системы]. Желать предведения, не имея внешних знаков и обликов, глупо, ведь в этом случае даже [такие мудрецы, как] Яо и Шунь оказываются в том же положении, что и первый встречный... И хотя внешние признаки обнаружить легко, а во внутренних побуждениях разобраться гораздо труднее, от мудреца не скроется ни то, ни другое. Человеку же заурядному, не владеющему дао-искусством, нечем (у него нет средства.—Г. Т.) достичь предведения. Поскольку у толпы нет [и не может быть] этого умения-искусства, с помощью которого достигается предведение, она и смотрит на мудреца как на нечто чудесное-нуминозное (шэнь) и считает его способности сверхъестественным даром. А тут ничего пуминозного (шэнь), ничего сверхъестественного—простой расчет-искусство (шу) того, что иным образом происходить не может [ЛШ, 20,8].
Мудрец—просто идеальный инструмент для расчета, параметризации, так сказать, континуальных сред. Он знает, как идет глобальный процесс; поскольку же этот процесс закономерен, то ему не составляет труда рассчитать параметры, характеризующие состояния Системы для любых пространственно-временных координат.Вот и все его искусство. Ничего нуминозиого (шэнь), только измерения и числа—математический аппарат науки-искусства, обозначаемой по-китайски специальным термином—шу (букв. «считать», «число»).

Конечно, в глазах толпы, овладевший дао-искусством (дэ дао чжэ), шэнжэнь может выглядеть нуминозным, но в действительности он не нуминозен. Для натурфилософов шэнь—это, вообще говоря, лишь архаическое наименование вполне объяснимых в рамках теории гармонического эфира явлений. Авторы ЛШ стараются по возможности отмежеваться от веры в неимеющее объяснения. Дивинаторы си и у, якобы полагавшиеся


128 ///. Красота и уродство.
исключительно на собственную интуицию и потому не очень-то жалуемые натурфилософами, должны, с их точки зрения, уступить место посредников между небесным и человеческим медиаторам-мудрецам, оснащенным теорией космического резонанса.

Однако в действительности «мудрецы» ЛШ и здесь не первопроходцы. Известно, в частности, что дивинаторы архаики при интерпретации результатов гаданий широко пользовались числами, и не случайно одни из самых распространенных знаков на гадательных костях—циклические, т. е. представляющие собой не что иное, как временные координаты или параметры. Ориентировались дивинаторы и в пространстве, причем, вполне возможно, даже лучше, чем их просвещенные потомки. Выше был и уровень их ремесла, что следует хотя бы из столь важного для данной культурной традиции феномена, как бронзовые колокола.

Что же касается предведения, то знание божеств-предков (шэньмин) как раз и было, как мы видели, предведением, которое дивинаторы стремились заполучить (или вернуть) у божеств-предков, охраняя определенный ритуал—порядок общения между небом и землей. «Культура дивинаторов», совершив полный цикл, вернулась к собственному истоку в новом, натурфилософском, обличье: оснащенной потенциалом отрицания, но верной схеме, заданной космогоническим мифом, сохраняющей его неразрушимое ядро.

Не столь уж разительны, впрочем, и внешние перемены: не только космогонический миф содержит в себе в «свернутом» виде будущую натурфилософию, но и натурфилософия, несмотря на стремление, так сказать, к денуминизации, остается насквозь мифологичной. Если и предполагается теперь наличие у первозвука определенной высоты и интенсивности, а у первообраза—спектра и яркости, если и доступен мудрецу расчет с помощью искусства-шу пространственно-временных параметров гармонического эфира, состояний Системы, то по-прежнему остается неясным, каким образом становятся мудрецом—откуда берется то, что отличает мудреца от обычного человека—знание меры вещей (чжи ду)38.

Ведь природа-тело мудреца не, отличается от таковых же у прочих людей, и натурфилософы настойчиво подчеркивают, что чувственная природа (цин) даже у мудрецов древности точно такая же, как у злодеев и преступников. Поскольку же ничего нуминозного протонаука в мудреце видеть не желает, единственным ответом на поставленный вопрос может быть лишь предположение, что мудрецами становятся, что все дело в научении—в науке, искусстве, знании. Действительно авторы ЛШ настаивают на том, что «незнакомство как с внешними (ли), так и с внутренними (и) принципами-законами (функцио-
129 Рассудок, чувство, мера

нирования природы и общества) проистекает из необразованности (бу сюе)» [ЛШ, 4,2]. Более того, с их точки зрения, невозможно представить себе ситуацию, когда поучившийся у проницательного и одаренного наставника сам не стал бы впоследствии мудрецом [ЛШ, 4,3].

Все опять же сводится к человеку, оказывающемуся мерой всех вещей, в том. числе и знания, без которого невозможно достижение высшей цели существования—благой жизни. «Там, где пребывает мудрец, мир обращается к истинному-оптимальному (ли): если мудрец пребывает справа, [важнейшим] оказывается, [то, что] справа, если он пребывает слева, важнейшим оказывается [то, что] слева» [ЛШ, 4,2]. Человек, мудрец, становится, таким образом, не просто одним из элементов бытия, но важнейшим, ведущим его элементом.

Антропоцентричность создаваемой авторами ЛШ модели мира—симптом изменившегося мироощущения: в предымперии человек, осознавая себя главным действующим лицом и в социуме, и в космосе, постепенно берет на себя основные функции демиурга. Конечно, он остается частью природы и общества и как их элемент мыслит себя только подчиненным целому, Системе. Однако функция агента демиурга-дао по сохранению в целостности и доведению до возраста совершенства (чэн) всех порожденных природой-небом вещей делает его не пассивным резонатором сигналов, исходящих из звучащего центра вселенной, а активным началом, доминантным тоном, гуном своего уровня бытия. Более того, теперь малая вселенная человека, этос, не только зависит от изменений общекосмический ситуации, но и сама приобретает способность вызывать в ней перемены, причем как неблагоприятные, так и благоприятные. Человек-демиург способен исправлять и украшать мир.

По сравнению с взглядами классики и контрклассики авторы ЛШ вносили новую ноту в традиционные представления о месте человека в мире, сложившиеся еще в древности и ко времени предымперии сформулированные в авторских памятниках достаточно определенно. Классическая традиция настаивала прежде всего на вечности, неизменности и независимости от внешних условий основополагающих этических принципов, составляющих самую суть человеческого сообщества—жэнь. Эта категория подразумевала не какое-либо отдельное качество или способ действия—такими частными проявлениями могли быть благопристойность-ли или верность должному-и. В отличие от них жэнь представляла собой результирующую всех качеств, необходимых для проникновения в истинную суть ритуала. В этом смысле она была для классики и действенным знанием подлинного блага—шань39.

Составляя сущность и достоинство человека как абсолютно специфической среди всех остальных, разумной вещи, человеч-


130 ///. Красота и уродство.
ность-жэнь представлялась классическому сознанию высшей ценностью, неподвластной никаким влияниям, нравственным стержнем, сердцевиной настоящего человека—цзюньцзы. Ничто, никакая угроза не могли поколебать этот стержень, далеко превосходящий своей прочностью все известные земные материалы: мир мог рассыпаться в мелкую пыль—этот адамант не изменился бы ни на йоту40.

Как правитель и даже не как правитель цзюньцзы действовал личным примером, исходя из непреложной иерархии ценностей, и едва ли счел бы для себя возможным приспосабливаться к частным обстоятельствам и-требованиям конкретной обстановки—именно это и было ему особенно отвратительно. Поэтому можно предположить, что людям, воспитанным классикой, было нелегко вычитывать в ЛШ сообщения-напоминания о том, что, исходя из соображений государственной пользы, Молодой Дракон/Юй раздевался прежде, чем вступить в страну нагих, и одевался вновь, лишь покидая ее пределы, что отрицавший, как известно, роскошь и музыку Мо-цзы, желая понравиться чускому вану, представал перед ним облаченным в парчу и играющим на свирели, и что, наконец, Конфуций вынужден был устраивать себе через сомнительного Ли Цзыся встречу с также сомнительной госпожой Ли41.

Противная сторона, приверженцы контрклассики, полагавшие человека «одним из» бесчисленных созданий изобретательного демиурга-дао, абсолютно безразличного к внутренним и внешним достоинствам своего создания, должны были видеть в попытке авторов ЛШ объять необъятное, в лучшем случае— еще один штрих в картине безмерного человеческого тщеславия.

Сама идея наведения в мире порядка должна была им казаться чудовищной по своей нелепости: шансы на успех были примерно такими же, как у муравья, задумавшего разложить облака по цвету и размеру. К тому же, с точки зрения контрклассики, порядка в мире и так было с избытком, от него-то как раз и не было житья. Нужно было не громоздить новые сверхцарства, с неизбежностью ведущие к укрупнению человеческих преступлений против природы и человека, а напротив, разукрупнять то, что уже было воздвигнуто кровавой славой великих предков.

Но даже не это было для контрклассики самым неприемлемым. Путь, великий путь-дао, всякое слово о котором было ложью, настолько невыразимым, темным, тонким, быстрым и захватывающим дух он был, превращался в модели новых натурфилософов в нечто подозрительно механическое42. Музыка нового космоса была «правильной», но то была «правильность» гаммы, «свирель человека» по «Чжуан-цзы», создаваемая лишь ловкостью пальцев, скользящих по дырочкам в бамбуковой трубке. Шесть или даже двенадцать люй, как ни упорядоченно-прекрасны были они сами по себе, для контрклассики оставались только произведениями человеческого «гения», абсолютно несоизмеримого с творческой мощью истинного демиурга—природы. «Правильные» ветры натурфилософов приятно-симметрично для человеческого глаза располагались в пространстве-времени космоса, но они явно не соответствовали «свирели Вселенной», в которой «тьма ладов звучат каждый сам по себе», а не так, как предписывает человеческая прихоть.

Вздохнет земля, и говорят, что подул ветер. Сейчас он стих. А заиграет — яростно завоет сквозь тьмы земных отверстии. Разве тебе не случалось слышать подобные голоса? Ущелья гор, массивы лесов, ямы от вывороченных с корнями деревьев-гигантов в сто обхватов подобны носу, рту, ушам, подобны перекладинам, оградам, ступкам, подобны то стремительному потоку, то стоячей воде. Одни — бурлят, как поток, другие — свистят, как стрела, у одних — шумный выдох, у других — тихий вдох, голоса высокие, низкие, звуки протяжные, отрывистые. Одни запевают, другие подхватывают. Прохладный ветерок—малый хор, а вихрь—хор огромный. Утихнет буйный ветер, и, все отверстия опустеют. Разве [ты] не слышал последних вздохов затихающего ветра? [52, с. 139].



Перевод Л. Д. Позднеевой
Поэтому если классике недостаточным могло показаться внимание натурфилософов к внутреннему миру человека, качеству индивидуального, в определенной традиции воспитанного характера, то противоположный лагерь должен был находить эстетику натурфилософии излишне антропоцентричной, зауживающей мир до уровня человеческого восприятия, приспосабливающей Путь к собственным интересам. Последнее представлялось контрклассике уже почти кощунством.

Разумеется, и сами натурфилософы, в первую очередь авторы ЛШ, понимали сложность своего положения, невозможность угодить обеим сторонам, ничем не жертвуя. Поэтому они готовы были идти на жертвы и принять обвинения в непоследовательности или эклектизме, если это могло помочь приближению

к главной цели — объединению противоположного — сначала в

теории, затем на практике. Избранная ими позиция медиаторов между далеко разошедшимися ветвями традиции была в этом случае единственно возможной. Придание же натурфилософами реставрационистской окраски защищаемому ими идеалу гармонии, несомненно, свидетельствовало о понимании ими силы и перспектив социального мифа — проекции в будущее ценностей «утраченного времени», «золотого века».

Не менее очевидной была для них, впрочем, и необходимость преодоления слишком больших расхождений во взглядах на идеал, без чего едва ли можно было рассчитывать на объединение образованного меньшинства под знаменем новых гармо-

132 ///. Красота и уродство.


нии и порядка. Авторы ЛШ, безусловно, видели и понимали, что, несмотря на очевидную усталость всех от бесконечной войны и всеобщее стремление к миру, классика и контрклассика упорно защищают противоположные взгляды на то, что есть для человека подлинная красота и. гармония, причем единственная польза, которую могут извлечь для себя из этого спора натурфилософы, та, что идеал обе стороны именуют одним и тем же словом — дао. Это обстоятельство и было с успехом использовано авторами теории космического резонанса, хотя для них, как и вообще для городской элиты предымперии, вполне очевидным было, что кроме звуковой оболочки у дао классиков и контрклассиков осталось мало общего и во многих случаях «мастера» и «ученые» говорят чуть ли не на разных языках. Настоящей панацеей в такой ситуации должен был казаться гармонический эфир и музыкальная модель космоса, равно охватывающая как интимно-физиологические, так и публично-государственные аспекты существования индивида—будущего подданного империи.

Проблема гармонии ставилась тем самым в центр натурфилософской проблематики,—с точки зрения авторов ЛШ, ею охватывались и примирялись любые противоположности, рождающиеся из целостности предбытия, первоначального единства—тай и. Стремление к первоначальному, долженствующее, как полагала протонаука, быть естественной реакцией всего явленного на нарушение его предбытийного статуса—темноты-безмолвия, внедрено во всякую вещь самим ее происхождением-природой, составляет ее подлинное предназначение-судьбу. Примирение с судьбой, «следование» ей (шунь), есть исполнение закона-принципа управляющего миром демиурга-дао, «противление» судьбе (ни)— мятеж, восстание против разумно-оптимальной нормы-здоровья Системы, т. е. безумие.

Антропоцентричность модели мира, предложенной авторами ЛШ, делает такой бунт восстанием человека против самого себя, попыткой выйти за пределы очерченного небом-природой Круга—среды обитания, вне которой неизбежна гибель. Очевидная ненормальность этого состояния—выхода из самого себя—не делает, тем не менее, малораспространенными среди представителей человечества попытки такого рода, и авторы ЛШ не упускают из поля зрения это обстоятельство: их гармонический эфир допускает различные телесные и душевные недуги и только в больших пространственно-временных масштабах надежно стабилизирует умонастроение людей, этос43.

Но, разумеется, в космосе должна господствовать норма, мера, и различные диковины лишь указывают пределы, границы, из которых не должно выходить человеческое существо, тем более—подданный империи. Авторы ЛШ стремятся обосновать


133 Рассудок, чувство, мера

этот взгляд на вещи прежде всего эстетически: для них существенно показать, что отклонения от «средних значений», статистической нормы, не просто пагубны: они и уродливы. Само уродство, аномалия, предостерегает — здесь человек у опасной черты, за которой — запрет или, в лучшем случае, неизвестность. Телесное, умственное или нравственное уродство—это всегда болезнь, и все искусство и умение мудреца должно быть употреблено на то, чтобы вернуть человеку, обществу и миру его главное, всеопределяющее качество—красоту.



Каталог: archive
archive -> Физкультура и спорт issn 2071-8950 Физкультура
archive -> Этика дискурса сформировалась в значительной степени под влиянием «прагматического поворота» и аналитической дискуссии в европейской философии XX века
archive -> Темы контрольных работ по курсу «история античной философии»
archive -> Лекции 4 часов, семинары 16 часов, сам работа часов, экзамен. Тема Парадигмы и концепции в философии науки
archive -> Бюллетень медицинских Интернет-конференций, 2017
archive -> Конференция «Ломоносов 2017» Секция «Психология современной семьи»
archive -> Первая глава «Виртуальность современного общества: история и современность» состоит из двух параграфов, в которых
archive -> В. И. Игнатьев, докт филос наук, профессор кафедры социологии Новоси- бирского государственного технического университета (нгту), А. Н. Степанова
archive -> На Ученом Совете философского факультета


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   55


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница