И. А. Ильин у истоков концептуального ремизоведения



Скачать 199.31 Kb.
Дата11.03.2018
Размер199.31 Kb.

Интернет-журнал СахГУ: «Наука, образование, общество» 01 – 2013 г.




И. А. ИЛЬИН У ИСТОКОВ КОНЦЕПТУАЛЬНОГО РЕМИЗОВЕДЕНИЯ
I. A. ILYIN AT SOURCES OF CONCEPTUAL STUDING CREATIVITY

OF A. M. REMIZOV


М. Р. Тарасова

кафедра русской и зарубежной ли-

тературы Сахалинского государст-

венного университета


Ключевые слова: И. А. Ильин, А. М. Ремизов, литературная критика.

Key words: I. A. Ilyin, A. M. Remizov, the literary criticism.
Аннотация. В статье исследуется вклад И. А. Ильина в изучение творчества А. М. Ремизова.
Abstract. In clause I. A. Ilyin's contribution to studying creativity of A. M. Remizov is investigated.

Лишь недавно стали появляться исследования, рассматривающие творчество А. М. Ремизова сквозь призму филологического метода И. А. Ильина1, хотя в большинстве своем современное ремизоведение до сих пор «обходится без Ильина»2. Так, в материалах международной научно-практической конференции «Алексей Ремизов и художественная культура ХХ века» (3–5 ноября 1992 г.) Ильин упоминается дважды, причем один раз – в примечаниях3. Аналогичным образом И. А. Ильин «представлен» и в сборнике «Aleksei Remizov: Approaches to a Protean Writer» (1987 г.) под редакцией Г. Слобин: два упоминания, оба – в примечаниях4… «Пионером» ремизоведения тут называется Катарина Гейб, имеется в виду ее книга «Aleksei Michailovich Remizov: Stilstudien. Forum Slavicum», Munchen, 1970 (см. статью В. Маркова «Неизвестный писатель Ремизов», стр. 18).

Профессор Калифорнийского университета Санта-Крус Грета Н. Слобин указывает в примечаниях к монографии «Проза Ремизова 1900–1921» (G. Slobin. Remizovs Fichions: 1900–1921): «Первая и до сих пор не утратившая своей научной актуальности попытка представить целостную, несмотря на принципиальную фрагментарность подачи материала, концепцию ремизовского творчества была предпринята еще в 1959 году в книге Н. В. Кодрянской «Алексей Ремизов», которая, по существу, инспирирована самим писателем и основывается на записях бесед с ним, отрывках из его дневников, писем, инскриптах. Именно поэтому в значительной степени эта книга является отражением авторской посмертной воли в отношении интерпретации собственного жизненного и творческого пути»5. (В. Ф. Марков, высоко оценивая книгу Н. Кодрянской, тем не менее не считает ее научным исследованием…)

Автор одной из последних монографий о Ремизове Е. В. Тырышкина6, в свою очередь, относит начало отечественного ремизоведения к 70-м годам, полагая, что оно лет на двадцать «запаздывает» по сравнению с западным. При этом подчеркивается, что там, на Западе, «научным исследованиям предшествовала критика и публицистика»7, хотя, как следует из ее же текста, критика не обошла вниманием А. М. Ремизова и на родине. В обширной библиогрфии, оснащающей труд, зафиксированы критические источники начиная с 1905 г., среди них – «первая и единственная монография дореволюционного периода» − исследование А. В. Рыстенко8.

Конечно, основная масса прижизненных публикаций, посвященных творчеству А. М. Ремизова, − это небольшие статьи, оперативные отклики, рецензии на его новые произведения. Однако они создают достаточно «плотный» фон9, насыщенный плодотворными идеями, глубокими и верными наблюдениями, дающими право говорить о давних традициях в отечественном ремизоведении (если к тому же не делить его на собственно «отечественное» и «зарубежное»): недаром Е. В. Тырышкина обмолвилась: «Собственно, известные критики начала века уже задали основные направления исследования. Теперь лишь остается их развивать»10.

Под номерами 458, 459 в библиографии Тырышкиной значится и книга И. А. Ильина «О тьме и просветлении», частью которой является очерк «Творчество А. М. Ремизова» (63 страницы). Книга была опубликована в Мюнхене в 1959 г., переиздана в 1991-м (позже, в 1996 г., вошла в собрание сочинений И. А. Ильина. – Т. 6, нн. 1). Но фактически она датируется 1938 г.! И. А. Ильин долго не мог найти издателя. Сохранилось письмо И. А. Ильина редактору газеты «Россия» от 22. 07.1953 г.:

«Многоуважаемый Господин Редактор!

В номере от 4 июля сего 1953 года издаваемой Вами газеты "Россия" напечатана статья госпожи Ю. А. Кутыриной памяти почившего И. С. Шмелева. В этой статье между прочим сообщается, будто мой труд "О Тьме и Просветлении11. Книга литературной критики. Творчество Бунина. Творчество Ремизова. Творчество Шмелева" − был напечатан в немецком переводе. Ко мне стали поступать запросы о том, где и когда появилась эта книга. А между тем этот труд мой, законченный еще в 1938 году, никогда и нигде, ни на каком языке напечатан не был. И я, ведя ныне переговоры с одним из зарубежных издательств об издании этой книги по-русски, имею деловой интерес в установлении истинного положения вещей.

Очень прошу Вас дать место этому письму моему на страницах Вашей газеты.

С совершенным уважением

Проф. И. А. Ильин

Швейцария»12.

Здесь важно то, что по крайней мере специалисты знали о книге Ильина еще в 1953 г. – задолго до ее публикации. Странно, что современный исследователь, которому эта книга доступна, игнорирует ее существование. «Первую книгу о творчестве А. М. Ремизова издала немецкая русистка К. Гайб (1970. – М. Т.), − вслед за В. Марковым констатирует Е. В. Тырышкина, хотя в ее собственном списке уже была «первая», дореволюционная, монография А. В. Рыстенко, − затем были опубликованы монографии американской исследовательницы Г. Слобин (1991. – М. Т.), немецкого филолога Д. Кламор (1992. – М. Т.), после чего одна за другой увидели свет книги польских русистов Х. Вашкелевич (1994. – М. Т.) и А. Возьняк (1995. − М. Т.13. Ильина в этом перечне нет, как нет его в тексте самой монографии (в целом очень интересной), − даже там, где определенные идеи генетически предполагают ссылку на Ильина.

Например, И. А. Ильин писал о двоеверии, столь характерном для русского религиозного сознания вообще и для художественного сознания Ремизова в частности. Рожденный в Замоскворечьи, А. М. Ремизов впитал его с молоком матери: «В этой среде вера и необразованность срастались нередко в суеверие, а суеверие от искренней наивности возносилось на уровень веры. (…) Это среда, где "сон", сказка, священная легенда и дурная примета принимались и толковались с одинаковой опасливой серьезностью (…). Это среда, где не было религиозных сомнений, но где в то же время верили в гаданье (…); где верили до страха, до муки и пота – и в домовых, и в ведьм, и в чертей, которых явственно ловили на себе с перепоя… и во всю тысячелетнюю нежить и нечисть русского мифа (…)»14.

(Е. В. Тырышкина конкретизирует: идеалом истинной веры становится для Ремизова «народное христианство» в его связи с фольклором, апокрифами, ересями, с «реликтами наивного язычества»…)

И. А. Ильин заметил и по-своему объяснил «затрудненное фабулирование» в произведениях Ремизова, когда «повествование превращается в нанизывание происшествий («Пруд», «Оля») или человеческих фигур («Крестовые сестры», «Пятая язва»)» (316)15. Он также заметил и объяснил обилие «недействующих действующих лиц»… (317) Е. В. Тырышкина, говоря о главном герое «Крестовых сестер» Маракулине, в свою очередь, поясняет: «Влияние Ф. Достоевского на образ главного героя романа Ремизова несомненно. Но герой Ремизова – представляет собой характер "мозаичный", в результате перед нами дробление, измельчание традиции Достоевского. Цельность этого характера обеспечивается лишь одним его свойством – недеянием»16.

Сравним у Ильина: «Герои Ремизова безвольны. Они имеют существование, или, если угодно, они "предстоят". Но они не действуют, не совершают поступков. Их бытие – не динамическое, а статическое. Если же они совершают какие-нибудь поступки, как Оля или Николай Огорелышев, то эти поступки возникают без достаточного художественного основания; их возникновение, их волевая мотивация в душе героя остаются непоказанными» (316).

Е. В. Тырышкина рассматривает творчество Ремизова сквозь призму мифа о «Святой Руси», который, по ее мнению, является одним из основополагающих в мировоззрении писателя17. И И. А. Ильин утверждает мифологизм в качестве основы ремизовского художественного акта18… Диалог идей очевиден, как очевидна перекличка Ильина с А. Блоком, К. В. Мочульским, М. Волошиным, Ф. Степуном… − культурный опыт зиждется на преемственности.

Сейчас много спорят о том, кто он, Ремизов, − «символист», «неореалист» («символический реалист») или «реалист, но особого толка («тема моя – жизнь с ее чудесным»)», реалист, стилизующий, подчас в пародийном ключе, «под Достоевского» (под Гоголя, летописца Нестора…). И. А. Ильин делает свои наблюдения над стилем А. М. Ремизова, не «идентифицируя» его с определенным «измом». Вот некоторые из них: 1) эстетическая «вседозволенность», освобождение от условностей, «традиционных литературных форм, тем и стилей» (297); освобождение, которое продиктовано не экспериментом, а необходимостью «вернуть себе «свет мечты и слова» (300), право жить сердцем и воображением (294); 2) сочетание реального с нереальным, вымышленным, перетекание реального в нереальное – и наоборот («небывалые реальности»), перетекание сна в действительность и действительности в сон; 3) особая роль автора, который не устраняет, но «вплетает» свою личность в повествование19; 4) синтез искусств как средство художественной объективации на уровне произведения, сборника, творчества в целом (имеются в виду графика, каллиграфия, то, что Ремизов называл «клеить и красить», музыкально-поэтическая спецификация прозы); 5) «прикрепляющий» способ создания образов, когда автор «не ищет для своего образа законченной самостоятельности и скульптурности», когда он не «показывает», а только рассказывает о своем герое (313), − вычерчивает «профили» (317); 6) изобразительность, исполненная «особой лирической, за душу хватающей, несколько стилизованной, нестеровской прелести» (304); 7) игровое начало; 8) напряженная словесная рефлексия (320) и т. д.

«Таков Ремизов, мешающий жизнь с литературой, искусство с биографией, выдумку с фольклором, созерцание с шалостью, мудрость с юродством; и роняющий, в виде дневниковой записи или Исповеди, страницы такого глубокого, детски-чистого, мученического лиризма, что подчас у читателя сердце в незримых слезах…», − заключает Ильин. Конечно, все им сказанное нуждается в осмыслении и переосмыслении, но, повторяем, все это было сказано в 1938 г., когда ремизоведение действительно находилось у своих истоков.

Как видим, И. А. Ильин вскрывает в творчестве Ремизова и признаки реализма, и признаки модернизма, отказывая последнему в праве на самоценное существование, считая новый художественный язык с его «вседозволенностью» губительным соблазном и искушением. И. А. Ильин тяготеет к классическому искусству, ориентированному на православную духовность. Это искусство ассоциируется у него с «верхом», со способностью за бытом прозревать бытие, главные, важнейшие или прямо священные содержания мира. Соответственно, модернизм, который изнанку жизни превращает из материала в предмет искусства, модернизм с его формальной изощренностью «при скудости внутреннего содержания» − ассоциируется у Ильина с «низом», упадком, недугом и, обнаруживая его следы в творчестве А. М. Ремизова, особенно в легендах о святителе Николае, критик пишет:

«Сущность художества состоит, вообще говоря, в том, чтобы показать образ, правдоподобный и наглядный до реальности, вызвать доверие читателя и завладеть его воображением; и через такой образ ввести ему в душу художественный предмет. Между тем хаотическое смешение эпох, бытовых стилей, бытовых темпов и, что еще хуже, смешение священного с волшебным (…) вызывает в душе читателя отказ доверять, воображать и сосредоточивать художественное внимание. (…) Ремизов пытается перенести механизм всесмешивающего сновидения в сферу искусства; он пытается сновидствовать в художестве; и художество от этого гибнет» (319).

Гибнет художество в интерпретации И. А. Ильина20, а еще точнее – классический способ художественного видения (поскольку предмет в творчестве Ремизова есть). И «гибель» эта обусловлена мироощущением эпохи (И. А. Ильин, к слову, недооценивает историософские аспекты творчества Ремизова, обращаясь, в основном, к психологическим и метафизическим аспектам анализа). Что такое «хаотическое смешение» и «отказ доверять», если взглянуть на них с точки зрения теории литературы? Опознавательные дефиниции поэтики абсурда, нарастание которого А. М. Ремизов остро чувствовал и адекватно отражал доступными ему средствами. Е. В. Тырышкина, применительно к роману «Крестовые сестры», замечает: «Перемешивание божественного с непотребным становится основным структурообразующим принципом создания текста романа, это смешение – зловещий знак наступления Хаоса»21. Данный вывод можно распространить и на другие произведения Ремизова.

Для И. А. Ильина с его установкой на искусство–служение, с его постулатом «художник – медиум Предмета» (где Предмет – последняя, религиозная глубина мира и человека) просто констатировать наступление хаоса – мало. Искусство, по его мнению, должно вести и уводить к высотам духа, должно обеспечивать возрастание в Боге. Кстати, Е. В. Тырышкина, которая опирается в своем исследовании на 8-томное собрание сочинений Ремизова 1910–12 годов, рассматривая его как систему текстов (ансамбль), связанных мифом о «Святой Руси», полагает, что А. М. Ремизов совершил это восхождение от «черновидения» (термин Ильина) к просветленному религиозному чувству; И. А. Ильин воспринимает творчество Ремизова, скорее, как единый текст и считает, что в целом оно лежит в той плоскости, «где Христос еще не воскрес» (333), что лишь отдельными молитвенными прикосновениями оно достигает сферы метафизического…

Остановимся подробнее на очерке И. А. Ильина «Творчество А.М. Ремизова».

Данный очерк, как и два других, входящих в книгу «О тьме и просветлении» («Творчество И. А. Бунина», «Творчество И. С. Шмелева»), состоит из десяти частей, фиксирующих поступательное движение мысли от истоков творчества Ремизова к заложенной в нем предельной проблематике духа, к тому Предмету, который это творчество оплодотворяет.

В первом разделе И. А. Ильин подготавливает читателя к художественной встрече с Ремизовым. Ключевое слово здесь «своеобразие» («Ремизов как писатель не укладывается ни в какие традиционно-литературные формы (…)»; «своеобразие его акта и стиля очень велико, очень неустойчиво и по отношению к читателю требовательно до неумолимости (…)»; «следовало бы прямо поставить вопрос, имеется ли в истории мировой литературы писатель с таким своеобразным актом, видением и стилем» и т. д.). В качестве предварительного ассоциативного ряда И. А. Ильин называет имена Овидия («Метаморфозы»), Пушкина (с его «Гусаром», «Бесами»), Гоголя, Э. Т. А. Гофмана, Людвига Тика, Жана Поля Рихтера, Эдгара По, Анатоля Франса, Гюстава Флобера, Карлейля («Sartor resartus» – «Воскресший портной»), Гете (вторя часть «Фауста»)22… − они могут дать «приблизительное представление о том, к чему надо быть готовым у Ремизова». Но только – приблизительное: Ремизов ни на кого не похож, и читателю придется «перестраивать лад и строй своей души почти при каждом новом (его) произведении» (273).

Далее И. А. Ильин выявляет источники творчества А. М. Ремизова. Это, прежде всего, «подполье всенародного сознания», где обретается «испуганная и колдующая» душа «докультурного», «первобытного» человека; где на языческий материал наслаивается фольклорный, где христианские, «особенно византийские», апокрифы уживаются со всевозможными суевериями… (К. Г. Юнг назвал бы эту сферу коллективным бессознательным). Другие источники: «метафизический ужас бытия, родившийся одновременно со столь же метафизической болью бытия» и… фантазия (284). Отсюда структура художественного мира Ремизова, по Ильину, выглядит так: дневная явь – ночные сны – фантастические видения (279). Или, иной вариант: народный быт, народная быль плюс всякого рода небывальщина. Переводя на язык привычных терминов, реальное и реалистическое сочетаются у Ремизова с сюрреализмом и выдумкой, которым он, в свою очередь, придает статус «дневной яви», объективной реальности.

В целом И. А. Ильин характеризует художественный акт Ремизова как «юродивый», а самого Ремизова называет «юродивым ведуном» (292), и в этом нет ничего оскорбительного, «несерьезного». Вскрывая сущность «художественного юродства», И. А. Ильин сводит его к формуле «творчество как игра, игра как творчество, и все вместе – как молитва» (296). А. М. Ремизов в восприятии Ильина – «сердца ради юродивый» и «мифа ради юродивый» (294), а главные темы его творчества – «общая обреченность, братство, сострадание и вина всех за всех» (292).

Обращаясь к строению художественного акта Ремизова, И. А. Ильин показывает, что в нем преобладают чувство и воображение – воля и мышление «отодвинуты на дальний план» (мысль «почти не участвует в цензурировании, отборе и расположении материала», а воля реализуется только в работе со словом)23. Что касается чувств, питающих ремизовский «художественно-юродивый акт», то это, по преимуществу, страдающая жалость, чувство вины и страх. И. А. Ильин предлагает тут следующую расшифровку: «Для Ремизова жить – значит мучиться сердцем; страдая – мечтать; мечтая – улыбаться; улыбаясь – писать» (294). И, уточняя, добавляет: сверхчувствительная душа Ремизова «ищет спасения в молитве, в чуде, в волшебных фантазиях и в снах» (304).

После всего сказанного И. А. Ильин переходит к плану художественных образов, соотнося частные выводы со строением художественного акта. И, коль скоро творческий метод А. М. Ремизова опирается на чувство и воображение, получается, что лучше всего ему удаются сказочные, вымышленные образы (например, одушевленные вещи), а среди людей – существа непосредственные, не обремененные ни сильными деяниями, ни сложной рефлексией, которых «легче и проще показать из акта жалости»: «взять» их чувством и вызвать к ним сострадание (312). Герои более «проблемные» остаются у Ремизова «прикрепленными к личности самого автора и, сообщаясь с ним, получают свою сложность и свои черты в порядке заимствований от него самого», − считает Ильин (312).

Так же тщательно И. А. Ильин анализирует «эстетическую материю», словесную ткань произведений Ремизова («стиль»). Стиль Ремизова представляется ему анархическим и художественно беззаконным (325), не подчиняющимся ни традиции, ни самому Предмету. «Ремизов как литератор – или суровый ювелир, или безудержный шалун, − утверждает Ильин. − И когда он пишет как ювелир, то стиль его получает характер некоторой волевой нарочитости. А когда он пишет как безудержный шалун, то он создает некое разно-стилие или без-стилие (…)» (321). Его мастерство «поднимается на настоящую высоту в тот миг, когда к нему присоединяется вдохновение – в моменты молитвенного подъема или прозрения, идущего из скорби, из совместной муки или из чувства космической вины. Тогда всякая нарочитость отпадает, слова становятся просты, прозрачны, искренни и жизненно-трепетны…» (321).

И, наконец, о предмете. По мнению И. А. Ильина, «Ремизов видит в человеке и в мире некую первозданную тьму» (327). Но это не тьма инстинкта, который «изведал и измерил опытом» Бунин. «Первозданная тьма, потрясшая Ремизова, имеет иную природу. Она не инстинктивна, а "диаволична", Ремизов показывает ее "в виде черствой злобы и живой муки"» (327). Но мука «есть состояние тварное, темное и ожесточенное; мука обособляет человека, замыкает его в себе»: «Мука зовет к жалости. И жалость есть согласие на совместную муку. Жалость ведет не вверх, а вниз: в тварную темноту, в совместность тварной муки. Жалеющий сам опускается до муки, а не помогает мучающемуся возвыситься до страдания. И потому жалость, бездуховно и беспредметно размягчающая душу, есть путь неверный и не зиждущий. Она сама требует преодоления» (332).

И вот А. М. Ремизов именно «поэт муки, страха и жалости, − продолжает Ильин. – Его художественный акт пребывает в той тьме, где душа содрогается от муки, трепещет от страха и мучается от жалости. Искренность и глубина этих состояний дают его творчеству силу, мудрость и бытие. Но здесь нет исхода, нет пути к победе; здесь та ветхозаветная и в то же время языческая, мифическая, магическая, колдовская и сказочная до-исторически-первобытная "сень смертная", где Христос еще не воскрес» (333).

А выход из заколдованного круга «тьма – злоба – мука – тьма» возможен уже здесь, на земле. Он указан Евангельским откровением: надо «утвердить в себе "сына", приобрести дар любви и веры, и наполнить праведностью несовершенный способ бытия» (331). «Тогда мука превратится в скорбь, в очистительное страдание, − поясняет И. А. Ильин, − а страдание «есть состояние духовное, светоносное и окрыляющее; оно раскрывает глубину души и единит людей в полу-ангельском братстве; оно преодолевает животное существование, приоткрывает дали Божии, возводит человека к Богу, побеждает отчаяние, дает надежду и укрепляет веру. В страдании тает тьма и исчезает страх» (332). Но это уже предмет творчества другого писателя, И. С. Шмелева, которого Ильин считает «номером вторым» после Пушкина в истории русской литературы.

Несколько слов о месте очерка «Творчество А. М. Ремизова» в структуре книги «О тьме и просветлении».

Книга выросла из цикла лекций под общей рубрикой «Новая русская литература», с которыми И. А. Ильин выступал в берлинском Русском научном институте в 1934 г. Все три очерка, вошедшие в нее, а также введение и послесловие связаны единым замыслом, нашедшим отражение в самом названии книги.

Единство замысла, считает первый исследователь творчества Ильина профессор Питтсбургского университета Н. П. Полторацкий (1921−1990), − обусловлено характером и содержанием эпохи, которую И. А. Ильин воспринимал как сумрачную, как «время тьмы и скорби – восставшей тьмы и овладевшей человечеством скорби» (403). Эта эпоха объединила Бунина, Ремизова, Шмелева «единством предмета и единством национального опыта» (404). Отдавая должное каждому из них, И. А. Ильин осмысливает их творчество в известной «духовно – критически – иерархической перспективе, которая и определила их порядковое место в книге»24. Как мы уже сказали, творчество Шмелева, на взгляд Ильина, − самое зрелое в данном ряду. К Шмелеву, идеалу и вершине, возводятся все аспекты анализа.

Возьмем художественный акт: у Бунина он чувственный, у Ремизова – игровой («юродивый»), у Шмелева – чувствующий (т. е., в понятиях Ильина, «ясновидящий» − ясно видящий сердцем и любовью). Соответственно, выражением художественного акта у Бунина служит непосредственно-чувственный образ, у Ремизова – его фантазии, у Шмелева – «чувствующая», «скульптурная», образная символика (не матафорическая, как у Бунина, а метафизическая, достигающая глубин первобытной духовности, «соборного» мифотворчества).

Возьмем далее систему образов. Герои Бунина по преимуществу − «примитивы обнаженного, первобытно-родового инстинкта»; герои Ремизова – просто примитивные человеческие (и нечеловеческие) существа; герои Шмелева – «примитивы» духа, «мудрые простецы», жаждущие праведности и совершенства.

Так же обстоят дела и с художественным предметом, который у Бунина – суть «тьма человеческая», у Ремизова – «тьма, более чем человеческая», у Шмелева – «сияние через муку и скорбь». И Бунин, и Шмелев, и Ремизов знают, что такое «дно» − дно инстинкта, дьявольской тьмы, человеческой боли. Но только Шмелев сумел подняться от страдания в мире к страданию о мире, к осознанию промысла Божьего, к Свету Истины и прозрел за «окаянной», потерянной («взвихренной») Русью – Русь Святую.

Ильин хочет верить, что этим путем, через страдание к свету, пойдут и Россия, и новая русская литература.

Подведем некоторые итоги.

Следует подчеркнуть, что И. А. Ильин как православный мыслитель выявляет прежде всего религиозно-философские аспекты творчества Ремизова. При этом он опирается на разработанный им филологический метод, в основу которого положены три важнейшие идеи: идея художественного акта (самобытный способ творить искусство), идея художественного предмета (главное духовное содержание), идея трехмерности художественного произведения в единстве эстетической материи (слово, звук, знак), эстетического образа, предмета.

В рамках своей понятийной системы И. А. Ильин вскрыл особенности изображенного Ремизовым мира и человека, особенности объективации авторского эмоционального комплекса (преобладающая тональность тут – мученический лиризм), особенности структуры персонажей, повествования, авторского отношения к слову…

Из описания метода видно, что в нем сочетаются метафизический, психологический и специальный, в данном случае литературоведческий, уровни анализа. И. А. Ильин словно бы прозревает творчество Ремизова «насквозь» − до самых последних глубин, но вот «горизонтальными» составляющими (ближайший литературный контекст, историософская проблематика и пр.) И. А. Ильин порой пренебрегает. Именно поэтому он не дополняет корпус использованных для анализа произведений Ремизова новыми, созданными после 1938 г.: концептуально они ничего не меняют в позиции Ильина. В целом же его подход к литературной критике представляется актуальным: И. А. Ильин считает главным объектом анализа произведение – биография, личность художника присутствуют в его разборах постольку, поскольку сам художник, подобно Ремизову, не устраняет себя из своих творений.

И. А. Ильин сказал о Ремизове много ценного и сказал точно, выразительно – на том «поэтизированном» философском языке, который формируется на рубеже ХIХ − ХХ вв. в творчестве Н. Бердяева, С. Булгакова, Л. Карсавина, П. Флоренского, С. Франка… Стилистическая структура этого языка не выстраивается «как логика доказательств, а определяется риторической техникой внушения, созданной отчасти школой духовной риторики»25.

Эта стилистика оригинальна и прямо художественна, как в случае Ильина: подтверждение тому – раздел четвертый очерка «Творчество А. М. Ремизова», вполне самостоятельный, законченный фрагмент текста, своего рода «очерк в очерке», а точнее – зарисовка, основанная на личных впечатлениях от встречи критика с писателем.

И в заключение еще раз вспомним Н. П. Полторацкого, который писал: «В самом деле, как бы ни относиться к тем или иным исходным установкам и аналитическим суждениям Ильина (…), Ильину-критику невозможно отказать в безупречном знании предмета, острой психологической наблюдательности, формально-эстетической крепости, духовной независимости и религиозно-философской глубине. Если к этому прибавить, что книга Ильина (подготовленная к печати в основном уже в 1938 году, когда русских зарубежных писателей по-настоящему не изучали) есть книга, по существу, пионерская, сохраняющая свою ценность и теперь, когда литература о зарубежных писателях значительно увеличилась, то надо будет признать, что изучать творчество этих писателей без того, чтобы принимать во внимание критические высказывания о них Ильина, было бы по меньшей мере неблагоразумно. Думается, что И. А. Ильину обеспечено прочное место в истории русской литературно-философской критики»26.

С этим нельзя не согласиться.





1 См., напр.: Подмарев, Е. А. Религиозно-философские аспекты литературной критики И. А. Ильина: творчество И. А. Бунина, А. М. Ремизова, И. С. Шмелева: автореф. дис. … канд. филолог. наук / Е. А. Подмарев. – Нижний Новгород, 2011.

2 Карпов, И.П. Проза Ивана Бунина /И. П. Карпов. – М. : Наука, 1999. – С. 55.

3 Алексей Ремизов: Исследования и материалы. – СПб.: «Дмитрий Буланин», 1994. – С. 31, 156.

4 Aleksei Remizov. Approaches to a Protean Writer. – Columbus, 1987.

5 Слобин, Грета Н. Проза Ремизова 1900–1921 /Г. Н. Слобин. – СПб.: Академический проект, 1997. (Американское издание – 1991 год.) – С. 166.

6 Тырышкина, Е. В. «Крестовые сестры» А. М. Ремизова: концепция и поэтика Е. В. Тырышкина. – Новосибирск: изд-во НГПУ, 1997.


7 Тырышкина, Е. В. Указ. соч. – С. 5.

8 Рыстенко, А. В. Заметки о сочинениях А. Ремизова / А. В. Рыстенко. – Одесса, 1913.

9 Многие критики обращались к творчеству А. М. Ремизова неоднократно, создавая своего рода «мозаичные» монографические панно. Исходя из библиографии Е. В. Тырышкиной, у Р. Иванова-Разумника в общей сложности более 100 страниц, посвященных Ремизову (1910–1922 гг.), у К. Чуковского – более 50 (1909–1911, 1969 гг.); у М. Кузмина – 11 публикаций (1909–1923), у М. Осоргина – 9 (1922–1933)…

10 Тырышкина Е. В. Указ. соч. – С. 11.

11 И. А. Ильин писал оба эти слова с большой буквы, придавая им символический, метафизический статус.

12 Ильин, И. А. Собрание сочинений: Письма. Мемуары (1939–1954) / И. А. Ильин. – М.: Русская книга,1999. – С. 236.

13 Тырышкина Е. В. Указ. соч. – С. 4.

14 Ильин И. А. О тьме и просветлении. Книга художественной критики. Бунин – Ремизов – Шмелев. Собр. соч. : в 10 т. – Т. 6, Кн.1 / И. А. Ильин. – М. : Русская книга, 1996. – С. 280–281. (Далее книгу И.А. Ильина цитирую по данному изданию с указанием страниц в тексте.)

15 Из современных исследователей афабульность, фрагментарность, коллажность художественного мира Ремизова анализируют Х. Вашкелевич, А. д,, Амалия и др. (См.: Исследования, 1994. – С. 19, 108 и др.)

16 Тырышкина Е. В. Указ. соч. – С. 100.

17 Там же. – С. 139.

18 Под художественным актом И. А. Ильин понимает «творческую установку», «внутренний строй и уклад человека: его способ чувствовать, созерцать, думать, желать и действовать», «самобытный способ творить искусство» (См.: Собр. соч. : в 10 т. – Т. 6. – Кн. 3. – С. 205; Т. 2. – Кн. 1. – С. 384; Т. 6. – Кн.1. – С. 104 – статьи «Современная русская художественная литература», «Наши задачи: О православии и католичестве», книга «Основы художества. О совершенном в искусстве».)


19 «Панавтобиографизм» творчества Ремизова отмечают, в частности, С. Н. Доценко (см.: Исследования, 1994. –С. 33–38), А. д Амелия (Там же. С. 104–114).


20 Под «художеством», «художественным» И. А. Ильин понимает внутренний порядок, соотношение, соответствие эстетической материи, эстетического образа и эстетического Предмета (при исключительной роли и полномочиях Предмета). Беспредметность, в рамках его эстетической концепции, лишает искусство смысла.

21 Тырышкина Е. В. Указ. соч. – С. 122.

22 Вообще на страницах очерка будет упомянуто около 30 имен различных писателей, с которыми И. А. Ильин свяжет Ремизова ассоциативными связями, − в рамках одной работы столь широкий контекст встретишь нечасто. Кроме названных, прозвучат имена Достоевского, А. Белого, Ф. Сологуба, Л. Н. Толстого, Бунина, Шмелева, Тургенева, Лескова, Метерлинка, Шекспира, В. И. Даля, Чехова и других.


23 Это не значит, что И. А. Ильин отказывает Ремизову в мыслительной активности. Он просто различает человека и художника: «Ремизов – на редкость умный человек и глубокий мыслитель, − пишет он. – В его произведениях рассыпано целое богатство философических прозрений, интуитивных обобщений, глубокомысленных афоризмов. Этот фантаст все время пребывает в состоянии философического вопрошания – искреннего, бережного, трепетного; он все время созерцательно ищет и обретает. Он мыслит сердцем и любит помыслом. Но как воображающий художник – он юродствует, сознательно и принципиально восставая «против нормального мышления» (308). А. М. Ремизов, по наблюдениям Ильина, не объективирует свою мудрость в художественные образы, но ищет для нее иную, «лирически-философическую форму» (326) либо выговаривая некую истину «от себя», либо через своих героев, но как бы «за них» (310).

Тут уместно воспроизвести еще одно наблюдение И. А. Ильина: «Его (Ремизова. – М. Т.) тонкая и нежная, сверхчувствительная и хрупкая душа ("обнаженная"!), − говорит он, − мешает "автору"; мученик растрачивает заряды художника. И автор обращается к литературной форме "исповеди", "дневника" и "воспоминаний", к созданию произведений, которых главным "героем" оказывается сам автор и где "предмет" трактуется в не художественной или полухудожественной форме ("Взвихренная Русь", "По карнизам", "Кукха", "Ахру"). Я устанавливаю это не в смысле "осуждения", − добавляет Ильин, − но ради постижения. Строение художественного акта у Ремизова таково, что имеющаяся в его распоряжении сила перевоплощения не справляется с глубиной, остротой и сложностью начувствованного им (в любви, в жалости и ужасе) жизненного материала. Воображение не успевает и не может переработать в образы все то, что несет ему аффект сердца; и автору приходится искать себе особых путей. Эти пути вскрыты уже выше: выработка юродствующего акта; уход в мифотворчество; отказ от чисто художественной объективации» (310). (Курсив в цитатах везде принадлежит И. А. Ильину. − М. Т.)




24 Полторацкий, Н. П. Русские зарубежные писатели в литературно-философской критике И. А. Ильина/ Н. П. Полторацкий // Русская литература в эмиграции. – Питтсбург, 1972. – С. 281.


25 Грановская, Л. М. О языке русской философской литературы ХХ века / Л. М. Грановская // Филологич. сборник / К 100-летию со дня рождения академика В. В. Виноградова. – М., 1995. – С. 127.


26 Полторацкий, Н. П. Русские зарубежные писатели в литературно-философской критике И. А. Ильина /Н. П. Полторацкий // Русская литература в эмиграции. – Питтсбург, 1972. – С. 287.


– –

Каталог: wp-content -> uploads -> page
uploads -> Достойный Друг Жизнь Лукреции Мотт
uploads -> Общая психология
page -> Программа вступительного испытания по философии для приема на направления подготовки по образовательным программам высшего образования
page -> Методические рекомендации по курсу «Философия» Изучение курса «Философия» требует активного взаимодействия
page -> Программам подготовки научно-педагогических кадров в аспирантуре
page -> Безопасность жизнедеятельности: вызовы и угрозы современности, наука, образование, практика


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница