Игнатович В



Скачать 346.22 Kb.
страница1/4
Дата27.04.2018
Размер346.22 Kb.
  1   2   3   4

Физики, читайте Герцена!
Игнатович В.Н.
Журнал «Марксизм и современность», 2005, № 1–2, стр.108–115.

Умным материалистам известно, что «точное представление о вселенной, о ее развитии и развитии человечества, равно как и об отражении этого развития в головах людей, может быть получено только диалектическим путем» [1. – С. 22], что постоянное движение науки (в том числе и естествознания) к объективной истине может гарантировать только применение материалистической диалектики («идя по пути Марксовой теории, мы будем приближаться к объективной истине все больше и больше (никогда не исчерпывая ее); идя же по всякому другому пути, мы не можем прийти ни к чему другому, кроме путаницы и лжи» [8. – С.146]), что материалистическая диалектика уже в конце XIX века стала «абсолютной необходимостью для естествознания» [2. – С. 520]. Соответственно, всякий, кто сегодня желает действительно развивать теоретическое естествознание, «должен быть современным материалистом, сознательным сторонником того материализма, который представлен Марксом, то есть должен быть диалектическим материалистом» [9. – с.29-30]. Но чтобы стать диалектическим материалистом, нужно изучить материалистическую диалектику и научиться ее применять.

Однако сегодня, когда правящий класс тратит огромные ресурсы на то, чтобы отучить людей мыслить, не только изучить материалистическую диалектику – диалектический материализм, – но и ознакомиться с ним непросто. И в этом отношении – как пособие для предварительного знакомства с диалектическим материализмом – огромную ценность представляет ряд философских сочинений А.И. Герцена, в первую очередь – «Письма об изучении природы» [13].

«Герцен, – писал В.И. Ленин, – вплотную подошел к диалектическому материализму…» 1  [9. – С. 256]. Причем так плотно, что по поводу «Писем об изучении природы» Г.В. Плеханов высказался так: «Легко можно подумать, что они написаны не в начале 40-х годов, а во второй половине 70-х, и притом не Герценом, а Энгельсом. До такой степени мысли первого похожи на мысли второго» [17. – С. 703]. Таким образом, читая работы Герцена, можно знакомиться с идеями диалектического материализма 2. Да еще получать при этом эстетическое удовольствие. Ведь А.И. Герцен был не только глубоким мыслителем, но и замечательным русским писателем. Его «Письма об изучении природы» читаются, как художественное произведение.

Но главным в этом произведении является все-таки содержание, идеи, которые следовало бы освоить всем тем, кто занимается изучением природы, и в первую очередь – физикам.

В этих «Письмах», а также в ряде других произведений Герцена очень хорошо – возможно даже лучше, чем у других авторов – разъясняется значение философии для естествознания, даются ответы на вопросы: зачем физикам, которые не любят философствовать, которых не интересуют так называемые философские вопросы физики, нужна философия, и какая именно философия нужна?

Об отношениях философии и естествознания (естествоведения) Герцен писал так: «Друг к другу они питали ненависть 3; они выросли во взаимном недоверии; много предрассудков укоренилось с той и другой стороны; столько горьких слов пало, что при всём желании они не могут примириться до сих пор» [13. – С. 93].

«Между тем, – заявляет Герцен, – стало уясняться, что философия без естествоведения так же невозможна, как естествоведение без философии» [13. – С. 93]. Затем он подробно разъясняет эту мысль.

«Для того чтоб убедиться в последнем, взглянем на современное состояние физических наук. Оно представляется самым блестящим; о чём едва смели мечтать в конце прошлого столетия, то совершено или совершается перед нашими глазами. Органическая химия, геология, палеонтология, сравнительная анатомия распустились в наш век из небольших почек в огромные ветви, принесли плоды, превзошедшие самые смелые надежды… Сверх теоретических успехов, успехи физических наук имеют громкие доказательства вне кабинетов и академий; они окружили вместе с механикой каждый шаг нашей жизни открытиями и удобствами… Они подают средства отрешать руки человеческие от беспрерывной тяжкой работы.

Казалось бы, после этого естествоведению остаётся торжествовать свои победы и, в справедливом сознании великого совершённого, трудиться, спокойно ожидая будущих успехов; на деле не совсем так. Внимательный взгляд без большого напряжения увидит во всех областях естествоведения какую-то неловкость; им чего-то недостаёт, чего-то, не заменяемого обилием фактов; в истинах, ими раскрытых, есть недомолвка. Каждая отрасль естественных наук приводит постоянно к тяжёлому сознанию, что есть нечто неуловимое, непонятное в природе; что они, несмотря на многостороннее изучение своего предмета, узнали его почти, но не совсем, и именно в этом, недостающем чём-то, постоянно ускользающем, предвидится та отгадка, которая должна превратить в мысль и, следственно, усвоить человеку непокорную чуждость природы…» [13. – С. 93–95] 4.

«Ни один из великих естествоиспытателей не мог спокойно пренебрегать этой неполнотой своей науки; таинственное ignotum (неведомое (лат.). – Ред.) мучило их; они относили к одному недостатку фактических сведений неуловимость его. Мы думаем, что, сверх этого недостатка, им мешает всего более робкое и бессознательное употребление логических форм. Естествоиспытатели никак не хотят разобрать отношение знания к предмету, мышления к бытию, человека к природе; они под мышлением разумеют способность разлагать данное явление и потом сличать, наводить, располагать в порядке найденное и данное для них; критериум истины – вовсе не разум 5, а одна чувственная достоверность, в которую они верят; им мышление представляется действием чисто личным, совершенно внешним предмету. Они пренебрегают формой, методой, потому что знают их по схоластическим определениям. Они до того боятся систематики учения, что даже материализма не хотят как учения; им бы хотелось относиться к своему предмету совершенно эмпирически, страдательно, наблюдая его; само собой разумеется, что для мыслящего существа это так же невозможно, как организму принимать пищу, не претворяя её. Их мнимый эмпиризм всё же приводит к мышлению, но к мышлению, в котором метода произвольна и лична. Странное дело, – каждый физиолог очень хорошо знает важность формы и её развития, знает, что содержание только при известной форме оживает стройным организмом, – и ни одному не пришло в голову, что метода в науке вовсе не есть дело личного вкуса или какого-нибудь внешнего удобства, что она, сверх своих формальных значений, есть самое развитие содержания, – эмбриология истины, если хотите.

…Идеализм собственно для естествоведения ничего не сделал... Позвольте оговориться! Он разработал, он приготовил бесконечную форму для бесконечного содержания фактической науки; но она ещё не воспользовалась ею: это – дело будущего...» [13. – С. 96–97].

Изложенные в этих фрагментах основные идеи Герцена можно резюмировать так:

1) естествоиспытатели познали природу «почти, но не совсем»;

2) естествоиспытателям мешает бессознательное употребление логических форм, они пренебрегают формой, методом;

3) естествоведение невозможно без философии;

4) идеализм (а точнее, немецкая классическая (идеалистическая) философия) разработал бесконечную форму для бесконечного содержания фактической науки;

5) в будущем наука должна воспользоваться этой формой.

Эти идеи остаются актуальными и сегодня. Основной здесь является мысль о том, что истинное познание требует определенных (соответствующих, истинных) логических форм – диалектических, диалектико-материалистических.

Важность логических форм для истинного познания природы подчеркивали и основоположники марксизма-ленинизма, величайшие мыслители Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Владимир Ильич Ленин.

В.И. Ленин писал: «Познание есть отражение человеком природы. Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов еtс., каковые понятия, законы еtс. (мышление, наука = «логическая идея») и охватывают условно, приблизительно универсальную закономерность вечно движущейся и развивающейся природы. Тут действительно, объективно три члена: 1) природа; 2) познание человека, = мозг человека (как высший продукт той же природы) и 3) форма отражения природы в познании человека, эта форма и есть понятия, законы, категории еtс.» [10. – С. 163-164].

В этих словах предельно кратко изложена суть теории познания диалектического материализма, которая – в противоположность метафизическому материализму – огромное внимание уделяет формам отражения, подчеркивает, что истинное познание возможно при использовании истинных логических форм. Подчеркивая значение логических форм, Ленин назвал формы отражения природы в познании человека (понятия, законы, категории еtс.) «третьим членом познания».

Фридрих Энгельс тоже неоднократно подчеркивал значение форм мышления для истинного познания. Например, в дополнение к «Анти-Дюрингу» он написал заметку «О прообразах математического бесконечного в действительном мире», которая начинается словами: «Над всем нашим теоретическим мышлением господствует с абсолютной силой тот факт, что наше субъективное мышление и объективный мир подчинены одним и тем же законам и что поэтому они не могут противоречить друг другу в своих результатах, а должны согласоваться между собой. Факт этот является бессознательной и безусловной предпосылкой нашего теоретического мышления. Материализм XVIII века вследствие своего по существу метафизического характера исследовал эту предпосылку только со стороны ее содержания. Он ограничился доказательством того, что содержание всякого мышления и знания должно происходить из чувственного опыта… Только новейшая идеалистическая, но вместе с тем и диалектическая философия – в особенности Гегель – исследовала эту предпосылку также и со стороны формы. Несмотря на бесчисленные произвольные построения и фантастические выдумки, которые здесь выступают перед нами; несмотря на идеалистическую, на голову поставленную форму ее результата – единства мышления и бытия, – нельзя отрицать того, что эта философия доказала на множестве примеров, взятых из самых разнообразных областей, аналогию между процессами мышления и процессами природы и истории – и обратно – и господство одинаковых законов для всех этих процессов» [2. – С. 581].

«…Именно диалектика является для современного естествознания наиболее важной формой мышления, ибо только она представляет аналог и тем самым метод объяснения для происходящих в природе процессов развития, для всеобщих связей природы, для переходов от одной области исследования к другой» [2. – С. 366].

«Какую бы позу ни принимали естествоиспытатели, над ними властвует философия. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы над ними властвовала какая-нибудь скверная модная философия, или же они желают руководствоваться такой формой теоретического мышления, которая основывается на знакомстве с историей мышления и ее достижениями» [2. – С. 525].

Маркс выразился так: «Какие бы ни были недостатки в моих сочинениях, у них есть то достоинство, что они представляют собой художественное целое» [4. – С. 111-112]. То есть обращал особое внимание на форму своих произведений, на их построение, на способ изложения результатов исследований. Маркс писал так по праву, поскольку разработал метод восхождения от абстрактного к конкретному 6 – метод, позволяющий исследовать и создавать теорию самого сложного объекта познания – человеческого общества.

Приведем простой пример, иллюстрирующий значение логических форм для создания истинных теорий. Траекторию планеты Солнечной системы можно изобразить с помощью графика на плоскости, можно описать алгебраическим уравнением, а можно – системой дифференциальных уравнений. И только последняя форма позволила сделать выводы о существовании неизвестных планет, которые были затем открыты и названы Нептуном и Плутоном.

К сожалению, на протяжении последних десятилетий физики-теоретики не только не желают использовать логические формы, исследованные в диалектическом материализме (в частности, категории диалектического материализма), но в своей науке не придают должного значения развитию логических форм, в частности понятий. Поэтому и сегодня остаются актуальными следующие замечания А.И. Герцена.

«Факт, бросающийся с первого взгляда в физических науках, состоит в том, что естествоиспытатели только говорят, что они не выходят из эмпирии, а в сущности они почти никогда не остаются в ней; они выходят из пределов опытного ведения, не давая себе отчёта, что делают; бессознательно итти в деле наук невозможно, не сбившись с дороги; для того, чтоб действительно перейти пределы какого-либо логического момента, надобно, по крайней мере, понять, в чём именно ограниченность исчерпанной формы: ничто в свете не путает так понятий, как бессознательный выход из одного момента в другой. Пока естествоведение в самом деле остаётся в пределах эмпирии, оно превосходно дагерротипирует природу, оно переводит сущее, частное, феноменальное на всеобщий язык; это – подробный и не­обходимый кадастр недвижимого имения науки, это – ма­териал, способный на дальнейшее развитие, которое, однако, может очень долго не быть.… Собрание материалов, разбор, изучение их чрезвычайно важны; но масса сведений, не пережжённых мыслью, не удовлетворяют разуму. Факты и сведения представляют необходимые документы производимого следствия, – но суд и приговор впереди; он оснуётся на документах, но произнесёт своё. Факты, это – только скопление однородного материала, а не живой рост, как бы сумма частей ни была полна. Эмпирики, понимая это инстинктуально, переходят к рассудочным отвлечениям, думая ими уловить целое по частям; таким образом, они теряют предмет, сущий на самом деле, заменяя его отвлечениями, сущими только в уме… Но зачем же они (эмпирики, – В.И.) употребляют логические действия, не давая себе отчёта в их смысле? Они воображают, что если они переходят из эмпирии к объяснениям, то весь предмет у них цел и сохранен; в то время, как отвлечённые категории не имеют силы зачерпнуть его так, как он есть, рассудок, как гальванический снаряд, или вовсе не действует или действует, разлагая на две противоположности, – который бы результат его ни взяли» [13. – С. 101–103].

«Боязнь ввериться мышлению и невозможность знать без мышления отразилась в их (естествоиспытателей, – В.И.) теориях: они личны, шатки, неудовлетворительны; каждое новое открытие грозит разрушить их; они не могут развиваться, а заменяются новыми» [13. – С.109].

И это происходит потому, что естественнонаучные теории не имеют соответствующей – пригодной для развития – логической формы. Выше цитировалось высказывание Герцена о том, что «идеализм приготовил бесконечную форму для бесконечного содержания фактической науки». Именно использование этой бесконечной формы – подвижных логических форм (диалектических категорий), построение теории методом восхождения от абстрактного к конкретному, единство логического и исторического, позволяет создавать теории, которые можно развивать по мере необходимости, по мере появления новых фактов.

Герцен не был физиком. Но, будучи мыслителем высокой философской культуры, смог высказать ряд очень интересных критических замечаний по поводу физических теорий.

«Химия занимается больше делом, её предмет конкретнее, эмпиричнее; но физика отвлечённее по своим вопросам и потому она представляет торжество гипотетических объяснительных теорий (т. е. таких, о которых вперёд знают, что они – вздор). С самого начала в физике гибнет эмпирический предмет; являются одни общие свойства: материя, силы; потом вводятся какие-то внешние агенты: электричество, магнетизм и проч. 7, даже бедную теплоту попробовали олицетворить в теплотворе 8, – греческий антропоморфизм природы, только сухой, неизящный. А теория света? Две противоположные теории света, обе опровергаемые, обе признанные, потому что есть явления, которые объясняются по одной, а другие – по другой! 9 И как его не определяют: и жидкостью, и силой, и невесомым! Почему он жидкость, когда невесомый, – да такая лёгкая жидкость? Отчего же гранит не считать претяжёлой жидкостью? И что за жалкое определение невесомости! Свет, сверх того, и не пахучее? Сила – тоже не лучше! Почему не сказать: свет – действие10 На силу всё можно свести как на достаточную причину явлений. Отчего звука никто не называет ни жидкостью, ни силой (хотя Гассенди и толковал об атомах звука)? Отчего никто не называет очертания тела невесомой формой его? На это возразят, что форма присуща телу, звук – сотрясение воздуха. А разве кто-нибудь видел всё общество imponderabilium (невесомых – ред.) вне тел, так – самих по себе? – “Да это всё одни временные определения для того, чтобы как-нибудь не растеряться; мы сами этим теориям не придаём важности”. Очень хорошо, но ведь когда-нибудь надобно же и серьёзно заняться смыслом явлений; нельзя всё шутить; принимая для практический пользы неосновательные гипотезы, наконец, совершенно собьёмся с толку 11. Эта метода делает страшный вред учащимся, давая им слова вместо понятий, убивая в них вопрос ложным удовлетворением. “Что есть электричество?” – Невесомая жидкость. Не правда ли, что лучше было бы, если б ученик отвечал: – “не знаю”?..» [13. – С. 104–105].

Герцен дает хорошую характеристику особенностей мышления многих физиков, сохраняющую злободневность и сегодня:

«Цеховые учёные и философы приобретают известный круг понятий, известную рутину, из которой не могут выйти. Учениками ещё принимают они на веру основные начала и никогда не думают более об них: они уверены, что покончили с ними, что это – азбука, на которую смешно и не нужно обращать внимания. Из поколения в поколение передаются схоластические определения, разделения, термины и сбивают чистый и прямой смысл начинающего, закрывая ему надолго, – часто навсегда – возможность отделаться от них» [13. – С. 112].

Приведем два примера, подтверждающие истинность последнего утверждения.

Физики очень часто употребляют термин «энергия». Соответственно, можно предположить, что они понимают, что обозначает этот термин. Но если поспросить физика дать определение понятия «энергия», то, скорее всего, ли можно услышать примерно такое:

«Энергия… – общая количеств. мера движения и взаимодействия всех видов материи. Э. не возникает из ничего и не исчезает, она может только переходить из одной формы в другую… Понятие Э. связывает воедино все явления природы.

В соответствии с разл. формами движения материи рассматривают различные формы Э.: механич., внутр., эл.-магн., хим., ядерную и др.» [26. – С. 903].

Проанализировав эти суждения, можно обнаружить в них массу неувязок. Если энергия – общая количественная мера движения, то что должны означать выражения «энергия не возникает и не исчезает», «может только переходить из одной формы в другую», «различные формы энергии – механическая, внутренняя и т.п.». Что, общая количественная мера не исчезает, а лишь переходит из одной формы в другую? И что такое «различные формы» «общей количественной меры» – энергии?

Для философски грамотного человека вполне понятно, что в приведенном фрагменте смешивается два различных понятия – понятие движения (которое «не возникает и не исчезает», переходит (превращается) из одной формы в другую, существует в различных формах (есть механическое, химическое и др. формы движения) и понятие физической величины энергии – той меры движения, которая остается постоянной при взаимных превращений форм движения.

Когда же читаешь в том же словаре «Понятие Э. связывает воедино все явления природы» [26. – С. 903], то приходишь к выводу, что это предложение не читал ни автор, ни редактор. «Понятие связывает явления»! По-видимому, автор хотел сказать, что понятие энергии отражает всеобщую связь явлений, но не смог, т.к. в свое время не научился грамотно употреблять категории диалектического материализма.

В том же «Физическом энциклопедическом словаре» о работе сказано так: «Работа силы, мера действия силы, зависящая от численной величины и направления силы и от перемещения точки ее приложения» [26. – С. 600]. Далее описывается способ вычисления величины работы силы, приводятся соответствующие формулы. Затем утверждается: «Р. в термодинамике – обобщение понятия «Р. в механике»… Р. термодинамич. системы над внешними телами заключается в изменении состояния этих тел и определяется количеством энергии, передаваемой системой внеш. телам при изменении внеш. параметров системы» [26. – С. 600].

Вдумаемся в эти, так сказать, определения. Из первого следует, что работа силы – это мера действия силы, т.е. некая физическая величина. Тогда как понимать выражение «работа термодинамической системы над внешними телами заключается в изменении состояния этих тел»? Можно ли считать понятие «работа термодинамической системы» обобщением понятия «работа силы»? Неужели понятие термодинамической системы является обобщением понятия силы?

Но если почитать предварительно «Диалектику природы» Энгельса, в частности статью «Мера движения. – Работа» 12, и проанализировать содержание понятия работы в физике, то можно заметить, что здесь, как и в случае определения энергии, смешиваются два понятия: работа – процесс, при котором происходит не только изменение состояния термодинамической системы или положения тела при механическом перемещении, но и превращение движения из одной формы в другую, и работа – физическая величина, характеризующая количественно превращение форм движения, величина, равная количеству движения, изменившего форму 13 (в механике – произведению силы на расстояние).

Герцен замечает:

«…Совершенная отрезанность естествоведения и философии часто заставляет целые годы трудиться для того, чтоб приблизительно открыть закон, давно известный в другой сфере, разрешить сомнение, давно разрешённое: труд и усилие тратятся для того, чтоб во второй раз открыть Америку, – для того, чтоб проложить тропинку там, где есть железная дорога» [13. – С.113].

Эти слова очень актуальны для ХХ века, когда физики сами стали открывать то, что философам было известно сотни лет, а открыв, гордо начали провозглашать как новые положения и принципы то, что в философии давно устарело, поучая при этом философов.

Дуализм, преодоленный уже Гегелем, затем был открыт Нильсом Бором, назван принципом дополнительности и считается одним из важнейших методологических принципов современной теоретической физики.

Со второй половины ХХ в. физики стали часто писать, что живые организмы – открытые системы, что их особенностью является обмен веществом и энергией с окружающей средой. А ведь об этом давно писал Ф. Энгельс: «Жизнь есть способ существования белковых тел, существенным моментом которого является постоянный обмен веществ с окружающей их внешней природой» [2. – С. 616].

И.Р. Пригожин написал, что «мы приходим к новому взгляду на роль материи во Вселенной. Материя – более не пассивная субстанция.., ей также свойственна спонтанная активность» [27. – С. 50]. Если бы он изучал Энгельса, то мог бы прочитать: «Движение есть способ существования материи. Нигде и никогда не бывало и не может быть материи без движения… Материя без движения так же немыслима, как и движение без материи» [1. – С. 59], и смог бы открыть не то, что было известно Энгельсу, а что-то действительно новое.

Перечень такого рода примеров можно продолжать.

Образно и в то же время очень точно пишет Герцен о взаимоотношениях философии и естествознания: «Наука одна: двух наук нет, как нет двух вселенных; спокон века сравнивали науки с ветвящимся деревом; сходство чрезвычайно верное: каждая ветвь дерева, даже каждая почка имеет свою относительную самобытность, их можно принять за особые растения; но совокупность их принадлежит одному целому, живому растению этих растений – дереву; отнимите ветви – останется мёртвый пень, отнимите ствол – ветви распадутся. Все отрасли ведения имеют самобытность, замкнутость, но в них непременно вошло нечто данное, вперёд идущее, не ими узаконенное; они – собственно, органы, принадлежащие одному существу… Вот этого-то органического соотношения между фактическими науками и философией нет в сознании некоторых эпох, и тогда философия погрязает в абстракциях, а положительные науки теряются в бездне фактов. Такая ограниченность рано или поздно должна найти выход: эмпирия перестанет бояться мысли; мысль, в свою очередь, не будет пятиться от неподвижной чуждости мира явлений; тогда только вполне победится вне сущий предмет, ибо ни отвлечённая метафизика, ни частные науки не могут с ним совладеть: одна спекулятивная философия, выращенная на эмпирии, – страшный горн, перед огнём которого ничто не устоит» [13. – С. 100–101].

Обратим внимание на последнее высказывание: спекулятивная философия, выращенная на эмпирии, – это не что иное, как материалистическая диалектика! (Спекулятивной Гегель называл разумную философию, которая включает в себя диалектику). Русские должны гордиться: в 1844 г. А.И. Герцен независимо от Маркса и Энгельса провозгласил необходимость материалистической диалектики для естествознания! 14 

«Наука – живой организм… Разум, действуя нормально, развивает самопознание; обогащаясь сведениями, он открывает в себе 15  то идеальное средоточие, к которому всё отнесено, ту бесконечную форму, которая всё приобретённое употребит на пластическое самовыполнение... Этот разум, эта сущая истина, это развивающееся самопознание, – назовите его философией, логикой, наукой или просто человеческим мышлением, спекулятивной эмпирией, или как хотите 16, – беспрерывно превращает данное эмпирическое в ясную, светлую мысль, усваивает себе всё сущее, раскрывая идею его. У человека для понимания нет иных категорий, кроме категорий разума; частные науки, враждуя против логики, дерутся её орудиями, даже переносят ошибки формальной логики к себе!» [13. – С. 110-111].

Последняя мысль перекликается с рассуждением Энгельса: «Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические категории, а эти категории они некритически заимствуют либо из обыденного общего сознания так называемых образованных людей, над которым господствуют остатки давно умерших философских систем, либо из крох прослушанных в обязательном порядке университетских курсов по философии (которые представляют собой не только отрывочные взгляды, но и мешанину из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части к самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений, – то в итоге они все-таки оказываются в подчинении у философии, но, к сожалению, по большей части самой скверной, и те, кто больше всех ругает философию, являются рабами как раз наихудших вульгаризированных остатков наихудших философских учений» [2. – С. 524-525].

Герцен предсказывает:

«Странное положение естественных наук относительно мышления долго продолжиться не может: они до того богатеют фактами, что нехотя взгляд их делается яснее и яснее. Они неминуемо должны, наконец, будут откровенно и не шутя решить вопрос об отношении мышления к бытию, естествоведения к философии и громко высказать возможность или невозможность ведения истины, признать, что голова человека так устроена, что ей только мерещится истина, кажется такою, что она не может вполне знать или знает только субъективно, что, следственно, знание человеческое – какое-то родовое безумие, и тогда с Секстом-эмпириком должно сложить руки и, хладнокровно улыбаясь, сказать: “какой вздор всё это!” – или понять всё отталкивающее такого взгляда, понять, что разумение человека – не вне природы, а есть разумение природы о себе, что его разум есть разум в самом деле единый, истинный, так, как всё в природе истинно и действительно в разных степенях, и что, наконец, законы мышления – сознанные законы бытия, что, следственно, мысль нисколько не теснит бытия, а освобождает его; что человек не потому раскрывает во всём свой разум, что он умен и вносит свой ум всюду, а напротив, умен оттого, что всё умно; сознав это, придётся отбросить нелепый антагонизм с философией» [13. – С. 111].

Обратите внимание на выражение «вопрос об отношении мышления к бытию».

Вопрос об отношении мышления к бытию в марксизме называется основным вопросом философии.

“Великий основной вопрос всей, в особенности новейшей, философии есть вопрос об отношении мышления к бытию” [3. – С. 282], «о том, чтó является первичным: дух или природа» [там же. – С. 283]. “Философы разделились на два больших лагеря сообразно тому, как отвечали они на этот вопрос. Те, которые утверждали, что дух существовал прежде природы, и которые, следовательно, в конечном счете, так или иначе признавали сотворение мира, – а у философов, например у Гегеля, сотворение мира принимает нередко еще более запутанный и нелепый вид, чем в христианстве, – составили идеалистический лагерь. Те же, которые основным началом считали природу, примкнули к различным школам материализма” [там же].

Разного рода позитивисты, которых среди физиков в ХХ в. развелось предостаточно, отрицают существование основного вопроса философии. Когда в СССР началась подготовка реставрации капитализма (так называемая перестройка) в новом учебнике философии, где начался переход от марксистской философии к антимарксистской, сказано: «Изучающим философию, а порой и тем, кто профессионально работает в данной области, бывает нелегко понять, почему и в каком именно смысле вопрос о соотношении материального и духовного является для философии основным и так ли это на самом деле. Философия существует более двух с половиной тысяч лет, и в течение долгого времени этот вопрос ни прямо, ни косвенно, как правило, не ставился философами» [28. – С. 43].

Почитали бы Герцена, который до Энгельса написал «вопрос об отношении мышления к бытию» и высказал материалистическое решение этого вопроса!

Замечательное рассуждение об отношении мышления и бытия Герцен записал в дневнике 29 июня 1844 года.

«Дух, мысль – результаты материи и истории. Полагая началом чистое мышление, фил. впадает в абстракции, восполняемые невозможностью держаться в них; конкретное представление беспрерывно присуще; нам мучительно и тоскливо в сфере абстракций, – и срываемся беспрерывно в другую. Фил. хочет быть отдельной наукой мышления und darum zugleich Wissenschaft der Welt, weil die Gesetze des Denkens dieselben seien mit den Weltgesetzen; dies muss zunächst umgekehrt werden: das Denken ist nicht Anderes als die Welt selbst, wie sie von sich weiss, das Denken ist die Welt, die als Mensch sich selbst klar wird. (И потому в то же время – наукой о мире, ибо законы мышления тожественны с законами мира. Это нужно, собственно говоря, выразить обратно: мышление есть не что иное, как самый мир, как он сам себя сознаёт, мышление есть мир, который в человеке выясняется самому себе 17 (нем.). – Ред.) А потому нельзя наукою мышления начинать и из неё выводить природу. Фил. не отдельная наука: на место её должно быть соединение всех ныне разрозненных наук» [15. – С. 301].

«Но вопрос об отношении мышления к бытию имеет еще и другую сторону: как относятся наши мысли об окружающем нас мире к самому этому миру? В состоянии ли наше мышление познавать действительный мир, можем ли мы в наших представлениях и понятиях о действительном мире составлять верное отражение действительности?» [3. – С. 283].

Материалистическое решение основного вопроса философии утверждает познаваемость мира и отрицает агностицизм. Герцен тоже критикует агностицизм.

«Откуда и как могло бы явиться сознание внешнее природе и, следственно, чуждое предмету? Человек – не вне природы и только относительно противоположен ей, а не в самом деле; если бы природа действительно противоречила разуму, всё материальное было бы нелепо, нецелесообразно. Мы привыкли человеческий мир отделять каменной стеной от мира природы; это несправедливо» [13. – С. 127].

И чуть ниже: «Все стремления и усилия природы завершаются человеком; к нему они стремятся, в него впадают они, как в океан. Что может быть смелее предположения, что последний вывод, венчающий всё развитие природы, – человеческое сознание – в разногласии с ней? Всё в мире стройно, согласно, целесообразно, – одна мысль наша сама по себе, какая-то блуждающая комета, ни к чему не отнесённая болезнь мозга!» [13. – С. 127].

В полном соответствии с принципами диалектико-материалистической теории познания, Герцен утверждал: «…для того, чтобы понять современное состояние мысли, вернейший путь – вспомнить, как человечество дошло до него…» [13. – С. 130]. А также категорически заявлял: «Ничего не может быть ошибочнее, как отбрасывать прошедшее, служившее для достижения настоящего, будто это развитие – внешняя подмостка, лишённая всякого внутреннего достоинства» [13. – С. 129].

Между тем, такого рода отбрасывание – обычное дело в современных курсах физики. Например, в самом начале первого параграфа первой главы книги «Теория поля» Ландау и Лившица провозглашается: «Опыт показывает, что имеет место так называемый принцип относительности. Согласно этому принципу все законы природы одинаковы во всех инерциальных системах отсчета» [29. – С. 9]. Неудивительно, что среди изучавших такого рода курсы имеется масса тех (Герцен называл их «мухаметдане в науке 18» [14. – С.13]), кто при каждом удобном случае провозглашают: «Разумеется, никто и ничто не только не опровергнет, но и не поколеблет теорию относительности и квантовую механику – эти основы современной физики» [30. – С. 340]. И не только провозглашают, но и делают все возможное для того, чтобы никто не посмел поколебать их любимые теории, чем существенно замедляют развитие науки.

Известно, что В.И. Ленин назвал немецкую классическую философию одним из источников марксизма (т.е. диалектического материализма) [12]. Высокие оценки гегелевской философии давали Маркс и Энгельс. Герцен тоже по достоинству оценивал гегелевскую философию.

«Первый пример наукообразного изложения естествоведения представляет гегелева “Энциклопедия”» [13. – С. 119]. Обратим внимание на два момента. По мнению Герцена, в гегелевской «Энциклопедии» изложена не философия естествознания (естествоведения), как могли бы написать сегодня, не философские вопросы естествознания, как писали лет 20–40 назад, а естествознание (естествоведение). Кстати, Энгельс тоже заметил, что у Гегеля «синтез наук о природе и их рациональная группировка представляют собой большее дело, чем все материалистические глупости, вместе взятые 19» [2. – С. 520].

Герцен также указывал на ограниченность философии Гегеля.

«Гегель начинает с отвлечённых сфер для того, чтобы дойти до конкретных; но отвлечённые сферы предполагают конкретное, от которого они отвлечены. Он развивает безусловную идею и, развив её до самопознания, заставляет её раскрыться временным бытием; но оно уже сделалось ненужным, ибо помимо его совершён тот подвиг, к которому временное назначалось. Он раскрыл, что природа, что жизнь развивается по законам логики; он фаза в фазу проследил этот параллелизм 20, – и это уж не шеллинговы общие замечания, рапсодические, не связанные, а целая система, стройная, глубокомысленная, резанная на меди, где в каждом ударе отпечатлелась гигантская сила. Но Гегель хотел природу и историю как прикладную логику, а не логику как отвлечённую разумность природы и истории. Вот причины, почему эмпирическая наука осталась так же хладнокровно глуха к энциклопедии Гегеля, как к диссертациям Шеллинга» [13. – С. 120].

Вызывает восхищение, как точно Герцен определил место философии Гегеля в истории человеческой мысли. «Гегель поставил мышление на той высоте, что нет возможности после него сделать шаг, не оставив совершенно за собой идеализма; но этот шаг не сделан…» [13. – С. 121]. В этих словах содержится и предвидение: в том же 1844 году, когда писались эти слова, этот шаг от Гегеля к материализму – создавая диалектический материализм – делали Маркс и Энгельс.



Интересно, что Герцен задолго до Энгельса употребил понятие «диалектика физического мира», эквивалентное понятию «диалектика природы».

«Жизнь природы – беспрерывное развитие, развитие отвлечённого простого, неполного, стихийного в конкретное полное, сложное, развитие зародыша расчленением всего заключающегося в его понятии 21, и всегдашнее домогательство вести это развитие до возможно полного соответствия формы содержанию, это – диалектика физического мира» [13. – С. 127].

Идеалист Н.А. Бердяев почти сто лет спустя написал: «Диалектический материализм есть нелепое словосочетание. …Диалектика может быть присуща лишь мысли и духу, а не материи» [31. – С. 122], (см. там же с.96). Сопоставляя эти декларации с высказываниями Герцена, можно получить представление о мере невежества и философской невинности одного из столпов современной русской философии.

Но высказывание Бердяева – не предел глупости и самонадеянности, присущих антимарксистам. В 1950-е гг. известный югославский ревизионист М. Джилас напишет в книге «Несовершенное общество»: «…В истории человеческой мысли трудно найти большую бессмысленность, чем марксистское учение о диалектике природы…» [32. – С. 417], что, в общем, неудивительно, поскольку в этой же книге он очень уважительно цитирует буржуазных философов Ж.П. Сартра и Б. Рассела.

А вот замечательные высказывания Герцена, над которыми следовало бы серьезно поразмыслить представителям различных наук.


Каталог: veinik -> articles
articles -> Материя, вещество, поле, эфир
articles -> Сдано в печать Л
articles -> Основной вопрос философии: миф или реальность
articles -> Гаузер Эрих Генрихович [Разум в живой природе, 2003]
articles -> Как соотносятся постулаты веры эволюционизма и креационизма
articles -> Взлет и падение Эйнштейна
articles -> Структура пространства
articles -> Концепции пространства и времени
articles -> Субстанциональная интерпретация концепции времени Н
articles -> Квантовая механика: плод незрелых размышлений


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница