И. М. Кобозева семантические проблемы анализа политической метафоры


Имеет ли граммема женского рода в имени “Европа” метафорическую функцию?



Скачать 191.82 Kb.
страница3/3
Дата10.05.2018
Размер191.82 Kb.
1   2   3
4. Имеет ли граммема женского рода в имени “Европа” метафорическую функцию?

В данном разделе мы обратимся к вопросу, поставленному в докладе [Cienki 2000]: могут ли грамматические категории, функционировать как когнитивно активные метафоры? В частности, может ли грамматический род имен существительных рассматриваться как средство метафоризации выражаемых ими понятий? В качестве доказательства того, что в русском языке граммемы рода мужского и женского рода имен неодушевленных могут обыгрываться как метафоры, сообщающие признаки пола соответствующему денотату и тем самым одновременно олицетворяющими (персонифицирующими) его, А. Ченки привел лермонтовские строки:

(18) Ночевала тучка золотая

На груди утеса великана. (М. Ю. Лермонтов)

Трудно оспаривать тот факт, что по прочтении даже хотя бы только этих двух строк мы легко представляем себе тучку, как юное (из-за уменьшительно-ласкательного суффикса) существо женского пола, а утес как мужчину. Это значит, что мертвая, застывшая в граммемах рода изначальная метафора может быть оживлена, разморожена. Вместе с тем очевидно, что для такого оживления совершенно необходима контекстная поддержка. В (18) это персонифицирующий тучку предикат ночевать, персонифицирующее утес обозначение его части — грудь и поддерживающая признаки пола, этимологически заложенные в граммемах мужского и женского рода, предикация ночевать на груди, активирующая сцену “Мужчина и женщина спят вместе”. В данном случае применен главный способ оживления метафоры — эксплицитное указание в тексте следствий из нее. Так, например, упоминание о груди утеса реализует одно из следствий метафоры “утес — человек” ( о языковых способах оживления метафор см. Баранов 1994).

Применительно к задаче построения базы данных о метафорических осмыслениях Европы данный вопрос конкретизируется: переносится ли признак пола на денотат Европы при метафоре персонификации? Иными словами, всегда ли при осмыслении любого из сообществ, скрывающихся под именем Европа, как личности эта личность —— женщина?

Метафорическое представление Европы как женщины в явном виде зафиксировано в русскоязычном политическом дискурсе в виде устойчивого выражения старушка Европа, довольно часто встречающееся в нашем корпусе13. Но значит ли это, что при приписывании Европе любых персонифицирующих предикатов она мыслится как женщина, а не как человек вообще? Естественно считать, что это происходит только в ситуации оживления данной граматической метафоры, а это, как мы уже сказали, происходит только в случае поддержки признака “женского пола” в ближайшем контексте имени. Так, в одном из контекстов корпуса упоминается о перформансе, который устроил в Берлине некто Кулик. Назвав свой перформанс "Я люблю Европу, а она меня нет"…автор оного оживил метафору ЕВРОПА — ЭТО ЖЕНЩИНА через прямое упоминание типового сценария неразделенной любви. В примере (19):

(19) Ни гордая Европа, ни традиционная Азия, ни девственная Африка не смогли сопротивляться миллиардам, вложенным в два этих транзисторно-компьютерных "терминатора" с наклейкой Made in U.S.A.

признак пола Европы активируется перечислением ее в одном ряду с девственной Африкой и поддерживается предикатом сопротивляться, реализующим одно из следствий метафоры, а именно следствие, связанное с одним из культурных стереотипов поведения гордой женщины.


Мы остановились лишь на нескольких из целого ряда семантических проблем создания базы данных по метафоре в политическом дискурсе. Надеемся, нам удалось показать, что получить объективную картину состава используемых метафорических моделей и оценить степень их продуктивности можно только на основе предварительной выработки критериев метафоричности с учетом функций метафоры в данном типе дискурса и с использованием всего арсенала средств семантического анализа, включая не только когнитивно-семантическую теорию концептуальной метафоры, но и теорию референции, и типологию имплицитной информаци, и теорию дискурса.
Литература

Апресян В. Ю, Апресян Ю. Д. Метафоры в семантическом представлении эмоций // ВЯ № 3, 1993.

Арутюнова Н. Д. Метафора и дискурс // Теория метафоры. Под ред. Н. Д. Арутюновой. М., 1990.

Баранов А.Н. Воскрешение метафоры // Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Словарь русских политических метафор. М., 1994.

Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Русская политическая метафора (материалы к словарю). М., 1991.

Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Словарь русских политических метафор. М., 1994.

Блэк М. Метафора // Теория метафоры. Под ред. Н. Д. Арутюновой. М., 1990.

Вежбицкая А. Сравнение — градация — метафора // Теория метафоры. Под ред. Н. Д. Арутюновой. М., 1990.

Всеволодова М. В. Теория функционально-коммуникативного синтаксиса. М., 2000.

Добровольский Д. О. Образная составляющая в семантике идиом // ВЯ, № 1, 1996.

Кобозева И. М. Мысль и идея на фоне субкатегоризации ментальных имен // Логический анализ языка. Ментальные действия. М., 1993.

Лакофф Дж. Мышление в зеркале классификаторов // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXIII. М., 1988.

Ортони Э. Роль сходства в уподоблении и метафоре // Теория метафоры. Под ред. Н. Д. Арутюновой. М., 1990.

Теория метафоры. Под ред. Н. Д. Арутюновой. М., 1990.

Туровский В. В. Как, похож, напоминать, творительный сравнения: толкования для группы квазисинонимов // Референция и проблемы текстообразования.

Чернец Л. В. К теории поэтических тропов // Вестник МГУю Филология. № 2, 2000.

Baranov A.N., Dobrovol'skij D.O. Cognitive modeling of actual meaning in the field of phraseology // Journal of pragmatics, 25, 1996.

Chilton P., Ilyin M. Metaphor in political discourse : the case of the ‘common European house’ // Discourse and society. Vol. 4(1). London, 1993.

Cienki A. What counts as metaphor? Challenges that Slavic data present for conceptual metaphor theory. // First annual conference of the Slavic Cognitive Linguistics Assosiation, preprint, Univ. of North Carolina, Chapel Hill, 2000.

Kobozeva I. M., Parshin P. B. An analysis of selected language categories in US and Soviet national security discourse: have linguists anything to say? // Security discourse in cold war era. New school for social research Working paper N 180, 1993.



Lakoff G., Johnson M. Metaphors We Live By. - Chicago, 1980.

1 Проект финансируется немецким научным фондом DFG и осуществляется в Билефельдском университете в Германии. Полное его название “Миры культурных представлений. Контрастивное исследование метафорических моделей в русской и немецкой прессе”.

2 А. Н. Баранов также участвует в проекте Л. Цыбатова. Автор пользуется приятной возможностью высказать А. Н. Баранову, ознакомившемуся с тезисами доклада, положенного в основу данной статьи, благодарность за ценные замечания. Благодарю также коллег, принявших участие в обсуждении доклада “Проблемы построения базы данных политических метафор” на Международном семинаре по компьютерной лингвистике и ее приложениям Диалог’2001 4 июня 2001 г. в Аксаково.

3 Контексты для анализа были взяты из “Корпуса текстов по современной публицистике” (23 млн. словоупотреблений), созданного в отделе экспериментальной лексикографии ИРЯ РАН.

4 Эти три функции метафоры в политическом дискурсе выделены, в частности в [Chilton, Ilyin 1993].

5 Исчерпывающий анализ этих различий см. в [Арутюнова 1990, 26-29].

6 Способы экспликации тонких семантических различий между метафорой и разными формальными вариантами сравнения предложены, напр. в [Вежбицкая 1990], [Туровский 1988].

7 Ср. следующее мнение: “сокращенность”, недоговоренность, эллиптичность метафоры — источник ее повышенной многозначности и потому предпочтительны для писателей в случаях. когда ясность смысла и не входит в их замысел.” [Чернец, 2001, 16]. Это же свойство метафоры делает ее предпочтительной при реализации прагматической функции сглаживания острых проблем в политическом дискурсе.

8 Как явствует из сказанного ранее, из этого контекста в БД попадет и метафора-сравнение власть сокращается, как шагреневая кожа, уподобляющая власть (читай ‘политическое влияние’) московских “ближних бояр” известному магическому предмету из одноименного романа Бальзака. Из свойств этого предмета в данном контексте эксплицитно выделено свойство сокращаться, и тем самым имплицитно актуализован признак необратимости этого сокращения, что опять-таки должно исподволь навести читателя на мысль о необратимости произошедшего изменения сфер политического влияния в Европе. Это лишь один пример того, что в онтологию политического дискурса входят не только политические денотаты и обыденные концепты наивной картины мира, но и сущности, известные среднему образованному представителю данной культуры из самых разных областей науки и искусства.

Разумеется, “дистрибутивность” и “собирательность” — это существенно разные способы осмысления, интерпретации множества. Тенденция трактовать сообщества, выступающие в роли политических субъектов, как собирательные, а не дистрибутивные множества, проявляющиеся в предпочтении собирательных существительных соответствующим формам множественного числа — отличительная черта русского политического дискурса по сравнению с американским [Kobozeva, Parshin 1993, 11-12].

9 Кстати, и второй терм данного предложения — Босния — также персонифицирован, поскольку помощь получает не каждый гражданин Боснии, но и не какой-то определенный политический институт. Так что толкование можно было бы уточнить: ‘можно сказать, что это не Босния, а другой человек’.

10 Ощутимо отклоняющееся от обыденной нормы пушкинское весь я не умру содержит тот же семантический сдвиг от целостного трактовки объекта к его аспектизации (бренное тело и бессмертная душа поэта).

11 Противоположное мнение представлено в [Апресян, Апресян 1993], [Добровольский 1996].

12 В [Добровольский 1996] обсуждаются в качестве ‘метафорических моделей’ СТРАХ — ЭТО ХОЛОД, СТРАХ — ЭТО ФИЗИЧЕСКАЯ СЛАБОСТЬ и СТРАХ — ЭТО ДЕФЕКАЦИЯ. Следует отметить, что связка здесь выражает не отношение тождества, как в подлинных метафорах, а отношение следования. Одной из причин неразличения этих двух разных логико-семантических отношений, возможно, служит то, что в ЕЯ они оба могут выражаться связкой , ср. Война — это шахматная партия (метафора) и Война — это кровь и слезы (не изосемическая конструкция, выражающая причинно-следственные отношения [Всеволодова 2000, 89-98]).

13 По-видимому, метафора “Европа — женщина” часть общеевропейского культурного наследия, восходящего к древнегреческой мифологии. Так, во французской политической карикатуре времен Крымской войны Европу представляли в образе женщины, а Россию — в виде большого злого медведя.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница