И. В. Кондаков. Взгляд на историю русской культуры в целом



страница1/5
Дата28.07.2018
Размер0.85 Mb.
ТипЗакон
  1   2   3   4   5


И.В. Кондаков. Взгляд на историю русской культуры в целом.

Более чем тысячелетний исторический путь русской культуры как бы сам напрашивается на обобщающие формулы. Как бы ни отличались друг от друга относительно законченные и замкнутые в себе периоды российского культурно-исторического опыта, между ними есть нечто общее.

Общее, повторяющееся в истории национальной культуры – это именно то, что составляет основу традиций. Культурно-исторической преемственности и национального менталитета культуры, что определяет единство национальной культуры на всех этапах и фазах её становления и развития как ценностно-смыслового единства.

В российской истории легко прослеживается её «пульсирующий» характер. Периоды невыносимого социального давления, «сжатия», централизации (в формах государственного деспотизма и терроризма, безудержного насилия, выступающего как средство тотального «порядка») сменяются периодами «разрежения», расслабления, превалирования центробежных тенденций, распада государственной целостности и социокультурного единства.

Исторически сложившийся на протяжении тысячелетней истории России, с её постоянными «взрывами», «ломками». «скачками» и «перерывами постепенности», менталитет русской культуры отличается особой, можно даже сказать принципиальной противоречивостью, двойственностью, амбивалентностью. Это противоречивое единство культуры, не имеющей «середины» и тяготеющей ко всем взаимоисключающим крайностям, с одной стороны предопределило глубоко укоренённую социокультурную нестабильность, непредсказуемость развития событий («эффект маятника»). С другой стороны, именно такая «двусоставность» каждого значимого явления русской культуры и российской цивилизации и самого культурного «ядра» России открывает перед русской культурой неисчерпаемые возможности гибкого и почти мгновенного приспособления к резким, почти взаимоисключающим изменениям.

Тысячелетняя история русской культуры убедительно свидетельствует: сущность национального менталитета русской культуры заключается именно в двусоставности её ядра, являющего собой буквальное «единство противоположностей» или, точнее – «раздвоение единого».

Как указывает в своей работе «Россия: критика исторического опыта» М. 1991. А.С. Ахиезер, одна из основных проблем самобытности России – господство инверсионной логики. Инверсия – это мгновенный переход от одной крайности к другой в рамках биполярных оппозиций («день-ночь», «правда-ложь», «добро-зло»). Каждое явление в этой логике – «оборотень» т.е. способно повернуться своей противоположной стороной (из добра стать злом, из человека зверем, демоном и т.п.). При этом отказ от одного полюса мыслится как победа противоположного – «разрушение есть созидание».

Инверсионная логика имеет место тогда, когда в явлении не выделяются отдельные элементы, а оперируют готовыми культурными образцами, стереотипами (образно говоря, когда пытаются играть на рояле в боксёрских перчатках т.е. колотить по клавишам всей пятернёй или кулаком). Такое мышление ориентировано прежде всего на использование уже сложившегося и устоявшегося исторического опыта, на синтезирование в единое целое того, что уже есть, а не вырабатывание чего-то своего собственного. В этом случае мессианство – это мгновенный переворот, новое осмысление, понимание того, что уже существует.

Раскол – как особое, длительно существующее состояние вытекает из незавершённости процесса. Россия постоянно находится в состоянии переходного периода (у России всегда тяжёлые годы). Прообразом здесь является жизнь человека как переходный период от рождения к смерти, сопряжённый с преодолением трудностей.

Раскол вытекает из постоянно существующего состояния как сосуществования в рамках одной культуры по крайней мере двух субкультур. В рамках этих субкультур поддерживаются разные ценности, сформулировано разное представление о человеке, нормах жизни, требованиях к обществу. То, что для одной субкультуры выступает как норма, для другой является патологией. Это не только ведёт к повышенной социальной напряжённости между социальными группами, но и в целом повышает скрытую психологическую тревожность в обществе. Таким образом, противоречивые ориентации дезорганизуют деятельность, планы, отношения людей. Фигурально одна рука не знает, что делает другая. Дезорганизацией оказывается пронизана мысль и деятельность самой личности. Раскол открывает себя в каждой клеточке общества (как в голограмме – часть является уменьшенной копией целого). Раскол заставляет общество шарахаться из стороны в сторону, обрекая его на постоянное воспроизводство разрухи.

Раскол – это то, что постоянно грозит конфликтом, что вынуждает к постоянной борьбе с самим собой. Эта борьба обессиливает и препятствует целенаправленному действию. В конечном итоге раскол поддерживает стагнацию в обществе т.е. каждая из расколотых частей не видит культурной ценности в своей противоположности и пытается её отринуть, «достроить» общественное целое на основе собственных ценностей.

Вследствие раскола становятся двусмысленными все усилия, направленные на модернизацию общества. двоятся и превращаются в фикции социальные институты. Их названия не соответствуют сути. Поэтому содержание деятельности этих институтов всё время ускользает от людей, которые пытаются их изменить и улучшить.

Расколотое общество не понимает само себя и несёт расколотую правду, расколотую культуру, расколотые социальные отношения. Субъект расколотого общества – расколотая личность пытается «прыжком» оказаться впереди модернизированных обществе (стать впереди планеты всей), но реально отбрасывается назад в архаику.

Двусмысленными становятся реформы. Они представляют собой сплав либеральной и традиционной культур. Либеральная – ориентация на будущее, жить в будущем так, как я мечтаю в настоящем. Традиционная – ориентация на прошлое – жить в будущем так, как жили предки в прошлом «золотое было времечко». Получается синтез – жить в будущем так, как мечтали, (а не жили в действительности) предки. (Исполнить заветные мечты предков. Утопия).

Отсюда происходят такие характерные свойства русской культуры, как её самокритичность, способность к самоотрицанию, острота и резкость дискуссий по коренным мировоззренческим и более частным культурным вопросам. Отсюда готовность русской культуры и общественной жизни к всякого рода конфронтациям и расколам, начиная с религиозного и политического и кончая литературным. При этом проявляется потребность в преодолении раскола, стремление к «всеединству», как правило утопическому, несбыточному, но при этом очень желательному и идеальному.

Однако при этом важна не только извечная раскол российского общества и русской культуры (на радикалов и консерваторов, реформаторов и фундаменталистов, государственников и анархистов и т.п.) сколько стремление к единству – к «соборности», всеобщему взаимопониманию, коллективной солидарности и даже единомыслию (консенсусу). Причём всё это в предельных, почти вселенских масштабах. Отсюда берёт начало знаменитая «всемирная отзывчивость» русской культуры, её «пролетарский интернационализм». Её мессианские притязания на «всемирность», универсальность. Всё это не исключает её одержимости 2русской идеей» - национального избранничества, высшего предназначения, глобальной миссии всеобщего освобождения и спасения.

Однако идеи «Москвы – третьего Рима». «третьего Интернационала», «мировой революции», «армии-освободительницы», «СССР-оплота мира» и т.п. вселенские утопические проекты, рождённые русской культурой, были лишь внешней «имперской» стороной объединяющих тенденций русской культуры.

Можно сказать, что силы притяжения, интеграции в недрах русской культуры на всех этапах её развития постоянно преобладали над силами распада. Сама по себе острота борьбы детерминировала мощную потребность в единстве, пусть и выражающемся в идеальных, утопических формах.

Иррациональные мотивы веры, надежды, любви, всеобщего спасения, мессианства, «светлого будущего» нередко выступали на первый план культуры, преобладая над рациональными критериями научности, объективности – в формах «долженствования». «грядущей гармонии». «равенства, братства и счастья». «рая на земле».

Постоянная незавершённость разнообразных социокультурных процессов – начатых, но не доведённых до конца или замороженных реформ, радикальных общественных преобразований, просветительских начинаний – порождала неугасающее стремление хотя бы в мечте, хотя бы в утопическом проекте или в фантазии преодолеть накопившиеся противоречия, разрешить нерешённые проблемы, «достроить» незавершённое здание русской культуры и российской цивилизации, как бы «застрявшей» в своём развитии на полпути. Утопизм русской культуры стал своеобразным элементом самой её становящейся, но незаконченной «архитектуры», средством компенсации нереализованных её потенциальных возможностей, способом восстановления её целостности, если не в реальности, то в идеале, в творческом воображении.

Внешними механизмами поддержания единства и целостности русской культуры были: самодержавие и разветвлённый институт государственной бюрократии, централизованный институт православной церкви, господство крепостничества во всех сферах, всесильность тайной полиции, бдительность политической и духовной цензуры.

Внутренними механизмами поддержания единства были: православная вера (ортодоксия), идеал просвещённого абсолютизма, тайные общества, разночинная русская интеллигенция, претендующая на роль всеобщего посредника между народом и властью, между культурой и властью, между искусством и действительностью, между верой и неверием.

История русской культуры предстаёт как ценностно-смысловое единство, чреватое опасностью раскола, конфронтацией важнейших своих составляющих, а потому постоянно компенсирующее свою потенциальную нестабильность мощными интегративными социокультурными факторами.

Анализ современной социокультурной ситуации в России и ретроспективный взгляд на всю историю отечественной культуры в целом показывают, что корень практически всех явлений и процессов в русской культуре ХХ в. так или иначе связан с тоталитаризмом, его истоками и последствиями. Более того, многие явления истории русской культуры многовековой давности прямо или косвенно предвосхищают тоталитаризм как явление культуры и тип цивилизации. (Три признака тоталитаризма:



  1. Монополия на власть и истину – прав тот, у кого власть. «Государь – помазанник божий, царь православный». Отсутствие законной оппозиции. Кто не согласен с властью, тот враг и должен либо сдаться, либо быть уничтожен.

  2. Отсутствие разделения властей: законодательной, исполнительной, судебной. Исполнительная власть сама пишет законы, и сама же осуществляет правосудие, т.е. объединяет в одном лице и обвинителя (с адвокатом), и судью, и палача. (Это напоминает позицию господина по отношению к бесправному рабу, либо позицию солдата, который вершит правосудие по отношению к врагу на поле боя и имеет полное право на его смертную казнь, убийство).

  3. Контроль за действиями и мыслями. требование доказательств верности и абсолютной слепой веры, готовности без рассуждений исполнить любой приказ власти (поскольку она всегда права).

Здесь и феномен русского самодержавия, и явление крепостничества (отсутствие личной свободы и личного достоинства) и российский православный фундаментализм и имперский комплекс России, и фанатизм в борьбе с инакомыслием. Самое главное – это стремление к целостному, нерасчленённому взгляду на мир, свойственное русской культуре и её представителям, - справедливо охарактеризованное Н. Бердяевым как «тоталитарность». Другими словами, сама тяга русской культуры к «всеединству» к преодолению своего раздвоения и раскола оборачивается тем «сверх централизмом», который ломал культуру, загонял её в политическую схему и подвергал репрессиям и санкциям.

Преодоление политического и культурного наследия тоталитарной системы в конечном счёте зависит от понимания генезиса тоталитаризма в русской культуре как закономерного, исторически обусловленного и в значительной мере непредотвратимого явления культуры. Закономерности возникновения и развития тоталитаризма в России, в СССР важно сегодня осмыслить не столько социально-политически, сколько культурно-исторически, как феномен, глубоко и органически укоренённый в тысячелетней российской истории. Этим объясняется и относительная стабильность, устойчивость тоталитарных тенденций в российской культуре ХХ века и постоянное воспроизводство одних и тех же стереотипов культуры, тяготеющей к особой форме государственной цивилизации и унификации всех процессов в общественной жизни, неэффективность борьбы с тоталитаризмом. Речь идёт в конечном счёте об определённом сродстве тоталитарности и национального менталитета русской культуры: изживая в себе тоталитарность, русская культура во многом борется сама с собой.

Каждый раз поражает без-альтернативность русской истории и истории русской культуры. Размышляя о природе русского большевизма Л. Шестов писал в 1920 г. Если режим Николая 1, равно как и большинства его предшественников и преемников, заслуживает по всей справедливости название непросвещённого деспотизма, то с ещё большим правом можно охарактеризовать этим словом режим большевиков. Многие черты большевизма напоминают Л. Шестову традиции крепостного периода русской истории (ВКП(б) даже так и предлагали расшифровывать – не всероссийская коммунистическая партия большевиков, а второе крепостное право большевиков). Они верят только в палку, грубую физическую силу. Высмеивают «слюнявый гуманизм». Предпочитают «виселицы, тюрьму, чрезвычайные меры», убеждены, что «разные свободы, неприкосновенность личности – это пустые выдумки европейских учёных, в России обойдутся без свобод и неприкосновенностей». Но самое поразительное для Л. Шестова то, что большевики верят в магическое действие слова. Как это ни странно, но большевики, фанатически исповедующие материализм, на самом деле являются самыми наивными идеалистами. Они убеждены, что слово (слово истины) имеет сверхъестественную силу. В начале было слово. По слову делается всё – нужно только безбоязненно и смело ввериться слову (приказу). И они вверились. Декреты сыплются тысячами (фактически это армейская система, когда действует не власть закона, а власть приказа). Причём никогда ещё слова не были так уныло однообразны, так мало не соответствовали действительности. Сколько ломки, такое огромное кровопролитие, такой грандиозный мировоззренческий переворот – и всё по-прежнему, как будто ничего не менялось.

Только в России оказывалось такое возможно: представления о «правом» и «левом» на протяжении одного столетия несколько раз меняются местами, пока совершенно не запутываются, смешиваются. Каждый государственный или идеологический переворот в России ничего по сути не менял. Смена строя не открывала альтернативы в социокультурном развитии страны.

В русской культуре второй половины Х1Х – начале ХХ века произошло вытеснение образного мышления формально-логическим (точнее критического анализа верой). Подобное обеднение художественной культуры, отступающей на второй план перед наукой и научностью приводит к ограничению чувственных связей с миром, уменьшает способность к принятию мира во всей его сложности и противоречивости, серьёзно снижают возможности разрешения конфликтов. Дефектность образного мышления создаёт предпосылки для постоянных конфликтов как с миром, так и с самим собой. Логическое, речевое мышление по своей природе альтернативно. Оно не признаёт амбивалентных отношений, полутонов, промежуточных вариантов между «да» и «нет». Оно незаменимо при решении тех задач, которые имеют лишь одно решение, прямо вытекающее из исходных условий, таково большинство конкретных производственных задач. Но зато большинство чисто человеческих проблем, связанных с межличностными отношениями, этим принципам решения не соответствуют. Альтернативная постановка вопроса делает эти проблемы попросту нерешаемыми. Таким образом, абсолютное доминирование формального логико-знакового мышления может создать условия для формирования тупиковых конфликтов, при которых возможности для поисковой активности ограничены и легко может возникнуть состояние отказа от поиска.

Усиление влияния в конце Х1Х в. в России литературной критики и публицистики, руководствовавшихся принципами одномерности, без-альтернативности и идейной нетерпимости к оппонентам любого рода, предопределило выдвижение на первый план в русской культуре этого времени таких разрушительных явлений как терроризм, конспиративные партии заговорщицкого типа, вооружённое восстание, «экспроприация экспроприаторов» и т.п. Составными элементами русской культуры постепенно становятся заговор, культ насилия, подавление гласности, институт заложников, массовый террор, провокация. Отказ от компромиссов становится основополагающим. Русский идеализм сочетал в себе определённую умозрительность, поиск правды и смысла жизни, оторванность от практической обыденной жизни. Эта вера основывалась на развитом воображении, мифологичности, сказочности российского сознания. Именно вера в идеал позволяла человеку вырваться за пределы обыденности, вынести всю тяжесть реальности. Эту веру нельзя было назвать оптимистической, но она стала основой особой черты исторического русского характера – терпения.

Для русской ментальности характерен разрыв между настоящим и будущим, исключительная поглощённость будущим, в которое стремятся перенестись «чудом», «одним прыжком», вопреки логике и здравому смыслу. Отсутствие личностного индивидуального сознания, а потому и ответственности за принятие решений в ситуациях риска и неопределённости. Облачение русского идеализма в мессианские одежды, стремление «спасти мир», указать всем «единственно верный путь» пусть даже пожертвовав собой, открытость, отзывчивость.

Идеал «Всеединства» в историческом контексте русской культуры.

Всеединство – наиболее глубоко выстраданная и продуманная концепция, над созданием которой В. Соловьёв бился всю жизнь, подступая к ней с разных сторон.

Философия всеединства Соловьёва опирается на различные философские традиции, но в особенности на национально-русские. Идеи Соловьёва близки к идеям древнерусского благочестия. Вере в человечность Божественной Премудрости – Софии, к традиционной старорусской мечте о Москве как о третьем Риме. Славянофилы много говорили о национальном мессианстве России, о «соборности» и «народе богоносце», о сверх правовом статусе самодержавия и возможности теократии (т.е. власти Бога) в России.

В своей ранней работе «Три силы» В. Соловьёв вводит представление о двух полярных силах мировой истории. Первая (по мысли Соловьёва, представляющая восточный деспотизм, а в религиозном плане – ислам), стремится подчинить человечество во всех сферах и на всех степенях жизни одному верховному началу. Суть восточного деспотизма: один господин и мёртвая масса рабов. Сила Востока исключает свободное движение и прогресс.

Вторая сила – буржуазный Запад столь же отрицательно относится к единству, к общему верховному началу жизни, разрывает солидарность целого. Отдельные элементы человечества становятся исходными точками жизни, действуют исключительно из себя и для себя. Общее теряет значение и лишается всякого смысла. Всеобщий эгоизм и анархия, множественность отдельных единиц без всякой внутренней связи – вот крайнее выражение этой силы, которое может привести к войне всех против всех и к самоистреблению человечества.

Обе эти противоположные силы. раскрывающиеся в истории человечества, носят по убеждению В. Соловьёва отрицательный характер. Первая исключает свободную множественность, свободное движение и прогресс. Вторая столь же отрицательно относится к единству, к общему верховному началу жизни, разрывает солидарность целого.

Положительное содержание в человеческую историю вносит третья сила, которая и воплощает в себе идею единства человечества, соединяя его множественность в целостность. Эта сила по Соловьёву – Славянский мир и стоящая во главе его Россия.

В. Соловьёв отводит славянству и прежде всего России историческую миссию, связанную с объединением всего человечества на началах солидарности, указанием человечеству вселенского пути, не исключающим ни свободы, ни прогресса, ни множественности, ни богатства личностной индивидуальности. При этом В. Соловьёв совершенно сознательно выстраивал утопию, прекрасно отдавая себе отчёт в том, как мало годится современная ему Россия конца Х1Х века для роли спасительницы и объединительницы человечества, носительницы исторического прогресса, свободы, богатства личности и духовного плюрализма. Скорее В. Соловьёв подразумевал великую по своему потенциалу русскую культуру.

Второй предпосылкой концепции всеединства является геополитическое положение России между Востоком и Западом, наталкивающее на гипотезу о её связующем и посредническом характере в отношениях между Европой и Азией – в культурном, политическом и религиозном плане.

Третьей предпосылкой избранничества России является мистическое озарение. Внешний образ раба, который присущ русскому народу – это облик Христа, принимающего свою крестную ношу ради спасения человечества. Такова же спасительная миссия, выполняемая Россией – бескорыстная, мученическая, связанная с искупительной жертвой, подвижничеством, самоотречением ради высших общечеловеческих, всемирных идеалов. Никакой другой народ, по мысли Соловьёва, не способен на подобную миссию и подобный путь. Однако для подлинного осознания своей всемирно-исторической миссии русскому народу и особенно его интеллигенции надлежит, по мысли В. Соловьёва, многое отвергнуть, преодолеть в себе, изгнать из своей души ложных богов и кумиров, ввести в неё истинное божество. Вопрос заключается лишь в том, чтобы понять, какие кумиры являются «ложными», а какие божества – «истинными».

Вслед за славянофилами И. Киреевским и А. Хомяковым, В. Соловьёв склонен видеть в русском народе «богоносца», а в России (с её православием и самодержавием – «свет с Востока», исходящий от Христа. Если мусульманский Восток, по Соловьёву «совершенно уничтожает человека и утверждает только бесчеловечного бога, то Западная цивилизация стремится прежде всего к исключительному утверждению безбожного человека, признаваемого одновременно и как единственное божество и как ничтожный атом – как божество для себя.

Россия – это третья сила. В этом отношении отсталое и зависимое положение русского народа (в экономическом. Социальном, политическом, духовном и т.п. отношениях) только подтверждает концепцию «третьей силы» в представлении В. Соловьёва. Внешний образ раба, в котором находится русский народ, жалкое положение России в экономическом и других отношениях не только не может служить возражением против её предназначения, но скорее подтверждает его. Рабский вид русского народа и России напоминает Соловьёву облик Христа, распятого по примеру римских рабов т. е. символизирует преодоление рабства, политической и духовной несвободы.

Истоки и смысл русского самодержавия.

Бросается в глаза, что черты, характерные для русского самодержавия, существовавшего с ХУ века до Октябрьской революции, потенциально присутствовали уже задолго до его возникновения как некий желанный общественный идеал централизованной власти и продолжали существовать и после 1917 года.

Уже в самом замысле Крещения Руси князем Владимиром содержалась идея обретения «общегосударственной идеологии» и «возвышения великодержавной власти». Именно византийский вариант христианства, при котором церковь подчинена императору, светской власти, фактически огосударствлена и привлекал элиту Древнего Киева. Он представлял собой наглядный идеал, объединяющий в себе принципы централизованной власти и религиозного мировоззрения.

Октябрь 1917 г. у многих сторонников Февральской революции вызвал ассоциации с вернувшимся самодержавием – только в перевёрнутом виде – «диктатуры пролетариата». Н. Бердяев в своей книге «Истоки и смысл русского коммунизма» доказывал, что советское государство есть трансформация идеи Иоанна Грозного, новая форма старой гипертрофии государства в Русской истории – стремление соединить и отождествить «царство кесаря и царство Божье». Ведь именно Иоанн Грозный – самый замечательный теоретик самодержавия, создал концепцию православного царства, при которой царь должен заботиться о спасении душ своих подданных. Функции церкви переходят на государство. Ярче всего традиции русского самодержавия (его единства с православием и народностью) воплотил в своём правлении И. Сталин.

Известно, что Сталин много размышлял об эпохе Ивана Грозного (особенно с конца 30-х годов и после войны. Ранее его пристальный интерес привлекал Пётр 1 и его реформы), нередко сравнивая собственную деятельность и свою эпоху с временем своих деспотических предшественников на российском престоле. Сохранилась чрезвычайно интересная запись обсуждения фильма «Иван Грозный» (второй серии) во время беседы Сталина с режиссёром фильма С. Эйзенштейном и актёром Н. Черкасовым, игравшим роль Грозного. Сталин говорил: «Царь Иван был великий и мудрый правитель. Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния. Пётр 1 – тоже великий государь, но он слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допуская онемечивание России. Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввёл государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто её ввёл, Ленин второй. Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного в том, что он не дорезал 5 крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы смутного времени.

Следовательно, ясно, что различные разновидности самодержавия как социального, политического и правового института, а также идеал самодержавного правления, складывавшийся задолго до возникновения самодержавия и продолжавший существовать и пользоваться авторитетом многие десятилетия спустя после его политической гибели, объединяются в истории России как сквозной социокультурный феномен, по-разному воплощённый на различных этапах истории русской культуры и в то же время единый на протяжении всей истории русского государства.

А. Тойнби относит российское самодержавие к тому типу цивилизации, который он в своей типологии называет «универсальные государства как цели». Для них характерно:

- вера граждан, населающих империю в вечность и совершенство установленного миропорядка, в то, что именно он воплощает «землю обетованную», «собственную землю Бога», являясь «целью исторического прогресса» (то же и США). Иллюзия относительной бессмертности такой цивилизации.

- большое личное обаяние основателей универсальных государств (то же и для США – отцы основатели). Со временем эти основатели мифологизируются и им придаётся священный ореол.

- грандиозность такого государства, появляющегося как бы из хаоса.

- тоталитарность, всеобъемлющий характер.

В российской истории можно отметить несколько фаз основания русского универсального государства, отмеченных именами «основателей»: Владимир, Ярослав Мудрый, Иван111, Иван1У Грозный. Пётр1, отчасти Николай 1, Ленин и Сталин.

Интересно, что оба полюса идеала – соборный и авторитарный не только не исключали друг друга, а взаимно проникали. Оба эти начала носили принципиально внеличностный характер. В идее соборности заключено родоплеменное мироощущение, мыслящее род как единое целое. Идея соборности противостоит личностному мироощущению. Авторитаризм также противостоят автономному личностному мироощущению. Авторитаризм воплощал в себе персонификацию в первом лице родового образа жизни. Князь в условиях родового строя был главой семьи и главным исполнителем обряда. Так рождалось представление о нерасторжимости власти, собственности и жреческо-идеологических функций первого лица в семье, роде, племени, государстве.

В. Ключевский прямо говорит об анархическом характере веча: решение составлялось на глаз, лучше сказать на слух, скорее по силе криков, чем по большинству голосов. Иногда вече разделялось на партии, приговор вырабатывался насильственным способом, посредством драки: осилившая сторона и признавалась большинством. Другой авторитетный исследователь общественного строя в Древней Руси К.Д. Кавелин указывал, что на вече дела решались не по большинству голосов, не единогласно, а как-то совершенно неопределённо сообща.

Создавалась социокультурная почва для рождения будущего единства самодержавия и народности (народ и партия едины): идеал сильной централизованной власти, воплощающей в себе высшую и единую Правду. Отсюда знаменитая «вера в доброго царя». Представление о том, что царь «не знает всей правды», что его обманывают бояре и чиновники, что он грозен, но справедлив. Почвой для будущего самодержавия становится массовая психология – народный культ власти, персонифицированный в царе. Отсюда – утопические представления о возможности «народной монархии», «мужицкого царя» и т.п.

Крещение Руси не поколебало общей тяги к авторитаризму. В отличие от западного христианства (в недалёком будущем – католицизма), ещё со времён Западной Римской империи, представлявшей единый централизованный и строго иерархизированный институт церкви во главе с папой – преемником Святого Петра – восточное христианство не имело единого формального центра и допускало организационную независимость местных церквей со своими автономными патриархами. Единство церкви по принципиальным вопросам веры определялось поначалу вселенскими соборами, причём важно отметить, что при наличии организационно независимых центров единство может сохраняться лишь при их согласии. Достигаемое подобным, весьма проблематичным путём, церковное единство, (очень хрупкое) должно было компенсироваться внецерковным светским организационным единством – сильной императорской властью.

В результате в рамках восточного христианства складывалась взаимозависимость церкви и светской власти. Царь при этом освящается саном «внешнего епископа» церкви и обретает титул «святого». Поддерживая автокефалию своей церкви, государь тем самым – вольно или невольно – подчинял себе главу автокефальной церкви и добивался государственной независимости, способствуя таким образом усилению зависимости церкви от государства. В случае же с Римом был предопределён обратный эффект: слабые национальные государства при сильном религиозном центре, зависимость от которого и в духовном и в светском отношениях была неизбежной.

Византия находилась в регионе, тысячелетиями включённом в древневосточный цивилизационный процесс. Народы, которые формировали её культуру были наследниками древних азиатских цивилизаций. Они привнесли идею обожествления власти.

В отличие от западноевропейской модели, ставившей во главу угла право, как высшую ценность, на Востоке (в Византии, а затем и на Руси) действовала иная цивилизационная модель, не ориентированная ни на право, ни на частную личность. Здесь в основание социальной регуляции положена иерархия т.е. власть. Власть находится вне и над правом. Власть в таком представлении принципиально не может быть описана никакими нормами. Отсюда – само понятие «самодержавие» (по гречески аутократия) – власть, которая исходит из самой себя, которая сама себя «держит» и утверждает, которая сама себе задаёт «правила» правления, цели и средства, которая ничем не ограничена извне. Таким образом, на Западе и на Востоке различным образом решалась цивилизационная проблема. Общество либо опирается на безусловность иерархических властных структур, либо на безусловные общественные конвенции о правах, нормах и процедурах. Либо источником власти является закон, либо сама власть является источником закона.

Кроме придания священного характера самодержавной власти восточное христианство, вскоре назвавшее себя «православием» т. е. единственно «правильной» религией, славящей Бога (в том числе и власть, исходящую от Него), несло и иные социокультурные «программы», имевшие далеко идущие последствия для русской культуры и цивилизации. Установка на «коллективное» восприятие и созерцание истины, на соборность предопределила в восточном христианстве принципиально иное отношение к догматике (церковной и светской). Запад не очень боится богословских споров и разномыслия, ибо западная церковь имеет в лице пап «постоянно действующий» институт, определяющий, что есть истина.

Наличие на Западе жесткой формальной дисциплины создаёт для католической церкви возможность допускать значительную степень разномыслия и «свободомыслия» без страха раскола и утраты единства. Напротив, единство организационно раздробленных восточных церквей может достигаться лишь нерушимым следованием общецерковному преданию. Как западные «нововведения» связаны с «формально-юридическим» централизмом западной церкви, так восточная «верность преданию» неразрывно связана с «соборностью». Ориентация на исконно традиционные ценности и принципы («предание») как на оптимальное средство предупреждения раскола и достижения согласия, единства выдаёт не просто определенный консерватизм православия как религии и конфессии, но и его склонность к духовному «фундаментализму».

В этом отношении православие с его предпочтением «соборности» оказывается гораздо ближе к восточным религиям (буддизм, индуизм, ислам, конфуцианство), нацеленным на регуляцию массового поведения ради всеобщего спасения. Элементы нового включались в старое на условии укрепления этого старого. Как это происходит и в других восточных культурах, в Древней Руси складывалась культура, в которой человек был растворён в социальном. Подавление тенденций к автономии было заложено на всех уровнях культуры. Православие наделяет нерасчленённое сознание (неискушённость, святую простоту) высшей ценностью.

Православие и самодержавие как феномены культуры сходились принципиально именно в этом – господстве всеобщего, подавляющего частное. Признании лишь того нового, что укрепляет старое, растворение человека в социальном Абсолюте, невычлененности отдельной личности из «соборного» целого и нерасчленённости синкретического сознания, опирающегося на абсолютизацию мифологической целостности (во многом уже кажущейся, мнимой, более желательной. Чем реальной). В конечном счёте социокультурный «альянс» православия и самодержавия держался и укреплялся именно на актуализации архаичных структур сознания и поведения людей в исторически новых условиях, на их последовательной консервации. Ужесточении и окостенении. Это не могло не предопределить в дальнейшем все усиливающееся с каждым веком и даже десятилетием противоречие между развивающейся и меняющейся «живой жизнью» и застывшими на каком-то этапе своего развития социокультурными формами церковности и государственности. Изначально обращённые «вспять», апеллирующие к «преданию» и исконным заветам отцов церкви, основателей Русского государства, православие и самодержавие, тесно сплетённые между собой не были способны к интенсивной социальной динамике и тем более к резкой модернизации. Напротив, устойчивость и стабильность государства, незыблемость устоев церкви мыслились в непосредственной зависимости от «охранения», изначальных догматов, глубоко укоренённых традиций, неизменности политических и социальных установлений и институтов, неоспоримости идеологических и религиозных постулатов. Поэтому ожесточённая борьба с «ересями», «вольнодумством», любыми отклонениями от социокультурного канона, освящённого вековыми привычками, сопровождала с начала и до конца всю историю православия и самодержавия.

Особую роль в выработке социокультурных механизмов «охранения» целостности и нерасчленённости синкретического сознания, поддерживающего в неизменном виде православно-самодержавную модель общественного устройства Древней Руси, сыграли детально разработанные, красочные и помпезные ритуалы в равной мере относящиеся как к церковным церемониям, так и к утверждению культа самодержца. Если в европейской культуре последовательно утверждалась апелляция к рациональным аргументам, то православие апеллировало к ритуальным моментам, к ритмически воспроизводимым процедурам внушения, основанным также на подражании и коллективном переживании (явлении чего-то народу). Коллективное религиозное переживание воспринималось как непосредственное восприятие истины и заменяло собой доказательство истины.

Достаточно вспомнить, какое магическое впечатление произвели пышные византийские ритуалы на послов князя Владимира и как они способствовали принятию окончательного решения о выборе веры, наиболее адекватной для русского народа и его централизованного государства. Как показывают современные исследования ритуала в традиционной восточнославянской культуре, именно приверженность ритуальным формам способствует сплочению коллектива, особенно в кризисных условиях. выработке единообразия поведения т.е. выступает как средство выживания этноса в наиболее трудных природных и исторических обстоятельствах. В древнерусской культуре господствовали традиционалистские модели по отношению к «модернизаторским» (даже в таких вопросах как летоисчисление не от рождества Христова, а от сотворения мира, юлианский календарь, а не григорианский – православная церковь до сих пор живёт по юлианскому), превалирование коллективистского нерасчленённого (неискушённого, наивного) сознания над индивидуально-личностным, рациональным, аналитическим, искушённым, опирающимся на опыт.

В этом моменте осмысления самодержавия и православия как феноменов русской культуры обратим внимание на нерациональный характер (т.е. либо эмоционально-чувственный, либо иррационально-трансцендентный, мистический) этих явлений, лёгших в основание древнерусской культуры Х – Х111 веков. Тем самым в истории русской культуры на долгие годы было «запрограммировано» её всё более заметное отставание от Западной Европы в сфере научных и технических знаний. В Древней Руси не было почвы для богословских споров и развития схоластики (т.е. привнесения в споры о вере рационального логического начала), ни для становления алхимии и астрологии, ни для формирования университетов, ни цеховых корпораций ремесленников с их кодексами – что в целом связано с неразвитостью рационально-дискурсивного мышления в древнерусской культуре (Не рассуждать! Смирно! Стоять прямо, смотреть в глаза, говорить по-русски!). Зато именно благодаря этой неразвитости понятийно-аналитического сознания, заглушаемого мифологически-синкретическим, в русской культуре на протяжении многих столетий (фактически – 1000 лет!) самодержавие и православие в их неразрывной связи просуществовали незыблемо как два феномена культуры, способствовавших единству и целостности государства, сплочению нации. При этом всё то, что не способствовало укреплению самодержавия и православия в культуре, расшатывало их социокультурный союз – последовательно отвергалось, изживалось, преодолевалось. Можно указать также и на другое следствие отмеченных социокультурных закономерностей. Русское самодержавие и православие до тех пор сохраняли своё главенствующее, центральное, организующее положение в отечественной культуре, пока коллективистское (общинное) нерасчленённое, синкретическое сознание сохранило господствующие позиции, пока самодавлеющий «социальный Абсолют» продолжал растворять в себе человеческую личность, пока вера, внушение, некритическое отношение к авторитетам вытесняли из общественной жизни научные аргументы и доказательства, опытное знание, критику.

Исторический взгляд на проблему социальной психологии (Б.Ф. Поршнев) выявил общие черты для общности людей, объединённых такой универсальной психологической формой самосознания, как «мы». Там, где налицо наиболее простое и обнажённое «мы». Открывается простор для действия таких социально-психологических механизмов, как взаимное заражение. Внушение, подражание. Напротив, чем выше уровень развития общества и отдельного человека, тем критичнее последний по отношению к силам, автоматически увлекающим его на путь определённых действий. Развитый человек нуждается в убеждении, а автоматическое заражение действует на него слабо или вообще не действует. Б. Поршнев выделяет три условия, три ступени преодоления социальной внушаемости, как они видятся в истории общества и культуры. Сначала, слепое, некритическое доверие. Потом критичность, недоверие, сопротивление внушению. Затем убеждение как сокрушение возражений и тем самым восстановление доверия, но уже на более высоком, сознательном уровне. Первое – детство, второе – подростковый негативизм, третье – зрелая критичность. Сила доказательства требуется тем большая, чем менее выражено непосредственное чувство «мы». Авторитет внушает в особенности, но только потому, что он в наибольшей мере освобождён от недоверия – от малейшего подозрения в принадлежности по своим мыслям или интересам к «ним» (т.е. социальной общности, противоположной и враждебной «мы»).

Русское самодержавие формировалось на том уровне коллективного самосознания, где господствовало безраздельное слепое, некритичное доверие (вера), где не требовались никакие доказательства и убеждения, где безусловно царило непосредственное чувство «мы», где взаимное заражение было главным социально-психологическим механизмом массового сознания. Не случайно русское самодержавие – вплоть до последних манифестов Николая 11 – обращаясь к народу, использовало личную форму самоназывания «Мы». Тем самым идентифицируя себя с народом, страной, коллективным нерасчленённым сознанием масс. Так оно и было до определённых пор и на самом деле: не только «царистские иллюзии» тёмного крестьянства и неразвитых народных масс вообще служили опорой самодержавию, но и широко распространённое в российском обществе (ещё в начале ХХ века) представление о царе как выдвинутом волей истории представителе народа, его верховном воплощении, символе, освящённом многовековой традицией 9батюшке-царе, отце нации, отце народа).

Б. Поршнев дал глубокое осмысление психического механизма авторитарности. Наиболее ярко реализуемого в феномене русского самодержавия. Не следует представлять себе авторитет только как власть одного или нескольких индивидов. Если заглянуть глубже, то существует и обратная зависимость. В конечном счёте внушать людям можно только то, что в общем соответствует направлению их собственных потребностей и интересов, их убеждений и воли. А значит и сам авторитет порождается коллективом, общностью и психически индуцируется им. Авторитет – сам раб коллектива. В этом диалектика авторитарности. Несменяемость и незаменимость царя – аналог главы патриархальной семьи – отца (т.е. атрибут родоплеменного сознания) и одновременно – аналог вечности и абсолютности бога в монотеистической религии.

В отличие от византийского императора, уподоблявшего себя Христу на земле, Спасителю, русский царь-самодержец готов был почитать себя равным богу-отцу, творцу, создателю, Саваофу, первопричине мира. предпочтение было отдано грозному и наказующему Саваофу, Закону, который на земле воплощает государь.


Каталог: ~nemtsov -> fileman -> download
download -> Социальные и гуманитарные предпосылки кризисных явлений в мировом и российском высшем образовании
download -> Братусь Б. С. Основные подходы к дихотомии «норма» и «патология». Из книги Аномалии личности
download -> А. Климов Православный социализм и западный капитализм. Национальные интересы 2009 №2
download -> Социальная стратификация
download -> Н. А. Бердяев Истоки и смысл русского коммунизма. 1937 г
download -> Тесты по модулям по курсу «Культурология»
download -> Традиционный и инновационный типы цивилизации по Баевой Л. В. и М. Логинову «Обложка» Эхо
download -> А. Дугин Германский, французский, английский логос
download -> Гюстав Лебон (1841-1931) Психология социализма. 1898 г
download -> А. Горохов Человеческая жизнь: самостоятельная ценность или экономическая категория? Россия хх1 2007 №1 с. 85-109


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница