Герберт Спенсер



Скачать 21.92 Mb.
Дата28.07.2018
Размер21.92 Mb.

Герберт Спенсер.

Опыты научные, политические и философские.

Том 1-3

---------------------------------------------------------------------------=



Перевод с английского под редакцией Я. А. Рубакина

OCR Козлов М.В.

---------------------------------------------------------------------------=
Спенсер (Herbert Spenser) - один из величайших английских мыслителей.

Спенсер родился в 1820 г. (27 апр.) в Дерби. Его отец был учителем. Влияние

его на сына было благотворно в том отношении, что он с ранних лет пробуждал

в ребенке самодеятельность и независимость мысли. Предполагалось, что сын

пойдет по стопам отца и сделается педагогом. И действительно, когда по

получении среднего образования Спенсера возник вопрос о выборе профессии,

Герберт по желанию отца поступает на место учителя (в 1837) и обнаруживает

дарование педагога, но вскоре представляется случай занять место, более

подходящее к его наклонностям. В Спенсере интерес к математике и

естествознанию преобладал над интересом к гуманитарным наукам - каковы

история и филология в том виде фактических несистематизированных данных, в

каком они преподавались в то время в английских школах. Наряду с

синтетическим складом ума у Спенсера замечаются дарования практика и

техника, он рано овладел методами точных наук, и потому, когда вскоре после

начала его педагогической карьеры ему представилось место инженера при

постройке Лондон-Бирмингемской железной дороги, он оставил учительскую

карьеру и сделался инженером - чертил карты, набрасывал планы, изобрел

особенный инструмент для измерения скоростей локомотивов - "велосиметр" и т.

п. Эта черта - технический и практический склад ума Спенсера - отличает его

от большинства философов предшествующих эпох и сближает его с основателем

позитивизма, Огюстом Контом, и новокантианцем Ренувье, которые - оба ученики

Ecole Polytechnique - никогда не проходили университетского курса

гуманитарных наук. Эта особенность наложила несомненно своеобразный

отпечаток на все позднейшее философское миросозерцание Спенсера, внеся в

него черты большой оригинальности. Но она же явилась источником некоторых

пробелов в его образовании. Так, например, подобно Конту, он совершенно не

знал немецкого языка, вследствие чего то влияние, которое на него оказала

немецкая философия, было не непосредственным. В течение первой четверти XIX

века немецкая философия (Кант, Фихте, Шеллинг и др.) оставалась совершенно

неизвестной в Англии. С конца 20-х годов англичане начинают знакомиться с

произведениями немецкого философского гения из сочинений Уэвеля и

Гамильтона. Позднее появляются плохие переводы Канта (кое-что было, впрочем,

переведено гораздо раньше, но погребено в подвалах книжных магазинов).

Спенсер познакомился с Шеллингом через посредство Кольриджа и позднее с

Кантом по плохим переводам и через посредство Льюиса. Инженерная

деятельность Спенсера продолжалась с большими перерывами до 1846 г. В

течение этого периода в нем постепенно пробуждается все больший и больший

интерес к политическим вопросам. На пробуждение самостоятельности Спенсера в

сфере политической мысли оказал в ранней юности влияние его дядя Томас,

священник англиканской церкви, который, в противоположность остальным членам

спенсеровской семьи строго консервативного склада, принимал участие в

демократическом движении чартистов и в агитации против хлебных законов. С

1846 г. Спенсер оставляет деятельность инженера и становится публицистом: в

1848 г. он выступает в "Economist'e" со статьями по политическим и

экономическим вопросам. К 1848 г. относится его первое большое сочинение:

"Social Statics". В избранном кругу читателей это сочинение нашло себе

большое сочувствие и содействовало сближению Спенсера с Гексли, Льюисом и

Джордж Элиот, а также с Миллем, Дж. Тиндалем и Карлейлем. Период с 1848 по

1858г. представляет ту эпоху в жизни Спенсера, когда в нем стало созревать и

складываться в определенные формы его многостороннее философское

миросозерцание. В состав этого миросозерцания входили: эмпиризм

предшествующих английских мыслителей, главным образом Юма и Милля, критицизм

Канта, преломленный сквозь призму учения Гамильтона (представителя

английской школы "здравого смысла"), натурфилософия Шеллинга (за вычетом ее

телеологического элемента) и позитивизм Канта. Но основная "idee pivotale"

всей системы, объединившая все эти разнородные элементы в одно

систематическое целое, была идея развития. С ранней юности Спенсер увлекался

биологией, и его занятия этой наукой все более и более укрепляли в нем

убеждение в истинности положения, которое он находил у Вольфа ("Theoria

generationis", 1759) и Бэра, что всякое органическое развитие есть переход

из состояния однородности в состояние разнородности. Эту истину Спенсер

переносит с изучения отдельного организма на развитие всего организованного

мира и всей Вселенной. Статья его о гипотезе развития, появившаяся в 1852

г., заключается в развитии мысли, что знакомство с изменениями, наблюдаемыми

в домашних животных и в культуре растений, вынуждает нас склоняться к мысли,

что границы между видами и разновидностями относительны и что теперешние

виды возникли постепенно, развиваясь под влиянием внешних отношений. Идея

развития положена им в основание его теории познания, психологии и

метафизики, которые были им систематически разработаны в Основаниях

психологии (1855). Для первоначального обоснования этой идеи важное значение

имела также статья: "Progress, its Law and Cause" (1857), где Спенсер

пытается впервые вывести закон развития из закона сохранения энергии. Через

год после появления статьи Спенсера вышла в свет книга Дарвина о

происхождении видов, и в ней, в предисловии, в ряду других предшественников

Дарвин упоминает и о Спенсере. В конце 50-х годов Спенсер замышляет

грандиозное предприятие в виде издания стройной системы "Синтетической

философии". В 1858 г. он составляет план, рассчитанный на семь томов, затем

расширяет его на 10 томов и в 1860 г. издает его подробный "проспект". В

течение 1860-1863 гг. выходили по выпускам "Основные начала". Но издание

подвигалось вперед с трудом в связи с недостатком средств автора и полным

равнодушием публики. К этому присоединилось еще нервное переутомление

Спенсера, лишавшее его возможности систематически работать. С горечью он

заявляет публике в 1865 г., что должен приостановить выполнение своего

великого замысла. Но вскоре благодаря маленькому наследству, полученному

после смерти отца, главным же образом благодаря материальной поддержке

американца Юманса (оказавшего впоследствии Спенсеру и нравственную услугу

популяризацией его взглядов в Америке), а также благодаря улучшению здоровья

ему удалось выпустить дальнейшие тома "Описательной социологии" - труд,

выполненный им при участии трех научно образованных секретарей. В конце

семидесятых годов его здоровье снова ухудшилось, и он поспешил выпустить

"Data of Ethics". До 1886 г. Спенсер продолжал хворать, но затем мало-помалу

силы его восстановились, и он оказался в состоянии снова работать и через

пять лет закончил всю "Этику". Огромная сила характера, синтетический склад

ума и преобладание теоретических научных интересов над аффективной жизнью

составляют в этом мыслителе черты, приближающие его к типу таких теоретиков

мысли, как Аристотель, Кант и Гегель. Оптимизм Спенсера в его взглядах на

личную жизнь и судьбы человечества составляет другую индивидуальную черту

этого мыслителя. Биографические сведения о Спенсере см. в книге. "Герберт

Спенсер" Отто Гауппа, русск пер. под ред. А Острогорского; "The Popular

Science Monthly" (March, 1876), статья Юманса (Youmance); в книге Геффдинга:

"История новейшей философии" (пер. с нем., 1900, стр. 396-401), отдельные

замечания автобиографического характера: "The Classification of Sciences"

(стр. 31,34,46), есть и в русском переводе.

Психология. Закон развития распространяется не только на все

материальные явления, но также и на все психические. Происхождение, состав и

значение душевных явлений может выясниться для нас лишь в свете эволюции.

Развитие душевной жизни от ее простейших и низших форм, наблюдаемых у

микроорганизмов, до человека включительно представляет непрерывный переход

от рассеянного к сплоченному, от однородного к разнородному, от

неопределенного к определенному. Сознание возникло на некоторой ступени

эволюции живого мира из сферы бессознательного: глухое чувство

сопротивления, сопровождающее воздействие окружающей среды на простейший

организм, представляет простейший "атом" душевной жизни, "нервный толчок". С

дальнейшим ростом и осложнением нервной системы на высших ступенях животного

мира связано и осложнение психического состава: атомы душевной жизни

образуют сложные группы, которые прочно ассоциируются между собою и путем

наследственной передачи ведут к постепенному усложнению содержания душевной

жизни у высших форм. Весь качественно разнородный состав душевной жизни

высшего организма есть результат интеграции бесчисленного множества этих

атомов душевной жизни - "нервных толчков". Таким образом, в основании

качественно разнообразных ощущений и чувствований лежит чрезвычайно сложный
комплекс психических атомов - однородных "нервных толчков". Общие законы

душевной жизни, то есть те всеобщие и необходимые свойства ощущений и

чувствований, которые Спенсер называет отношениями и которые у немецких

философов называются формами познания и категориями, представляют также

продукт эволюции. Применение принципа развития к вопросам теории познания

проливает свет на те вопросы, которые вызывали такой антагонизм между

сторонниками прирожденности и опытного происхождения форм опыта. Не правы

эмпиристы (Локк, Милль), утверждающие, будто человеку не прирождены никакие

общие законы познания. Не правы и априористы (Кант), истолковывающие

наличность в человеке от рождения априорных форм познания, в смысле не

опытного происхождения этих форм. В сознании человека имеются первичные

интуиции отождествления и различения (качественного и количественного),

сознавание сосуществования и последовательности и сплошности перемен (закон

причинности). Но все эти "априорные" формы - мнимо априорны. Они необходимы

и всеобщи для человеческого сознания, но они не были таковыми на низших

ступенях сознания в животном царстве. В элементарном чистом ощущении

сопротивления у простейшего организма нет никаких необходимых форм познания:

они постепенно возникают в сознании одна за другой, причем огромную роль в

их постепенном закреплении в сознании и превращении в нечто всеобщее и

необходимое для сознания играет наследственный опыт миллиардов поколений.

Что априорно для индивида, то апостериорно (возникает опытным путем) для

вида и для бесчисленного ряда видов в их непрерывной эволюции. Эта точка

зрения Спенсера особенно ярко проявляется в критике, которой он подвергает

учение об априорности идеи пространства. Мы - взрослые и цивилизованные люди

- заключаем о всеобщности и необходимости идеи пространства, как формы

созерцания, на основании самонаблюдения, но самонаблюдение недостаточно для

того, чтобы признать пространство необходимой формой всякого сознания, а не

только сознания на известной ступени его развития. В пользу этого

соображения Спенсер приводит следующие доводы: I. Хотя мы и не можем

отрешиться в самонаблюдении от пространственной интуиции, тем не менее мы

можем, пользуясь объективным исследованием психических процессов (изучением

жизни ребенка, дикаря, микроорганизма), делать косвенным образом догадки о

простейших свойствах душевной жизни, которые нам недоступны непосредственно,

подобно тому, как мы узнаем косвенным образом, что наши глаза совершают

видимые движения всякий раз, как мы переводим взгляд с одного предмета на

другой. II. Но и с чисто субъективной точки зрения несомненно, что не все

наши душевные состояния в одинаковом смысле неотделимы от интуиции

протяженности. Мы не можем теперь диссоциировать идею протяжения от

зрительных и осязательных ощущений, но звуки, вкусы, запахи и эмоции крайне

несовершенно локализируются нами, а звуки даже могут и теперь сознаваться

нами как чистые непротяженные качества. III. Патологические восприятия

пространства, например, при отравлении опиумом (у маркиза де Квинси - см. ),

при которых происходит изменение самих свойств пространственной интуиции

(предметы представляются громадными, пространство раздвигается [swells] до

бесконечности), показывают, что пространственные отношения суть нечто

переменное, поддающееся изменению, а не постоянное. IV. "Контраст между

самопроизвольно напрашивающимся сознанием о пространстве внутри комнаты и

сознанием о пространстве вне ее стен, которое уже не является нам с такой

самопроизвольностью, не имеет н икакой понятной причины, коль скоро

пространство есть определенная постоянная форма." Опираясь на эти

соображения, Спенсер приходит к заключению, что пространство есть

производный элемент сознания - продукт его эволюции. Сознавание

сосуществования (а следовательно, и пространства) на низших ступенях

духовной жизни совершенно отсутствует - там " p a n t a r e i " - все течет.

Пространство и время познаваемы лишь через посредство движения. Отсюда не

следует, что в первобытном сознании сознавание движения сопровождалось

сознаванием пространства и времени. Мускульные ощущения, сопровождающие

движения, вполне отдельны по своей природе от ассоциированных с ними понятий

о пространстве и времени. Последние возникают только путем образования через

продолжительный наследственный опыт связей между рядами мускульных и

осязательных ощущений, а также осязательных и зрительных. Первичным

сознанием и является чувство сопротивления, из него постепенно

вырабатываются идеи вещества, силы, последовательности и сосуществования.

Идея сосуществования возникает из идеи последовательности, благодаря

образованию в уме животного прочных, неразрывных ассоциаций между отдельными

ощущениями, воспринимаемыми то в одном временном порядке A,B,С,D,X,Y,Z, то в

обратном Z,Y,X,D,C,B,A. Для первобытного сознания линия А? представляет

чисто временную последовательность ощущений, но возможность бесчисленное

множество раз пробегать эту последовательность ощущений в двух

противоположных направлениях AZ и ZA - поселяет в сознании уверенность, что

и Z, и A (конечные точки линии), и все промежуточные ее части сосуществуют,

определяя жизнь как непрерывный процесс приспособления внутренних отношений

к внешним, Спенсер описывает и процесс познания как все более и более точное

отражение соотношений между явлениями действительности и нашей познающей

способностью. Поэтому если понимать под истиной соответствие наших

представлений с действительностью, то можно сказать, что наш познавательный

аппарат всеобщих и необходимых истин, если и не соответствует

действительности безусловно, то, являясь наследственным результатом

приспособления к ее условиям бесчисленного ряда поколений, с высокой

степенью вероятности приближается к выражению истинного порядка вещей. Вот

почему Спенсер понимает логику (и теорию познания) вместе с математикой как

науку об объективном существовании. Логическая машина Джевонса может быть

экспериментальной иллюстрацией объективного значения законов мысли. Опытное

происхождение основ нашего познания не должно подрывать в нас уверенности в

значении для нашей мысли коренного критерия познания, который мы должны

гипотетически принять на веру в качестве всеобщего постулата. Мы должны

считать истинными такие суждения, в которых подлежащее неотделимо от

сказуемого, т. е. такие, отрицание которых для нас невозможно, например

нечто сопротивляющееся протяженно отрицание этого суждения немыслимо и

потому невозможно. Немыслимое (inconceivable) надо отличать от невероятного

(incredible). Например, невероятно, чтобы пушечное ядро, пущенное в Англии,

могло достигнуть Америки, но такое утверждение не немыслимо. Критерий

немыслимости должен быть положен в основу нашего знания по следующим

соображениям:

1) Если бросить его, то придется отвергнуть всякие логические критерии,

ибо другого критерия у нас нет.

2) Прилагаясь к простейшим отношениям пространства, времени и числа, он

давал всегда единообразные (соответствующие действительности) результаты.

3) Он дает неверные результаты только при неумелом применении к сложным

отношениям или вообще при небрежном пользовании им. Но, признавая в высокой

степени вероятное приближение к истине во всеобщем постулате, как результате

аккумулированного наследственного опыта бесчисленного множества животных и

человеческих поколений, мы не должны считать опирающуюся на всеобщий

постулат теорию познания чем-то законченным. Дальнейшая эволюция

человеческого духа в течение тысячелетий может видоизменить основы нашего

познания, и наша умственная структура через ряд незаметных постепенных

изменений может принять новые формы, о которых мы в настоящее время не можем

себе составить никакого понятия. Конечные выводы психологии и теории

познания Спенсера подтверждают данные его метафизики. Непознаваемое есть

некоторый, недоступный нашему разуму в его сокровенной сущности, но такой x,

относительно реальности коего помимо нашего сознания не может быть сомнения.

Но этого мало изучение развития материальных и духовных явлений указывает на

существование какого-то параллелизма между свойствами Непознаваемого и

отображениями его в нашем сознании, параллелизма, который можно уподобить

соотношению между геометрическими свойствами куба и его проекции на боковой

поверхности цилиндра. Такое убеждение в существовании Непознаваемого и в

существовании аналогии между его свойствами и некоторыми свойствами

Познаваемого Спенсер называет преобразованным реализмом. Он

противопоставляет эту гипотезу точке зрения идеализма, отвергающей или

подвергающей сомнению факт существования Непознаваемого независимо от

сознания. В пользу реалистической гипотезы он ссылается на следующие

соображения. 1) Эта гипотеза наиболее проста и ясна. Идеалистическое

объяснение параллелизма, существующего между свойствами познающего и

познаваемого, крайне натянуто, искусственно и сложно (доказательство от

простоты). 2) Первобытное сознание (дикаря, ребенка) инстинктивно следует

наиболее естественной точке зрения - реалистической (доказательство от

первенства). 3) Язык предполагает веру в бытие - в себе обыденная речь

отказывается передать в удобопонятной форме утверждения скептиков и

идеалистов. Закономерность опыта, с идеалистической точки зрения,

необъяснима. Пуля, пущенная в цель на расстоянии 100 шагов, может не попасть

в нее, но пущенная на расстоянии 1000 шагов, она может достигнуть цели с

гораздо большей вероятностью. В течение часовой прогулки в апреле вы

рискуете быть застигнуты дождем, но если вы гуляете целый день, то шанс быть

вымоченным для вас становится гораздо меньшим. Вот, по мнению Спенсера,

примеры "явно безумных" рассуждений, которые могут служить "поразительной

иллюстрацией" неправдоподобности идеалистических гипотез метафизиков вроде

Беркли, Юма или Канта. Спенсер считает вполне заслуженным то пренебрежение и

презрение, которое питают к идеализму непосвященные в философию люди. По его

мнению, это презрение обусловлено тем, что философский идеализм есть

извращение естественной точки зрения на мир, которую одинаково разделяют и

наивный реалист, не умудренный в тонкостях умозрения, и преобразованный

реалист, во всеоружии философских знаний.


Энциклопедический словарь Брокгауз и Ефрон
TOM I
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К "ОПЫТАМ НАУЧНЫМ, ПОЛИТИЧЕСКИМ И ФИЛОСОФСКИМ"
Статьи, собранные здесь, за исключением тех, которые появились в

периодических изданиях в течение последних восьми лет, были первоначально

изданы отдельными томами через длинные периоды времени.

Первый том появился в декабре 1857 г., второй - в ноябре 1868 г. и

третий - в феврале 1874 г. По продаже первого издания первых двух томов было

сделано американское издание их под другим названием и с иным расположением

статей; ради экономии я с тех пор довольствовался последовательными

перепечатками с американского стереотипного издания. Ввиду требований на

него третий том перепечатывался отчасти с американских, отчасти с

английского издания. Появление этого последнего естественно кладет конец

такому способу ведения дела.

Статьи, написанные с 1882 г., как было выше указано, присоединены к

прежде изданным. Таких статей семы "Нравы и нравственные чувства", "Факторы

органической эволюции", "Объяснения профессора Грина", "Этика Канта",

"Абсолютная политическая этика", "От свободы к рабству" и "Американцы".

Кроме этих больших дополнений есть также и мелкие в форме примечаний к

различным статьям: "Строение солнца", "Философия слога", "Генезис

нравственности", "Этика тюрем" и "Происхождение и развитие музыки"; из них

примечание к последней почти такой же длины, как и сама статья. Многие

статьи были изменены тем, что я выбросил из них некоторые места или включил

новые. Статья "Гипотеза туманных масс" подверглась переработке в особенно

сильной степени, хотя в существенных чертах она и сохранена, но сильно

изменена прибавлениями и сокращениями, а также кратким резюме ее положений.

Помимо всего указанного, настоящее издание отличается от предыдущих еще тем,

что в нем были вновь тщательно проверены все ссылки и цитаты. Естественно,

что соединение трех отдельных серий статей воедино выдвинуло необходимость

изменения общего порядка их. Возник вопрос, расположить ли их по времени их

появления или по содержанию; и так как ни то, ни другое в отдельности не

обещало удовлетворительных результатов, то я решил приложить оба способа и

отчасти следовать одному, отчасти другому порядку. Первый том составлен из

статей, в которых преобладает идея эволюции общей или частной. Во втором

томе собраны статьи, касающиеся вопросов философских, абстрактного и

конкретного знания и эстетики, и хотя в основе всех их положена, разумеется,

эволюционная точка зрения, но этот эволюционизм является скорее случайной,

чем необходимой, их чертой.

Статьи по вопросам этическим, политическим и социальным составляют

третий том, и, хотя они написаны с наиболее эволюционной точки зрения, их

непосредственная цель - изложение доктрин прямо практических. В каждом томе

статьи помещены в их последовательности по времени появления в свет,

насколько это согласовалось с требованиями классификации.

Кроме статей, включенных в эти три тома, осталось еще несколько,

которые я не нашел нужным поместить сюда, в некоторых случаях по их личному

характеру, в других - по незначительности их и иногда потому, что едва ли бы

они были поняты при отсутствии поводов, на которые эти статьи служат

ответом.

Для удобства тех, кто пожелал бы отыскать эти статьи, прилагаю заглавия

их и изданий, в которых они напечатаны: "Ретрогрессивная религия" в "The

Ninetanth Century" ("XIX век") за июль 1884 г.; "Последнее слово об

агностицизме и религия человеколюбия", там же за ноябрь 1884 г.; примечания

к критике профессора Кэрна на изучение социологии в "The Fortnightly Review"

(Двухнедельное обозрение) за февраль 1875 г.; "Краткий ответ" (Г-ну I.F. Me

Lennan) - "Fprtnightly Review", июнь 1877 г.; "Профессор Goldwin Smith как

критик" - "Contemporary Review" (Современное обозрение), март 1882 г.;

"Ответ г-ну Laveleye" в "Contemporary Review", апрель 1885 г.

Лондон. Декабрь, 1890 г.
- I -
ГИПОТЕЗА РАЗВИТИЯ
В споре по поводу гипотезы развития, переданном мне недавно одним из

друзей моих, один из споривших высказал мнение, что так как мы, ни в одном

из наших опытов, не получаем чего-либо подобного перерождению видов, то

ненаучно принимать, чтобы перерождение видов когда-либо имело место. Если бы

я присутствовал при этом споре, то, оставляя в стороне такое положение,

открытое для критики, я ответил бы, что так как ни в одном из наших опытов

мы никогда не встречали сотворенных видов, то точно так же нефилософично

принимать, что какие-нибудь виды когда-либо были сотворены.

Те, которые бесцеремонно отвергают теорию развития как недостаточно

подтвержденную фактами, кажется, совершенно забывают, что их собственная

теория вовсе не подтверждается никакими фактами. Как большая часть людей,

держащихся данных верований, они требуют самых строгих доводов от противного

верования, принимая в то же время, что их собственное верование не нуждается

ни в каких доводах. Мы насчитываем (по Гумбольдту) до 320 000 видов

растительных и (по Карпентеру) до 2 000 000 видов животных организмов,

рассеянных по поверхности земли; а если прибавим к этому число вымерших

видов, то смело можем принять общий итог видов, существовавших и

существующих на земле, не менее как в десять миллионов. Какая же будет самая

рациональная теория относительно происхождения этих десяти миллионов видов?

Вероятно ли, чтобы десять миллионов разновидностей произошли вследствие

постоянных изменений, обусловливаемых окружающими обстоятельствами, подобно

тому как еще доселе производятся разновидности?

Без сомнения, многие ответят, что для них легче понять, что десять

миллионов появились как отдельные творения, нежели понять, что десять

миллионов разновидностей произошли путем последовательных изменений. Однако

при исследовании окажется, что все подобные господа находятся под влиянием

обольщения. Это - один из тех многочисленных случаев, когда люди не верят на

самом деле, а скорее верят, что они верят. Они не могут на самом деле

понять, чтобы десять миллионов появились как отдельные творения: они думают,

что они понимают это. Серьезный взгляд на дело кажется им, что они еще

никогда не выяснили себе процесс сотворения даже и одного вида. Если они

составили себе определенное понятие о таком процессе, то пусть скажут нам,

как создается новый вид и каким образом является он. Ниспадает ли он с

облаков? Или мы должны держаться того понятия, что он вырывается из земли?

Его члены и внутренности берутся ли разом из всего окружающего? Или мы

должны принять старое еврейское понятие, что Бог формует новое творение из

глины? Если они скажут, что новое творение не производится ни одним из этих

способов, которые слишком нелепы, чтобы им можно было верить, - тогда они

должны описать способ, посредством которого новое творение может быть

произведено, способ, который бы не казался нелепым. Окажется, что такой

способ они не старались постигнуть и не могут постигнуть.

Верующие в "отдельность творений" сочтут, может быть, недобросовестным

с нашей стороны требовать от них описания способа, по которому произошли

отдельные творения; в таком случае я отвечу, что это требование далеко

умереннее того, которое они предлагают защитникам гипотезы развития. От них

требуют показать только понятный способ. Они же требуют не только понятного

способа, но и действительного способа. Они не говорят: покажи нам, как это

может быть; а говорят: покажи нам, как это бывает. Хотя и неразумно ставить

им подобный же вопрос, но совершенно основательно было бы потребовать

указания не только возможного способа отдельного творения, но и несомненно

доказанного способа; такое требование было бы все-таки не больше того, какое

они заявляют своим противникам.

Посмотрим теперь, насколько удобнее защищать новое учение, нежели

старое. Если бы защитники гипотезы развития могли только показать, что

происхождение видов посредством процесса изменения понятно, то они

находились бы уже в лучшем положении, нежели их противники. Но они могут

сделать гораздо более. Они могут показать, что процесс изменения, который

совершался и совершается, производил перемены во всех организмах,

подвергавшихся изменяющим влияниям. Хотя, по недостатку фактов, они и не в

состоянии указать многочисленные фазисы, через которые прошли существующие

виды прежде, нежели достигли настоящего своего состояния, или воспроизвести

те влияния, которые были причиной постепенных изменений, однако они могут

показать, что все существующие виды, как животные, так и растительные,

будучи поставлены в условия, отличные от их прежних условий, немедленно

начинают претерпевать некоторые изменения в своем строении, приспособляющие

их к новым условиям. Можно показать, что эти изменения происходят и в

последующих поколениях до тех пор, пока наконец новые условия не сделаются

для них естественными. Эти изменения можно показать на разведении растений,

одомашнении животных и на различных человеческих расах. Можно показать, что

степени изменения, таким образом происшедшие, бывают часто - как, например,

в собаках - значительнее тех изменений, какие принимаются за основу различия

видов. Можно показать (о чем еще идет спор), составляют ли некоторые из

таких измененных форм только разновидности или же отдельные виды. Можно

показать также, что изменения, ежедневно происходящие в нас самих, - навык,

приобретаемый долгой практикой, и утрата его, когда практика прекращается, -

укрепление страстей, постоянно удовлетворяемых, и ослабление таких, которые

подавляются, - развитие всякой способности, телесной, нравственной и

умственной, соразмерно ее упражнению, - все это легко объясняется на

основании того же принципа. Таким образом можно показать, что во всей

органической природе есть известный изменяющий фактор, который сторонниками

гипотезы развития признается основой этих специфических различий, - фактор,

который хотя действует и медленно, но может с течением времени произвести

существенные изменения, если тому благоприятствуют обстоятельства, - фактор,

который в течение миллионов лет и под влиянием разнообразнейших условий,

принимаемых геологией, должен был, по всей вероятности, произвести известную

сумму изменений.

Которая же гипотеза после этого рациональнее? - гипотеза "отдельности

творений", которая не имеет фактов для своего доказательства и даже не может

быть определенно понята, или гипотеза изменений, которая не только

определенно понимается, но находит себе поддержку в привычках каждого

существующего организма.

Для тех, кто незнаком с зоологией и кто не знает, до какой степени

ясным становится родство между самыми простыми и самыми сложными формами,

когда рассмотрены посредствующие формы, кажется очень смешным, чтобы

простейшее, при посредстве какого бы то ни было ряда перемен, могло

когда-нибудь сделаться млекопитающим. Привыкнув видеть вещи более в их

статическом, нежели в динамическом, виде, они никак не в состоянии допустить

того факта, что сумма накоплявшихся изменений может мало-помалу быть

воспроизведена с течением времени. Удивление, ощущаемое такими людьми при

встрече со взрослым человеком, которого они видели в последний раз

мальчиком, переходит у них в неверие, когда степень изменения становится

больше. Тем не менее на стороне способа, каким можно посредством незаметных

изменений перейти к самым различным формам, находится множество

свидетельств. Несколько времени тому назад, рассуждая об этом предмете с

одним ученым-профессором, я таким образом пояснял свое положение: - Вы не

допускаете никакого заметного родства между кругом и гиперболой. Один есть

сомкнутая кривая, другая есть бесконечная кривая. У одной все части сходны
между собой, у другой - нет и двух частей подобных (за исключением частей

симметричных). Одна ограничивает известное пространство, другая вовсе не

ограничивает пространства, хотя бы была продолжена до бесконечности. Между

тем, как бы ни были противоположны эти кривые во всех своих свойствах, они

могут быть связаны рядом посредствующих кривых, из которых ни одна не будет

чувствительно отличаться от последующей. Таким образом, если мы будем

рассекать конус плоскостью под прямыми углами к его оси, мы получим круг.

Если же, вместо совершенно прямых углов, плоскость составит с осью угол в

89o59', мы будем иметь эллипс, который никакой человеческий глаз, даже при

помощи самого точного циркуля, не в состоянии отличить от круга. Уменьшая

постепенно угол, эллипс будет сначала делаться едва заметно эксцентрическим,

потом явно эксцентрическим и скоро приобретает столь продолговатую форму,

что уже не будет представлять никакого явного сходства с кругом. При

продолжении этого процесса эллипс незаметно переходит в параболу и, наконец,

вследствие дальнейшего уменьшения угла, - в гиперболу. Тут мы получаем

четыре различных вида кривой - круг, эллипс, параболу и гиперболу, имеющие

свои особенные свойства и отдельные уравнения; но первый и последний из них,

будучи совершенно противоположны по природе, связываются между собой как

члены одного ряда, получаемые вследствие одного только процесса

нечувствительного изменения.

Но слепота тех, кто считает нелепым, чтобы сложные органические формы

могли произойти путем преемственных изменений простейших форм, становится

поразительною, когда мы припоминаем, что сложные органические формы

ежедневно производятся таким образом. Дерево неизмеримо отличается от семени

во всех отношениях - по величине, строению, цвету, форме, химическому

составу различие тут до такой степени сильно, что нет возможности указать,

между тем и другим, какого бы то ни было рода сходство. Однако в течение

нескольких лет одно изменилось в другое - и изменилось с такой

постепенностью, что ни в один момент нельзя было сказать: семя теперь

перестает быть семенем и становится деревом. Где может быть более сильное

различие, как между новорожденным дитятей и маленьким, полупрозрачным,

студенистым, сферическим тельцем, составляющим человеческое яйцо? Дитя имеет

столь сложное устройство, что для описания его составных частей нужна целая

энциклопедия. А зародышевый пузырек так прост, что может быть определен в

одной строке. Однако достаточно нескольких месяцев для того, чтобы последний

развился в первое, и притом рядом столь незначительных изменений, что если

бы зародыш был исследуем постепенно в каждый из последующих моментов, то и

при помощи микроскопа с трудом можно было бы открыть в нем какое-нибудь

заметное изменение. Нет ничего странного, если гипотеза, что все существа,

не исключая и человека, с течением времени могли развиться из простейшей


монады, показалась смешною человеку вовсе не образованному или недостаточно

образованному. Но физиологу, который знает, что каждое индивидуальное

существо развивается этим путем, который знает, кроме того, что зародыши

всех растений и каких бы то ни было животных в самом раннем их состоянии

столь сходны между собой, "что нет никакого уловимого различия между ними,

по которому можно было бы определить, составляет ли отдельная молекула

зародыш нитчатки или дуба, зоофита или человека", - такому физиологу

затрудняться тут непозволительно. Конечно, если из одной клеточки, при

некоторых на нее влияниях, в течение двадцати лет, может развиться человек,

то нет ничего нелепого в гипотезе, что, при некоторых других влияниях, в

течение миллионов лет, клеточка может дать начало человеческому роду.

В участии, принятом некоторыми учеными в этой борьбе "Закона против

Чуда", мы имеем прекрасный пример упорной живучести суеверий. Спросите

любого из передовых наших геологов или физиологов, верит ли он в легендарное

объяснение сотворения мира, - он сочтет ваш вопрос за обиду. Он или вовсе

отвергает это повествование, или принимает его в каком-то неопределенном,

неестественном смысле. Между тем одну часть этого повествования он

бессознательно принимает, и принимает даже буквально. Откуда он заимствовал

понятие об "отдельности творений", которое считает столь основательным и за

которое так мужественно сражается' Очевидно, он не может указать никакого

другого источника, кроме того мифа, который отвергает. Он не имеет ни одного

факта в природе, который мог бы привести в подтверждение своей теории; у

него не сложилось также и цепи отвлеченных доктрин, которая могла бы придать

значение этой теории. Заставьте его откровенно высказаться, и он должен

будет сознаться, что это понятие было вложено в его голову еще с детства,

как часть тех рассказов, которые он считает теперь нелепыми. Но почему,

отвергая все остальное в этих рассказах, он так ревностно защищает последний

их остаток, как будто почерпнутый им из какого-нибудь достоверного

источника, - это он затруднится сказать.
- II -
ПРОГРЕСС, ЕГО ЗАКОН И ПРИЧИНА
Обыкновенное понятие о прогрессе несколько изменчиво и неопределенно.

Иногда под прогрессом разумеют немного более простого возрастания, как в тех

случаях, когда дело идет о народе, по отношению к его численности и

пространству, занимаемому им. Иногда оно относится к количеству материальных

продуктов, как в тех случаях, когда речь идет об успехах земледелия и

промышленности. Иногда его видят в улучшении качества этих продуктов, а

иногда в новых или усовершенствованных способах, посредствам которых они

производятся. Далее, говоря о нравственном или умственном прогрессе, мы

относимся к состоянию той личности или того народа, в котором он

проявляется; рассуждая же о прогрессе в науке или искусстве, мы имеем в виду

известные отвлеченные результаты человеческой мысли и человеческих действий.

Обиходное понятие о прогрессе не только более или менее смутно, но и в

значительной степени ошибочно. Оно обнимает не столько действительный

прогресс, сколько сопровождающие его обстоятельства, не столько сущность

его, сколько его тень. Умственный прогресс, замечаемый в ребенке,

вырастающем до зрелого человека, или в диком, вырастающем до философа,

обыкновенно видят в большем числе познанных фактов и понятых законов; между

тем действительный прогресс заключается в тех внутренних изменениях,

выражением которых служат увеличивающиеся познания. Социальный прогресс

видят в производстве большего количества и большего разнообразия предметов,

служащих для удовлетворения человеческих потребностей, в большем ограждении

личности и собственности, в расширении свободы действий; между тем как

правильно понимаемый социальный прогресс заключается в тех изменениях

строения социального организма, которые обусловливают эти последствия.

Обиходное понятие о прогрессе есть понятие телеологическое. Все явления

рассматриваются с точки зрения человеческого счастья. Только те изменения

считаются прогрессом, которые прямо или косвенно стремятся к возвышению

человеческого счастья; и считаются они прогрессом только потому, что

способствуют этому счастью. Но чтобы правильно понять прогресс, мы должны

исследовать сущность этих изменений, рассматривая их независимо от наших

интересов.

Например, перестав смотреть на последовательные геологические изменения

Земли как на такие, которые сделали ее годною для человеческого обитания, и

поэтому видеть в них геологический прогресс, мы должны стараться определить

характер, общий этим изменениям, закон, которому все они подчинены. Так же

нужно поступать и во всех других случаях. Оставляя в стороне побочные

обстоятельства и благодетельные последствия прогресса, спросим себя, что он

такое сам по себе.

Относительно прогресса, представляемого развитием каждого

индивидуального организма, вопрос разрешен немецкими учеными. Исследования

Вольфа, Гете, фон Бэра утвердили ту истину, что ряд изменений, через которые

проходит семя, развиваясь до дерева, или яйцо - до животного, состоит в

переходе от однородности строения к его разнородности. В первоначальном

состоянии каждый зародыш состоит из вещества, совершенно однообразного как

по ткани, так и по химическому своему составу. Первый шаг есть появление

различия между двумя частями этого вещества, или, как физиологи называют,

"дифференцирование" {Русские физиологи употребляют обыкновенно выражения:

разделение, дробление, размножение посредством деления. Но читатель увидит

ниже, что ни одно из этих слов не имеет достаточно широкого смысла для тех

разнообразных значений, в которых употребляет Спенсер слово

дифференцирование; поэтому в нашем издании будет везде сохранено выражение

подлинника (Прим. пер.)}. Каждая из этих дифференцировавшихся частей

немедленно сама проявляет различия в своих частях, и мало-помалу эти

второстепенные дифференцирования становятся столь же определенными, как и

первоначальные. Этот процесс повторяется беспрерывно и одновременно во всех

частях развивающегося зародыша, и бесконечные дифференцирования производят

наконец то сложное сочетание тканей и органов, которое образует зрелое

животное или растение. Это история каждого из организмов. Бесспорно доказано

уже, что органический процесс состоит в постепенном переходе от однородного

к разнородному.

Здесь мы намерены прежде всего показать, что закон органического

прогресса есть закон всякого прогресса. Касается ли дело развития Земли или

развития жизни на ее поверхности, развития общества, государственного

управления, промышленности, торговли, языка, литер атуры, науки или

искусства, - всюду происходит то же самое развитие простого в сложное через

ряд дифференцирований. Начиная от первых сколько-нибудь заметных изменений и

до последних результатов цивилизации мы находим, что превращение однородного

в разнородное есть именно то явление, в котором заключается сущность

прогресса.

С целью показать, что если гипотеза туманных масс основательна, то

генезис Солнечной системы представляет наглядное доказательство этого

закона, допустим, что вещество, из которого состоят Солнце и планеты,

находилось некогда в рассеянном виде и что вследствие тяготения атомов

произошла постепенная концентрация. По этой гипотезе, Солнечная система, при

зарождении своем, существовала как среда, пространство которой было

неограниченно и которая была почти однородна по плотности, температуре и

прочим физическим свойствам. Различие плотности и температуры внутренних и

внешних частей массы явилось первым толчком к уплотнению массы. В то же

время внутри массы возникло вращательное движение, быстрота которого

изменялась соразмерно удалению от центра. Эти дифференцирования возрастали в

числе и степени до тех пор, пока не развилась известная нам организованная

группа Солнца, планет и спутников, группа, представляющая многочисленные

различия как в строении, так и в действиях своих членов. Так, между Солнцем

и планетами есть огромное различие в объеме и весе; есть второстепенное

различие одной планеты от другой или планет от спутников. Есть столь же

резкое различие между Солнцем - телом, почти неподвижным (относительно

планет Солнечной системы), и планетами, вращающимися вокруг него с большой

быстротой, и второстепенное различие в быстроте и периодах вращения разных

планет, и в простых и двойных возмущениях их спутников, двигающихся в одно и
то же время вокруг напутствуемого ими тела и вокруг Солнца. Далее,

существует большая разница между Солнцем и планетами в отношении

температуры; и есть основание предполагать, что планеты и спутники их

разнятся между собой как в степени собственной теплоты, так и той, которую

они получают от Солнца. Если, в добавок ко всем этим разнообразным

различиям, мы примем еще в соображение, что планеты и спутники разнятся и во

взаимных расстояниях между собою, и в расстояниях от главного тела, в

наклонении их орбит и осей, во времени вращения вокруг оси, в удельном весе

и в физическом строении, - мы увидим, какую высокую степень разнородности

представляет Солнечная система сравнительно с той, почти совершенно

однородной туманной массой, из которой, как предполагают, возникла эта

система.


От этого гипотетического пояснения, которое и должно приниматься только

сообразно истинной его ценности, обратимся к более положительному


свидетельству. В настоящее время геологами и физиогеографами принято, что

Земля представляла вначале массу расплавленного вещества. Если это было

действительно так, то вещество это было первоначально однородно в своем

составе и, в силу движения разгоряченной жидкости, должно было быть

сравнительно однородно и в отношении температуры; оно должно быть окружено

атмосферой, состоявшей частью из элементов воздуха и воды, а частью из

разных других элементов, превращающихся в газы при высокой температуре.

Медленное охлаждение, путем лучеиспускания, до сих пор еще постоянно

продолжающееся в размерах, которые невозможно определить, и притом хотя

первоначально несравненно более быстрое, нежели теперь, но все-таки

требовавшее огромного времени для того, чтобы произвести какую-нибудь

решительную перемену, - это охлаждение должно было иметь окончательным

результатом отвердение той части, которая наиболее способна была отделять

теплоту, - именно поверхности. В тонкой коре, образовавшейся таким образом,

представляется нам первое заметное дифференцирование. Дальнейшее охлаждение

и зависящее от него утолщение коры, сопровождаемое осаждением всех способных

к уплотнению элементов, содержащихся в атмосфере, должны были наконец

произвести и сгущение воды, существовавшей сначала в виде пара. Из этого

возникло второе существенное дифференцирование, и так как сгущение должно

было произойти на самых холодных частях поверхности, именно около полюсов,

то таким образом должно было образоваться первое географическое различие в

частях Земли. К этим доказательствам возрастающей разнородности, которые

хотя и основаны на известных законах материи, но все-таки могут считаться

более или менее гипотетическими, геология прибавляет длинный ряд таких,

которые были установлены индуктивным путем. Исследования ее показывают, что

Земля становилась все более и более разнородной по мере умножения слоев,

образующих ее кору, далее, что она становилась все разнороднее и

относительно состава этих слоев, из которых последние, образовавшиеся из

обломков старых слоев, сделались чрезвычайно сложными через смешение

содержавшихся в них материалов и, наконец, что эту разнородность значительно

усиливало действие все еще раскаленного ядра Земли на ее поверхность, отчего

и произошло не только громадное разнообразие плутонических гор, но и

наклонение осаждавшихся слоев под разными углами, образование разрывов,

металлических жил и бесконечные неправильности и уклонения Геологи говорят

еще, что размеры возвышений на поверхности Земли изменялись, что древнейшие

горные системы наименее высоки и что Анды и Гималаи суть возвышения

новейшие, между тем, по всем вероятностям, и на дне океана происходили

соответственные изменения. Результатом этих беспрерывных дифференцирований

оказывается, что на поверхности Земли нет двух сколько-нибудь значительных

пространств, одинаковых между собою в очертании, в геологическом строении

или в химическом составе, и что характеристические свойства Земли изменяются

почти на каждой миле. Кроме того, не должно забывать, что одновременно с

этим происходило и постепенное дифференцирование климата. По мере того как

Земля охлаждалась и кора ее твердела, возникали значительные изменения в

температуре между более или менее открытыми Солнцу частями ее поверхности.

Мало-помалу, соразмерно успехам охлаждения, различия эти выдавались все

сильнее, пока не произошли резкие контрасты между странами вечных льдов и

снегов, странами, в которых зима и лето царствуют попеременно в периоды,

изменяющиеся сообразно широте, и, наконец, странами, где лето следует за

летом при едва заметных изменениях. В то же самое время последовательные

возвышения и осаждения различных частей земной коры, способствовавшие

настоящему неправильному распределению суши и воды, имели тоже следствием

различные изменения климата, сверх тех, которые зависят от широты места,

того же рода дальнейшие изменения, порождаемые возрастающими различиями в

возвышениях, соединили наконец в иных местах арктический, умеренный и

тропический климат на расстоянии нескольких миль. Общий же результат всех

этих изменений - тот, что не только каждый обширный край имеет свои

метеорологические условия, но что даже каждая отдельная местность в крае

отличается более или менее от других, как относительно этих условий, так и

относительно своего строения, очертания и почвы. Итак, степень разнородности

между нашей, настоящей Землей, с ее разнообразной поверхностью, явления

которой еще не изведаны ни географами, ни геологами, ни минералогами, ни

метеорологами, и расплавленным ядром, из которого она выработалась,

достаточно поразительна.

Переходя от самой Земли к растениям и животным, которые жили или живут

на ее поверхности, мы находимся в некотором затруднении по недостатку

фактов. Что всякий существующий организм развился из простого в сложный,

это, конечно, первая из всех признанных истин, и что всякий прежде

существовавший организм развивался таким же образом, это - заключение,

вывести которое не затруднится ни один физиолог Но, переходя от

индивидуальных форм жизни к жизни вообще и пытаясь исследовать, виден ли тот

же самый закон в целом ее проявлении, имеют ли новейшие растения и животные

более разнородное строение, нежели древнейшие, и разнороднее ли нынешняя

флора и фауна, нежели флора и фауна прошедшего, мы находим такие отрывочные

свидетельства, что всякое заключение становится спорным. Принимая в

соображение, что три пятых земной поверхности покрыты водой, что

значительная часть открытой Земли недоступна геологам или незнакома им; что

большая часть остального пространства едва исследована ими самым

поверхностным образом; что даже наиболее известные части, как, например,

Англия, до того плохо исследованы, что новые ряды слоев открыты были в

течение последних четырех лет{Написано в 1857 г.}, - принимая все это в

соображение, становится очевидно невозможным сказать с достоверностью, какие

творения существовали в известный период и какие нет. Если еще принять во

внимание недолговечность многих низших органических форм, метаморфозы многих

осадочных слоев, разрывы, происшедшие в других, то мы найдем еще больше

причин не доверять нашим выводам. С одной стороны, неоднократные открытия


позвоночных остатков в слоях, в которых их первоначально не предполагали;

открытие пресмыкающихся в таких слоях, в которых предполагали только

существование рыб; млекопитающих там, где прежде не допускали существ выше

пресмыкающихся, - все это ежедневно делает более очевидным, как ничтожно

значение отрицательного свидетельства. С другой стороны, столь же ясною

становится несостоятельность предположения, будто бы мы открыли самые ранние

или хоть подобие ранних органических остатков. Неопровержимым становится,

что древнейшие из известных осадочных пород значительно изменялись от

действия огня и что еще более древние породы были совершенно преобразованы

им. Допустив факт расплавления осадочных слоев, образовавшихся ранее

каких-либо из известных нам, мы должны допустить и невозможность определить,

когда началось это разрушение осадочных слоев. Таким образом, очевидно, что

название палеозоических, будучи придано первейшим из известных нам слоев с

ископаемыми остатками, заключает в себе petitio principii и что, сколько мы

знаем, до нас могли дойти только немногие, последние главы биологической

истории Земли. Поэтому ни с одной из сторон нет заключительных свидетельств.

Несмотря на это, мы не можем не думать, что, как ни скудны факты, но взятые

вместе, они стремятся показать, что наиболее разнородные организмы

развивались в позднейшие геологические периоды и что проявления жизни вообще

становились все разнороднее с течением времени. Приведем, для пояснения,

историю позвоночных. Самые ранние известные нам позвоночные остатки - это

остатки рыб, а рыбы - самые однородные из позвоночных. Более поздними и

разнородными являются пресмыкающиеся. Еще более поздними и еще более

разнородными - птицы и млекопитающие. Если нам возразят, что палеозоические

остатки, не будучи дельтовыми (estuary) остатками, не должны, по всей

вероятности, содержать в себе остатков земных позвоночных, которые, однако,

могли существовать в этот период, то мы ответим, что указываем только на

главные факты, каковы они есть. Но во избежание подобных критических

замечаний возьмем только отдел млекопитающих. Самые ранние из известных нам

остатков млекопитающих суть остатки маленьких сумчатых, представляющих

низший тип млекопитающих; между тем как высший тип, человек, есть тип

новейший. Свидетельства того, что фауна позвоночных, как целое, стала

гораздо разнороднее, - значительно сильнее. Против аргумента, что фауна

позвоночных палеозоического периода, состоящая, сколько мы знаем,

единственно из рыб, была менее разнородна, нежели новейшая, заключающая в

себе многочисленные роды пресмыкающихся, птиц и млекопитающих, - можно

возразить, как и выше, что дельтовые осадки палеозоического периода, если бы

мы могли открыть таковые, показали бы, может быть, и другие разряды

позвоночных. Но подобного возражения нельзя сделать против аргумента, что,

между тем как морские позвоночные палеозоического периода состояли

исключительно из хрящевых рыб, - морские позвоночные позднейших периодов

заключают в себе многочисленные роды костистых рыб и что, следовательно,

новейшая фауна морских позвоночных более разнородна, нежели древнейшая из

известных нам. Точно так же нельзя сделать подобного возражения и против

факта, что третичные формации заключают в себе остатки гораздо

многочисленнейших разрядов и родов млекопитающих, нежели вторичные формации.

Если б мы хотели удовольствоваться лучшим из решений вопроса, мы могли бы

привести мнение д-ра Карпентера, который говорит, что "общие факты

палеонтологии, кажется, утверждают предположение, что один и тот же план

можно проследить как в явлениях, которые можно назвать общей жизнью земного

шара, так и в индивидуальной жизни каждой формы организованных существ,

населяющих его ныне". Или мы могли бы привести как решительное мнение

профессора Овэна, который полагает, что наиболее ранние образцы каждой

группы творений порознь гораздо менее удалялись от общего прототипа, нежели

позднейшие; что взятые отдельно, они были менее несходны с основной формой,

общей целой группе, т. е. составляли менее разнородную группу творений. Но

из уважения к авторитету, который мы ставим очень высоко и который полагает,

что свидетельства, полученные доныне, ни в коем случае не достаточны для

произнесения решительного приговора, - мы готовы оставить вопрос нерешенным

{С тех пор как это было написано (в 1857 г.), палеонтологические открытия,

особенно в Америке, окончательно показали по отношению к известным видам

позвоночных, что высшие типы произошли от низших. Проф. Гексли вместе с

другими, которые делают в своих сочинениях вышеуказанный намек, допускает

или, вернее, защищает существование биологического прогресса и, таким

образом, безмолвно соглашается с возникновением более разнородных организмов

и более разнородных типов органических форм.}.

Проявляется ли или нет переход от однородного к разнородному в

биологической истории земного шара, - во всяком случае, он достаточно ясно

виден в прогрессе позднейшего и наиболее разнородного творения - в человеке.

Столь же справедливо и то, что в период заселения Земли человеческий

организм становился все более и более разнородным в образованных частях

своего вида и что весь этот вид, как целое, становился разнороднее в силу

умножения рас и дифференцирования этих рас одной от другой. В доказательство

первого из этих положений мы можем привести факт, что в относительном

развитии членов цивилизованный человек гораздо более удаляется от общего

типа плацентных млекопитающих, нежели низшие человеческие расы. Часто, при

правильно развитом теле и руках, папуас имеет чрезвычайно короткие ноги,

напоминая таким образом шимпанзе и гориллу, у которых нет большого различия

в размере задних и передних членов В европейце же большая длина и

массивность ног сделалась чрезвычайно заметной; задние и передние члены

стали относительно разнороднее. Далее больший перевес черепных костей над

лицевыми поясняет ту же истину. Между позвоночными вообще прогресс

выражается увеличивающейся разнородностью в позвоночном столбе и особенно в

позвонках, образующих череп, так что высшие формы отличаются относительно

большим объемом костей, покрывающих мозг, и относительно меньшим объемом

тех, которые образуют челюсть, и т. д. Эта характеристическая черта, более

резкая в человеке, чем в каком-либо другом существе, выдается у европейца

резче, чем у дикого. Сверх того, судя по большей обширности и разнообразию

выказываемых им способностей, мы можем заключить, что цивилизованный человек
имеет также более сложную или более разнородную нервную систему, нежели не

цивилизованный; и, действительно, факт этот виден частью в возрастающем

отношении размеров мозга к соответствующим нервным узлам, частью в более

широком отступлении извилин мозга от симметрии. Если нужно дальнейшее

разъяснение, то мы найдем его во всякой детской комнате. Европейское дитя

имеет несколько черт, резко сходных с чертами низших человеческих рас, как,

например, плоскость крыльев носа, вогнутое переносье, расходящиеся и

раскрытые спереди ноздри, форму губ, отсутствие лобной впадины, широкое

расстояние между глазами, короткие ноги. А так как процесс развития, путем

которого эти черты превращаются в черты взрослого европейца, составляет

продолжение перехода от однородного в разнородное, который проявляется в

предшествующем развитии зародыша и который допустит всякий анатом, - то

можно заключить, что параллельный процесс развития, путем которого те же

черты диких рас превратились в черты цивилизованных рас, был тоже

продолжением перехода от однородного к разнородному. Истина второго

положения - что род человеческий, как целое, стал более разнородным - так

очевидна, что едва ли требует пояснения. Всякое этнологическое сочинение

свидетельствует об этой истине своими разделениями и подразделениями рас.

Даже допустив гипотезу, что род человеческий происходит от нескольких

отдельных корней, все-таки остается справедливым, что так как от каждого из

этих корней произошли многие, ныне значительно разнящиеся между собой,

племена, общность происхождения которых доказана филологическими

свидетельствами, то раса, как целое, стала гораздо менее однородна теперь,

нежели была прежде. Прибавим к этому, что мы имеем в англо-американцах

образец новой разновидности, возникшей в несколько поколений; и, если верить

описаниям наблюдателей, будем, вероятно, скоро иметь, подобный же образец и

в Австралии. Переходя от индивидуальных форм человечества к роду

человеческому, социально организованному, мы находим, что общий закон

подтверждается еще более многочисленными примерами. Переход от однородного к

разнородному одинаково проявляется как в прогрессе всей цивилизации, так и в

прогрессе каждого народа и продолжается постоянно с возрастающей быстротой.

Как мы видим в до сих пор существующих диких племенах, общество в своей

первой и низшей форме имеет однородное собрание личностей, имеющих

одинаковую власть и одинаковую деятельность; единственное заметное различие

обусловливается тут различием пола. Каждый человек воин, охотник, рыбак,

оружейник, строитель; каждая женщина выполняет одинаковые домашние работы. С

весьма ранних пор, однако, в процессе социального развития мы находим

зарождающееся дифференцирование между управляющими и управляемыми. Что-то

вроде старейшинства является, кажется, одновременно с зачатками перехода от

состояния отдельно странствующих семейств к состоянию кочующего племени.

Авторитет сильнейшего дает себя чувствовать среди диких, как в стаде

животных или в толпе школьников. Вначале, однако, авторитет этот

неопределен, шаток; им пользуются и другие члены, обладающие приблизительно

такой же силой; он не сопровождается каким-либо различием в занятиях или

образе жизни: первый правитель сам убивает свою добычу, сам делает свое

оружие, сам строит свою хижину и, с экономической точки зрения, ничем не

отличается от других членов своего племени. Мало-помалу, по мере возрастания

племени, различие между управляющими и управляемыми становится более

определенным. Верховная власть становится наследственною в одном семействе;

глава этого семейства, перестав сам заботиться о своих нуждах, принимает

услуги других и начинает усваивать единственную роль - правителя. Рядом с

этим управлением стал возникать сродный ему вид управления - управление

религиозное. По свидетельству всех древних памятников и преданий, на самых

ранних правителей смотрели как на лицо божественного происхождения. Правила

и повеления, высказанные ими при жизни, считаются священными после их смерти

и еще прочнее утверждаются их обоготворяемыми преемниками, которые, в свою

очередь, вводятся в пантеоны расы, для обожания и умилостивления наряду с их

предшественниками, из коих древнейший считается верховным богом, а остальные

- второстепенными богами. Долгое время эти две сродные формы управления -

гражданское и религиозное - продолжают держаться в тесной связи. В течение

целого ряда поколений король продолжает быть первосвященником, а священство

продолжает состоять из членов царственного рода. В течение многих веков

религиозный закон продолжает заключать в себе более или менее значительное

количество гражданских указаний, а гражданский закон продолжает более или

менее сохранять религиозную санкцию; даже и между наиболее образованными

народами эти два правящих деятеля отнюдь не вполне дифференцированы один от

другого. Далее, мы находим еще правящего деятеля, имеющего один корень с

предыдущими, но постепенно уклоняющегося от них это обычай и церемониальные

обряды. Все почетные титулования составляют первоначально принадлежность

бого-государя, потом Бога и государя, еще позднее знатных особ, и, наконец,

некоторые из них переходят в отношения равного к равному. Все формы

приветственных обращений были вначале выражениями покорности пленных к

победителю или подданных к правителю-человеку или Богу; а впоследствии

выражения эти стали употребляться для умилостивления второстепенных властей

и понемногу опустились до обыкновенных отношений людей. Все виды поклонов

были некогда склонением перед монархом или выражением обожания после его

смерти. Вслед за тем поклонения стали воздаваться и другим членам

божественной расы, а затем некоторые поклоны стали постепенно считаться

чем-то должным всякому {Подробные доказательства этого положения см. ниже в

статье "Обычаи и приличия"}. Таким образом, едва только социальная масса,

бывшая первоначально однородною, начинает дифференцироваться на управляемую

и управляющую части, как последняя уже являет зарождающееся

дифференцирование между религиозной и гражданской частями - между церковью и

государством; между тем как одновременно от обоих из них начинает

дифференцироваться тот, менее определенный, вид управления, который

узаконивает наше ежедневное общение с людьми, - вид управления, который, как

доказывают геральдические коллегии, книги пэрства и различные

церемониймейстеры, не лишен своего рода воплощения. Каждая из отделившихся

частей, в свою очередь, подвержена последовательным дифференцированиям. В

течение веков возникает, как это произошло и у нас, в высшей степени сложная

политическая организация, заключающая в себе монарха, министров, палаты

лордов и общин, с подчиненными им департаментами, судами, казначействами и

т. д., дополняемыми еще в провинциях муниципальными управлениями,

управлениями графств, приходскими управлениями, из которых каждое более или

менее выработано. Рядом с ними вырастает в высшей степени сложная

религиозная организация, с различными своими степенями церковных должностей,

от архиепископов до ключарей, с коллегиями, конвокациями, церковными судами

и пр.; а ко всему этому должно прибавить постоянно размножающиеся секты

индепендентов, имеющие каждая свои общие и местные управления. И в то же

время вырабатывается в высшей степени сложная агрегация обычаев, нравов и

временных обыкновений, принятых целым обществом и получающих руководящее

значение в тех обыденных сношениях между личностями, которые не определены

ни гражданским, ни религиозным законом. Сверх того, должно заметить, что эта

постоянно возрастающая разнородность правительственных средств каждого

народа сопровождалась возрастающей разнородностью правительственных средств

различных народов: ибо каждый из них более или менее отличается от другого

своей политической системой и законодательством, своими верованиями и

религиозными учреждениями, своими обычаями и церемониальными обрядами.

Одновременно с этим происходило другое дифференцирование, в более

низкой сфере; то именно, путем которого масса общины распалась на отдельные

классы и отряды рабочих. Между тем как управляющая часть подвергалась

сложному развитию, указанному выше, управляемая часть подвергалась одинаково

сложному развитию, результатом которого было мелочное распределение труда,

характеризующее цивилизованные народы. Нет надобности следить за этим

прогрессом от низших его стадий, сквозь кастовые разделения Востока и

цеховые корпорации Европы, до выработанной организации производства и

распределения, существующей среди нас. Это развитие, начинающееся с племени,

члены которого порознь исполняют одну и ту же вещь каждый для себя,

кончается образованной общиной, члены которой порознь исполняют различные

вещи один для другого; это развитие превращает одинокого производителя

какого-либо предмета в собрание производителей, которые, будучи соединены

под руководством одного мастера, занимаются отдельными частями производства

этого предмета. Но есть еще другие, высшие, фазисы в этом переходе

промышленной организации вещества от однородного к разнородному. Долго

спустя после того, как произошел уже значительный прогресс между различными

классами рабочих, незаметно еще было почти никакого разделения труда между

отделенными частями общины: народ продолжает быть сравнительно однородным в

том отношении, что в каждой местности отправляются одни и те же занятия. Но

по мере того как дороги и другие средства перемещения становятся

многочисленнее и лучше, различные местности начинают усваивать себе

различные отправления и становятся во взаимную зависимость. Бумагопрядильная

мануфактура помещается в одном графстве, суконная - в другом; шелковые

материи производятся здесь, кружева там; чулки в одном месте, башмаки в

другом; горшечное, железное, ножевое производства избирают себе, наконец,

отдельные города; и, в заключение, каждая местность становится более или

менее отличною от других по главному роду своих занятий. Мало того: это

подразделение отправлений является не только между различными частями одного

и того же народа, но и между различными народами. Обмен произведений,

который свободная торговля обещает увеличить в такой значительной степени,

будет иметь окончательным результатом большую или меньшую степень

специализирования промышленности каждого народа. Так что, начиная с дикого

племени, почти - если не совсем - однородного в отправлениях своих членов,

прогресс шел, и теперь еще идет, к экономическому объединению человеческой

расы, он становится все более разнородным относительно отдельных

отправлений, усвоенных различными народами, отдельных отправлений, усвоенных

частями каждого народа, отдельных отправлений, усвоенных многочисленными

разрядами производителей и промышленников каждого народа, и отдельных

отправлений, усвоенных рабочими, соединившимися в производстве каждого из

произведений. Закон этот, выказывающийся столь ясно в развитии социального

организма, так же ясно выказывается и в развитии всех произведений

человеческой мысли и человеческих действий, конкретных или абстрактных,

реальных или идеальных. Возьмем для первого пояснения язык.

Низшая форма языка есть восклицание, посредством которого целая идея

смутно передается одним звуком, как у низших животных. Мы не имеем

доказательств, чтобы язык человеческий состоял из одних восклицаний и был,

таким образом, строго однороден относительно своих частей речи. Но что язык

прошел форму, в которой имена и глаголы составляли единственные его

элементы, это факт положительный. В постепенном размножении частей речи из

этих двух первоначальных частей, в дифференцировании глаголов на

действительные и страдательные, имен на абстрактные и конкретные, в

появлении различных наклонений, времен, лиц, чисел и падежей, в образовании

вспомогательных глаголов, имен прилагательных, наречий, местоимений,

предлогов, членов, - в разнообразии тех классов, родов, видов и

разновидностей частей речи, которыми образованные расы выражают мелкие

оттенки смысла, мы видим переход однородного к разнородному. Другая точка

зрения, с которой мы можем проследить развитие языка, это -

дифференцирование слов близкого смысла. Физиологи давно открыли истину, что

во всех языках слова могут быть сгруппированы в семейства, имеющие общее

происхождение. Отдельные названия, происходящие от первоначального корня, в

свою очередь, порождают другие названия, тоже потом изменяющиеся. И при

помощи быстро возникающих систематических способов образования производных и

сложных терминов, выражающих все меньшие различия, развивается наконец целое

племя слов, столь разнородных в звуках и значениях, что непосвященному

кажется невероятным, чтобы они происходили от общего корня. Между тем от

других корней развивались другие такие же племена, пока в результате не

образовался язык в шестьдесят и более тысяч слов, несходных между собой и

означающих такое же число несходных между собой предметов, качеств и

действий. Еще другой путь, которым язык человеческий вообще подвигается от

однородного к разнородному, есть размножение языков. Произошли ли все языки

от одного корня или от двух и более, как думают некоторые физиологи, во

всяком случае, ясно, что если большие семейства языков, как, например,

индоевропейское, и имеют общее происхождение, то теперь они стали различны

между собой вследствие непрерывающегося их расхождения. То же самое

распространение рода человеческого по поверхности земли, которое повело за

собою дифференцирование расы, одновременно произвело и дифференцирование

языка это истина, подтверждение которой мы встречаем почти повсюду в

особенностях наречий одного и того же народа в отдельных местностях. Итак,

прогресс языка человеческого подчиняется одному и тому же закону, как в

развитии языков, так и в развитии семейств слов, и в развитии частей речи.

Переходя от устного языка к письменному, мы сталкиваемся с отдельными

разрядами фактов, которые ведут к одинаковым выводам. Письменный язык сроден

с живописью и скульптурой, и вначале все три отрасли были дополнением

архитектуры и стояли в прямой связи с первобытной формой всякого

правительства - теократией. Упоминая только мимоходом факт, что некоторые

варварские племена, как, например, австралийцы и жители Южной Африки,

изображают людей и происшествия на стенах подземных пещер, вероятно,

считающихся у них священными местами, перейдем прямо к египтянам. У них так

же, как и у ассириян, мы находим, что стенная живопись употреблялась для

украшения храмов и дворцов (которые, впрочем, были первоначально

тождественны), и поэтому она была делом правительства, в таком же смысле,

как государственные торжества и религиозные обряды. Далее, она была делом

правительства еще и потому, что изображала поклонение Богу, триумфы

бого-государя, покорность его подданных и наказание мятежных. Она составляла

средство в руках правительства еще и потому, что представляла произведения

искусства, уважавшегося народом как священное таинство. Из обыкновенного

употребления этих живописных изображений произошло слегка измененное

употребление живописных письмен, существовавшее у североамериканских

народов, во время их открытия европейцами. Путем сокращений, сходных с теми,

которые приняты в нашем письменном языке, наиболее известные из этих фигур

были постепенно упрощены; и наконец образовалась целая система символов,

большая часть которых имела только весьма слабое сходство с замененными ими

изображениями. Предположение, что иероглифы египтян произошли таким образом,

подтверждается фактом, что живописные письмена мексиканцев дали, как

оказалось, начало подобному же семейству идеографических форм, которые как у

мексиканцев, так и у египтян дифференцировались частью в куриологические,

или подражательные, и тропические, или символические, - и те и другие

встречаются, однако, рядом в одних и тех же памятниках. В Египте в

письменном языке произошло дальнейшее дифференцирование, имевшее результатом

иератический и эпистолографический или энхориальный языки, оба произошли из

первоначального - иероглифического. В то же время мы видим, что для

выражения собственных имен, которых иным способом нельзя было передать,

употреблялись фонетические символы, и хотя доказано, что египтяне никогда не

доходили до азбучных письмен, однако едва ли можно сомневаться, что эти

фонетические символы, употреблявшиеся иногда в помощь идеографическим, были

зародышами, из которых выросли азбучные письмена. Отделившись от иероглифов,

азбучное письмо, в свою очередь, подверглось многочисленным

дифференцированиям, явились разнообразные азбуки, между которыми, однако,

все еще можно отыскать большую или меньшую связь. У каждого образованного

народа выработалось постепенно, для представления одной и той же группы

звуков, несколько групп письменных знаков, употребляемых для различных

целей. В заключение, путем еще более значительного дифференцирования,

явилось книгопечатание, которое было вполне единообразно вначале и с

течением времени сделалось разнообразным.

Между тем как письменный язык проходил первые ступени своего развития,

корень его, стенное украшение, дифференцировался в живопись и скульптуру.

Представляемые этими украшениями боги, цари, люди и животные были

первоначально очерчены врубленными линиями и раскрашены. Чаще всего эти

линии так глубоки и предмет, очерченный ими, настолько округлен и отделан в

главных чертах, что эти произведения образуют нечто среднее между резной

работой и барельефом. В других случаях мы видим улучшения необделанные

пространства между фигурами вырезаны напрочь, сами фигуры прилично

выкрашены, так что образуется раскрашенный барельеф.

Реставрированная ассирийская архитектура в Сиденгаме представляет этот

стиль искусства доведенным до еще большего совершенства изображенные лица и

предметы, хотя все еще варварски раскрашенные, вырезаны с большей точностью

и с большими подробностями, в крылатых львах и быках, поставленных на углах

ворот, можно заметить значительный шаг вперед к совершенной скульптурной

фигуре, которая, однако, все еще раскрашена и все еще составляет часть

здания. Но между тем как в Ассирии мы почти не видим попыток к произведению

статуи, в египетском искусстве мы можем проследить постепенное отделение

скульптурных фигур от стены. Обозрение коллекций Британского музея ясно

показывает это они дают в то же время случай заметить очевидные следы того,

как отдельные статуи берут свое начало из барельефов это видно не только из

того, что почти все они представляют такую связь членов с телом, какая

характеризует барельефы, но и из того, что задняя сторона статуи

представляет с головы до ног гладкий обрубок, заменивший для статуи прежнюю

стену. В Греции повторились те же главные стадии этого прогресса На фризах

греческих храмов мы видим раскрашенные барельефы, изображающие

жертвоприношения, сражения, процессии, игры - все с религиозным характером.

На фронтонах мы видим раскрашенные скульптурные изображения, более или менее

связанные с тимпаном и имеющие предметом своим триумфы богов или героев.

Даже дойдя до статуй, положительно отделенных от зданий, мы все еще находим

их раскрашенными, и только в последние периоды греческой цивилизации

совершилось окончательное дифференцирование скульптуры от живописи. В

христианском искусстве мы видим ясные следы параллельного зарождения. Все

древнейшие живописные и скульптурные изображения были религиозного характера

- представляли Христа, распятие, святую деву, святое семейство, апостолов,

святых. Они составляли нераздельные части церковной архитектуры и служили

одним из средств к возбуждению набожности, как до сих пор в католических

странах. Сверх того, древние скульптурные изображения Христа на кресте,

святой девы, святых были раскрашены, и достаточно припомнить раскрашенных

мадонн и такие же распятая, которые до сих пор в изобилии встречаются в

католических церквах и на больших дорогах, чтобы понять тот замечательный

факт, что живопись и скульптура продолжают состоять в тесной связи друг с

другом там, где продолжается и тесная связь их с их родоначальником. Даже

когда христианская скульптура была уже довольно ясно дифференцирована от

живописи, то и тогда характер ее оставался все еще религиозным и

правительственным; она употреблялась для гробниц в церквях и для статуй

королей; между тем как живопись, там, где она не была чисто духовной,

употреблялась для украшения дворцов, - но, кроме изображения королевских

особ, посвящалась все-таки исключительно освященным легендам. Только в очень

недавнее время живопись и скульптура стали чисто светскими искусствами.

Только в течение немногих последних столетий живопись разделилась на

историческую, пейзажную, морскую, архитектурную, жанровую, живопись

животных, так называемую nature morte (изображение неодушевленных предметов)

и т. д., а скульптура стала разнородной относительно реальных и идеальных

сюжетов, которыми она занимается.

Странно кажется, но тем не менее справедливо, что все формы письменного

языка, живописи и скульптуры имеют один общий корень в политико-религиозных

украшениях древних храмов и дворцов. Пейзаж, висящий на стене, экземпляр

Times'a, лежащий на столе, состоят между собой в отдаленном родстве, как ни

мало сходства имеют они теперь между собой. Медная ручка двери, только что

отворенной почтальоном, сродни не только политипажам Лондонской иллюстрации,

которую он принес, но и буквам любовной записки, сопровождающей ее.

Расписанное окно, молитвенник, на который падает из него свет, и ближайший

городской памятник - однокровны. Изображения на наших монетах, вывески над

лавками, герб на каретных дверцах и объявления, наклеенные внутри омнибусов,

вместе с куклами и обоями произошли по прямой линии от грубых

скульптурно-живописных изображений, в которых древние народы представляли

триумфы и обожание своих богов-государей. Кажется, нельзя привести другого

примера, который бы живее пояснял многообразие и разнородность произведений,

могущих с течением времени возникнуть путем последовательных

дифференцирований от одного общего корня. Прежде мы перейдем к другому

классу фактов, надо заметить, что развитие однородного в разнородное

проявляется не только в отделении живописи и скульптуры от архитектуры, в

отделении одной от другой и в большем разнообразии предметов, обнимаемых

каждой из этих отраслей, но является и далее в строении каждого отдельного

произведения. Новейшая картина или статуя по природе своей гораздо

разнороднее древней. Египетская скульптурная фреска представляет все фигуры

как будто на одном плане, т. е. на одинаковом расстоянии от глаза, и поэтому

менее разнородна, нежели картина, изображающая их как бы на разных

расстояниях от глаза. Она представляет все предметы освещенными одинаковой

степенью света и, таким образом, менее разнородна, нежели картина,

представляющая различные предметы и различные части этих предметов

освещенными разными степенями света. Она едва употребляет какие-либо другие

краски, кроме основных, и употребляет их в полной силе, и поэтому менее

разнородна, нежели картина, которая, вводя основные краски в очень небольшом

размере, употребляет бесконечное разнообразие промежуточных цветов, которые

все различаются между собою не только по составу и свойствам, но и по силе.

Сверх того, мы видим в этих древнейших произведениях большое однообразие

концепции. Они постоянно воспроизводят то же распределение фигур, те же

действия, положения, лица, костюмы. В Египте способы изображений были так

точно определены, что введение чего-нибудь нового считалось святотатством.

Ассирийские барельефы представляют такие же свойства Божества, цари,

прислужники, крылатые фигуры и животные, все порознь, представлены в

одинаковых положениях, держащими одинаковые орудия, занятыми одним и тем же

делом и с одинаковым выражением или с одинаковым отсутствием выражения лица.

Если представлена пальмовая роща, то все деревья одинаковы по вышине, все

имеют одинаковое число листьев и все стоят на одинаковом расстоянии одно от

другого. В изображении воды каждая волна имеет соответственную себе такую же

волну; и рыбы, почти всегда одного и того же вида, равномерно распределены

на поверхности воды. Бороды царей, богов и крылатых фигур везде одинаковы,

как и гривы львов и лошадей. Волосы всюду изображены в одинаковой форме

кудрей. Борода царя построена совершенно архитектурно из сложных рядов

однообразных волн, перемежающихся с рядом кудрей, проведенным к поперечной

линии, и все это распределено с полной правильностью, пучки волос на концах

бычачьих хвостов изображены везде точь-в-точь одинаково. Мы не будем следить

далее за тождественными фактами из первой эпохи христианского искусства, где

они также видны, хотя в слабейшей степени переход к разнородности будет

достаточно очевиден, если мы вспомним, что в картинах нашего времени

концепция разнообразна до бесконечности; положения, лица, выражения - все

разнообразно, второстепенные предметы различаются между собой в величине,

форме, положении и строении, даже в мельчайших подробностях есть большая или

меньшая разница. Если мы сравним египетскую статую, сидящую совершенно прямо

на обрубке, положа руки на колени, с вытянутыми и параллельными пальцами, с

глазами, смотрящими прямо вперед, статую, обе стороны которой совершенно

симметричны в каждой частности, - со статуей позднейшей греческой или

новейшей школы, не симметричной относительно положения головы, тела, членов,

расположения волос, одежды, принадлежностей и относительно окружающих ее

предметов, - то найдем переход от однородного к разнородному выраженным

весьма ясно.

В совместном происхождении и постепенном дифференцировании поэзии,

музыки и танцев мы находим другой ряд пояснений. Размер в речи, размер в

звуке и размер в движении были вначале частями одного и того же целого, и

только с течением времени части эти стали вещами отдельными. У различных,

доселе существующих, диких племен мы находим их все еще соединенными. Танцы

диких сопровождаются известным монотонным напевом, хлопаньем в ладони,

ударами в грубые инструменты, это - мерные движения, мерные слова и мерные

звуки. В древнейших памятниках исторических рас мы также находим эти три

формы ритмического действия соединенными в религиозных празднествах. Из

еврейских книг видно, что торжественная ода, сочиненная Моисеем на победу

над египтянами, пелась с аккомпанементом танцев и цимбал. Израильтяне

плясали и "при сооружении златого тельца. И так как обыкновенно полагают,

что это изображение божества было заимствовано из таинств Аниса, то,

вероятно, и пляски были подражанием египетским пляскам в подобных же

случаях". В Греции заметно подобное же отношение: основным типом было там,

как, вероятно, и везде, одновременное воспевание и мимическое представление

жизни и приключений героя или божества. Спартанские пляски сопровождались

гимнами и песнями; и вообще, у греков не было "празднеств или религиозных

собраний, которые не сопровождались бы песнями и плясками", так как и те и

другие были формами поклонения перед алтарями. Римляне тоже имели священные

пляски: из них известны салийские и луперкалианские. Даже в христианских

странах, как, например, в Лиможе, в сравнительно недавнее время народ плясал

в хоре в честь какого-то святого. Зарождающееся отделение этих некогда

соединенных искусств друг от друга и от религии стало рано заметно в Греции.

Уклонение от плясок полурелигиозных, полувоинственных, какова была,

например, корибантийская, произвело, вероятно, пляску собственно военную,

виды которой были различны. Между тем музыка и поэзия, хотя все еще

соединенные, понемногу приобретали себе существование, независимое от

танцев. Первоначальные греческие поэмы религиозного содержания не читались,

а пелись; и хотя вначале песнь поэта сопровождалась танцами хора,

впоследствии она стала независимой. Еще позднее, когда поэма

дифференцировалась в эпическую и лирическую, когда вошло в обыкновение

лирическую поэму петь, а эпическую декламировать, тогда родилась поэзия. Так

как в этот же самый период музыкальные инструменты размножились, то можно

полагать, что и музыка получила существование, отдельное от слов. И поэзия и

музыка стали тогда усваивать себе другие формы, кроме религиозной. Можно

привести факты подобного же значения из истории позднейших времен и народов;

как, например, обыкновение наших древних менестрелей, которые пели под звуки

арфы героические рассказы в стихах, переложенные ими на музыку собственной

композиции, соединяя таким образом ныне раздельные роли поэта, композитора,

певца и музыканта. Но общее происхождение и постепенное дифференцирование

танцев, поэзии и музыки достаточно очевидно и без дальнейших пояснений.

Переход от однородного к разнородному проявляется не только в отделении

этих искусств одного от другого и от религии, но также и в умножившихся

дифференцированиях, через которые каждое из них впоследствии проходит. Чтобы

не останавливаться на бесчисленных родах танцев, которые с течением времени

вошли в употребление, и чтобы не распространяться в подробном описании

прогресса поэзии, заметного в умножении разных форм размера, рифмы и общего

строения, - ограничимся рассмотрением музыки, как типа всей группы. Как это

можно заключить из обыкновений, доселе существующих у диких народов, первые

музыкальные инструменты были, без сомнения, ударные - палки, выдолбленные

тыквы, тамтамы - и употреблялись только для обозначения темпа в танцах; в

этом постоянном повторении одного и того же звука музыка является нам в

самой однородной ее форме. Египтяне имели лиру с тремя струнами. Древнейшая

греческая лира была четырехструнная - тетрахорд. В течение нескольких

столетий были употребляемы семи- и восьмиструнные лиры. По истечении тысячи

лет они достигли "большой системы" в две октавы. Среди всех этих изменений

возникла, конечно, и большая разнородность мелодий. Одновременно с этим

вошли в употребление различные лады - дорический, ионический, фригийский,

эолийский и лидийский, соответствующие нашим тонам, число их, наконец, дошло

до пятнадцати. До сих пор, однако, в размере музыки было еще мало

разнородности. Так как в течение этого периода инструментальная музыка

служила только аккомпанементом вокальной, а вокальная была совершенно

подчинена словам, так как певец был в то же время и поэт, поющий свои

собственные сочинения и согласовавший длину своих нот со стопами своих

стихов, - то из этого неизбежно должно было произойти утомительное

однообразие в размере, которое, как говорит д-р Борни, "нельзя было прикрыть

никакими средствами мелодии". За недостатком сложного ритма, достигаемого

нашими равными тактами и неравными нотами, единственный возможный ритм

зависел от количества слогов и, следовательно, необходимо был сравнительно

однообразен. Далее, можно заметить, что напев, возникавший таким образом,

будучи чем-то вроде речитатива, значительно менее дифференцировался от

обыкновенной речи, нежели наше новейшее пение. Несмотря на это, благодаря

большему числу употребляемых нот, разнообразию ладов, случайным изменениям в

темпе, зависящим от изменений в размере стиха, и умножению музыкальных

инструментов, музыка достигла к концу греческой цивилизации значительной

разнородности, конечно не по сравнению с нашей музыкой, но по сравнению с

предшествовавшей. Но все-таки кроме мелодии не существовало ничего иного:

гармония была неизвестна Только когда христианская церковная музыка достигла

некоторого развития, появилась и разноголосая музыка, возникшая путем весьма

незаметного дифференцирования. Как ни трудно понять a priori, каким образом

мог произойти переход от мелодии к гармонии без внезапного скачка, тем не

менее несомненно, что так было дело. Обстоятельство, подготовившее путь для

этого, состояло в употреблении двух хоров, певших попеременно одну и ту же

арию. Впоследствии возник обычай - первоначально порожденный, вероятно,

ошибкой, - чтобы второй хор начинал прежде, нежели кончит первый, образуя

таким образом фугу. При простых напевах, бывших тогда в употреблении, нет

ничего невероятного, что фуга эта была отчасти гармонична; и достаточно было

только отчасти гармонической фуги, чтобы удовлетворить слушателей той эпохи,

как мы это видим по дошедшим до нас образцам тогдашней музыки. Как только

явилась новая идея, сочинение арий, допускавших фугальную гармонию, стало

естественно возрастать, как до известной степени оно должно было возрастать

и из очередного хорового пения. От фуги же к концертной музыке в две, три,

четыре и более партий переход был легок. Не указывая подробно на

увеличившиеся усложнения, зависевшие от введения нот различной длины, от

умножения тонов, от употребления акцидентов, от разнообразия темпа и т. д.,

надо только сопоставить музыку, как она есть, и музыку, как она была, чтобы

увидеть, как громадно усиление разнородности. Мы увидим это, если, взглянув

на музыку в ее целом, переберем различные ее роды и виды, - если мы обратим

внимание на разделение ее на вокальную, инструментальную и смешанную; на

подразделение ее на музыку для разных голосов и разных инструментов; если мы

рассмотрим различные формы духовной музыки, начиная от простого гимна,

гласа, канона, мотета, двухорного напева и т. д. до оратории, и еще более

многочисленные формы светской музыки, от баллады до серенады и от

инструментального соло до симфонии. Эта же самая истина видна и при

сравнении какого-нибудь образца первобытной музыки с образцом новейшей, хотя

бы с обыкновенной песнью для фортепиано; мы найдем ее сравнительно в высшей

степени разнородной не только по разнообразию регистров и длины нот, по

числу различных нот, звучащих в одну и ту же минуту в сопровождении голоса,

и по различным степеням силы, с которой они издаются инструментом или

голосом, но и по перемене тонов, перемене темпа, перемене интонации голоса и


многим другим изменениям выражения. Итак, между старинным, монотонным

плясовым пением и большой оперой наших дней, с ее бесконечными оркестровыми

усложнениями и вокальными комбинациями, контраст в разнородности дошел до

таких пределов, что кажется едва вероятным, чтобы первое могло быть предком

второй.

В случае надобности можно было бы привести многие дальнейшие пояснения.



Обращаясь к тому раннему времени, когда деяния бога-государя повествовались

картинными письменами на стенах храмов и дворцов, образуя таким образом

грубый вид литературы, мы можем проследить ход литературы через фазисы, в

которых, как в еврейских писаниях, она соединяет в одном и том же

произведении богословие, космогонию, историю, биографию, гражданский закон,

этику, поэзию - до настоящего ее разнородного развития, в котором деление и

подразделение ее так многочисленны и так разнообразны, что полная

классификация их почти невозможна. Мы можем также проследить развитие науки,

начиная с той эпохи, когда она не была еще дифференцирована от искусства и,

соединенная с ним, составляла слугу религии. Перейдя к эпохе, в которую

науки были так немногочисленны и элементарны, что все вместе обрабатывались

одними и теми же философами, мы дошли бы наконец до той эпохи, в которую

роды и виды наук так многочисленны, что немногие в состоянии перечесть их и

никто не может овладеть в совершенстве хотя бы одним из родов. Мы можем,

наконец, точно так же рассмотреть архитектуру, драму, историю одежды. Но

читатель, без сомнения, утомился всеми этими пояснениями; и обещание, данное

в начале, выполнено. Мы полагаем, что бесспорно доказали, что то, что фон

Бэр определил как закон органического развития, есть закон всякого развития.

Переход от простого к сложному, путем процесса последовательных

дифференцирований, одинаково виден в самых ранних изменениях Вселенной, до

которых мы можем дойти путем умозаключений, и в тех, определить которые мы

можем путем индукции, этот переход пилен в геологическом и климатическом

развитии Земли и в развитии каждого отдельного организма на ее поверхности,

он виден в развитии человечества, будет ли оно рассматриваться в

цивилизованном индивиде или в массе различных рас; он виден в развитии

общества, по отношению к его политической, религиозной или экономической

организации; он виден, наконец, в развитии всех бесчисленных конкретных или

абстрактных произведений человеческой деятельности, которые составляют

обстановку обыденной нашей жизни. Сущность всего прогресса - начиная с

отдаленнейших времен прошлого, которых наука имеет хоть какую-нибудь

возможность достигнуть, и до вчерашней летучей новости - заключается в

превращении однородного в разнородное.

Теперь, из этого единообразия в порядке действий, не можем ли мы

заключить о какой-либо основной необходимости, порождающей его? Не можем ли

мы разумно искать какого-либо вездесущего принципа, определяющего этот

вездесущий процесс вещей? Всеобщность закона не предполагает ли и всеобщую

причину!

Возможность проникнуть в эту причину, рассматриваемую как нумен (вещь

сама в себе), невозможно допустить. Это значило бы разрешить ту конечную

тайну, которая всегда будет переходить за пределы человеческого разума. Но

мы все-таки имеем возможность перевести закон всякого прогресса, как он

установлен выше, из состояния эмпирического обобщения к состоянию

рационального обобщения. Точно так, как оказалось возможным объяснить законы

Кеплера, как необходимое следствие закона тяготения, точно так можно

истолковать и закон прогресса, в его многообразных проявлениях, как

необходимое следствие какого-нибудь столь же всеобщего начала. Как тяготение

могло быть поставлено причиной каждой из групп явлений, формулированных

Кеплером, точно так и какое-нибудь столь же простое свойство вещей может

быть поставлено причиной каждой из групп явлений, формулированных на

предыдущих страницах. Мы можем связать все эти разнообразные и сложные

развития однородного в разнородное с известными простыми фактами

непосредственного опыта, которые, в силу бесконечного повторения, мы считаем

необходимыми.

Допустив вероятность существования общей причины и возможность ее

формулирования, полезно будет, прежде чем идти далее, рассмотреть, каковы

могут быть общие характеристические черты этой причины и где именно следует

искать ее. Можно, наверное, предсказать, что она имеет высокую степень

общности, что она обща стольким бесконечно разнообразным явлениям. Мы не

должны ожидать в ней прямого разрешения той или другой формы прогресса ибо

она равно относится и к таким формам прогресса, которые имеют мало внешнего

сходства с какими-либо другими, ее связь с разнообразными разрядами фактов

подразумевает и отчуждение ее от какого-либо отдельного разряда фактов.

Составляя сущность того, что обусловливает прогресс всякого рода

астрономический, геологический, органический, этнологический, социальный,

экономический, художественный и т. д. , - причина эта должна быть в связи с

каким-нибудь основным свойством, общим всем им, и должна выражаться в

терминах этого основного свойства. Одно явное свойство, в котором сходятся

все роды прогресса, состоит в том, что все они суть роды изменений, и,

следовательно, в некоторых характеристических чертах изменений вообще может

быть найдено желанное решение. Мы можем a priori предположить, что

объяснение этого всеобщего превращения однородного в разнородное лежит в

каком-нибудь законе изменений.

Предположив это, разом мы переходим к установлению следующего закона.

Каждая действующая сила производит более одного изменения - каждая причина

производит более одного действия.

Для того чтобы закон этот был правильно понят, должно представить

несколько примеров. При ударе одного тела о другое то, что мы обыкновенно

называем действием, состоит в изменении положения или движения одного или

обоих тел. Но один момент размышления укажет нам, как необдуман и неполон

подобный взгляд на вещи. Кроме видимого механического результата, произведен

еще звук или, выражаясь точнее, колебание в одном или обоих телах и в

окружающем их воздухе при известных обстоятельствах мы и это называем

действием. Сверх того, в воздухе произошло не только колебание, но

образовалось и несколько течений, причиненных прохождением тел. Далее,

происходит перемещение частиц тела, соседних с точкой их столкновения, -

перемещение, доходящее иногда до заметного увеличения плотности тела. Еще

далее, увеличение плотности тела сопровождается отделением теплоты. В иных

случаях результатом бывает искра, т. е. свет от воспламенения отбитой части,

а иногда воспламенение это сопряжено с химическими сочетаниями. Итак,

первоначальная, механическая, сила, затраченная при ударе, производит, по

крайней мере, пять, а часто и более различных родов изменений. Возьмем еще

пример - горение свечи. Первоначально является химическое изменение,

зависящее от повышения температуры. Процесс соединения, однажды возбужденный

посторонней теплотой, порождает беспрестанное образование углекислоты, воды

и т. д., что само по себе составляет явление более сложное, нежели

посторонняя теплота, первоначально породившая его. Но рядом с этим процессом

соединения является теплота, свет, порождается восходящая струя

разгоряченных газов, в окружающем воздухе образуются различные течения.

Сверх того, разложение одной силы на несколько сил еще не кончается здесь

каждое отдельное произведенное изменение становится, в свою очередь,

родоначальником дальнейших изменений. Отделенная углекислота понемногу

соединится с каким-либо основанием или, под влиянием солнца, выделит углерод

свой листьям какого-нибудь растения. Вода изменит гигрометрическое состояние

окружающего воздуха, или если течение горячих газов, содержащих эту воду,

придет в соприкосновение с холодным телом, то вода сгустится, изменяя

температуру поверхности, покрываемой ею. Отделившаяся теплота растапливает

сало свечи и расширяет все, что согревает. Свет, падая на различные

вещества, вызывает в них реакции, изменяющие его, таким образом порождаются

различные цвета, и все это происходит одновременно с теми второстепенными

действиями, которые можно проследить в постоянно умножающихся разветвлениях,

пока они не станут слишком мелочными для оценки. То же самое повторяется со

всеми изменениями. Нельзя указать ни одного случая, где действующая сила не

развила бы различных родов сил и где каждая из новых не развила бы, в свою

очередь, новые группы сил. Вообще действие всегда бывает сложнее причины.

Читатель, без сомнения, уже предвидит дальнейший ход нашей

аргументации. Это умножение результатов, проявляющееся в каждом из

переживаемых нами событий, шло подобным порядком с самою начала и равно

истинно как по отношению к величайшим, так и по отношению к самым

незначительным явлениям Вселенной. Неизбежное заключение из закона, что

всякая действующая сила производит более одного изменения, есть то, что во

все времена происходило постоянно возраставшее усложнение вещей. Отправляясь

от конечного факта, что всякая причина производит более одного действия, мы

легко увидим, что сквозь все творение непременно шло и теперь идет

непрерывное превращение однородного в разнородное. Но проследим эту истину

подробнее.

Начнем опять с развития Солнечной системы из туманной массы, принимая

его по-прежнему за гипотезу, хотя в высшей степени вероятную. Путем

взаимного притяжения атомов рассеянной массы, форма которой была

несимметрична, возникло, согласно гипотезе , не только сгущение, но и

вращение. По мере прогрессивно увеличивавшегося сгущения и быстроты вращения

приближение атомов необходимо порождало прогрессивно возвышающуюся

температуру. По мере повышения температуры начинает развиваться свет, и,

наконец, образуется вращающаяся сфера жидкого вещества, испускающего сильную

теплоту и свет: это Солнце. Есть основательные причины предполагать, что

вследствие тангенциальной быстроты и зависящей от нее центробежной силы,

приобретенной внешними частями сгущающейся туманной массы, должно было

произойти периодическое отделение вращающихся колец и что при разрывах этих

колец возникают массы, повторяющие в процессе своего сгущения действия

первоначальных масс, образуя таким образом планеты и их спутников; вывод

этот имеет сильную поддержку в доселе существующих кольцах Сатурна. Если

впоследствии подобное происхождение планет будет удовлетворительно доказано,

то оно послужит поразительным пояснением тех в высшей степени разнородных

действий, которые произведены первоначально однородной причиной, но для

нашей настоящей цели достаточно будет указать на тот факт, что путем

взаимного притяжения частиц неправильной туманной массы в результате

получается сгущение, вращение, теплота и свет. Заключение, вытекающее из

гипотезы туманной массы, есть то, что Земля вначале должна была находиться в

раскаленном состоянии; и верна ли или нет гипотеза туманной массы, во всяком

случае, эта первоначальная раскаленность Земли теперь доказана индуктивным

путем или если не доказана, то, по крайней мере, доведена до такой высокой

степени вероятности, что составляет общепринятое геологическое учение.

Взглянем прежде всего на астрономические свойства этого некогда

расплавленного шара. Результатами его вращения являются сплющенная у полюсов

форма его, очередная смена дня и ночи и (под влиянием Луны и в меньшей

степени Солнца) приливы и отливы водные и атмосферические. Наклонение его

оси производит одновременные и последовательные различия, происходящие на

его поверхности, соответственно временам года. Таким образом, размножение

действий очевидно. Мы уже упомянули о различных дифференцированиях,

зависящих от постепенного охлаждения Земли, каковы образование коры,

отвердение газообразных элементов, осаждение воды и т. д., здесь мы опять

обращаемся к ним собственно, для того, чтобы указать на одновременные

действия одной причины - уменьшения теплоты. Обратим, однако, теперь

внимание наше на умножившиеся изменения, возникшие впоследствии от

продолжительности действия одной этой причины. Охлаждение Земли влечет за

собой ее сжатие. Отсюда происходит то, что первоначально образовавшаяся кора

немедленно становится слишком обширной для суживающегося ядра и, по

невозможности поддерживать самое себя, неизбежно подражает ядру. Но

сфероидальная оболочка не может без разрыва достигнуть соприкосновения с

находящимися внутри нее меньшим сфероидальным телом - она должна сморщиться,

подобно тому как морщится кожа яблока, когда содержимое его уменьшается

путем испарения. По мере того как охлаждение увеличивается, кора становится

толще, морщины, производимые этим сжатием, должны увеличиваться, возрастая,

наконец, до холмов и гор, и последние горные системы, образовавшиеся таким

образом, должны быть не только выше, как мы это и видим, но и длиннее, как

мы тоже и это видим. Таким образом, оставляя в стороне другие изменяющие

силы, мы видим, как велика разнородность поверхности, возникшая от одной

причины - потери теплоты, разнородность, аналогии которой телескоп

показывает нам на поверхности Марса и которая открывается в несколько иной

форме на Луне, где деятельность воды и воздуха не имела места. Но мы должны

еще обратить внимание на другой род разнородности на земной поверхности,

зависящий от подобной же и одновременной причины. Пока земная кора была еще

тонка, не только возвышения, произведенные ее сжатием, должны были быть

незначительны, но и углубления между этими возвышениями должны были с

большей ровностью лежать на находившемся под ними жидком сфероиде; и вода в

тех арктических и антарктических странах, где она впервые сгустилась, должна

была распределяться ровно. Но как скоро кора стала толще и приобрела

соответственную крепость, линии разрывов, производившихся в ней от времени

до времени, должны были встречаться на большем расстоянии друг от друга;

промежуточные пространства с меньшим однообразием следовали за сжимающимся

ядром; и результатом этого было образование больших площадей суши и воды.

Если кто-нибудь, завернув апельсин в тонкую мокрую бумагу и заметив не

только то, как незначительные морщинки, но и то, как ровно промежуточные

пространства прилегают к поверхности апельсина, - завернет его потом в

толстую патронную бумагу и обратит внимание как на большую степень

возвышений, так и на гораздо значительнейшие пространства, на которых бумага

не касается апельсина, тот объяснит себе факт, что по мере утолщения твердой


оболочки земли плоскости возвышений и низменностей должны были увеличиться.

Вместо островов, более или менее однородно рассеянных по всеобъемлющему

морю, постепенно возникло разнородное распределение материка и океана в

таком виде, какой представляется нам теперь. Еще далее это двоякое изменение

в пространстве и возвышении суши повело за собой новый род разнородности -

разнородность береговых линий. Ровная поверхность, поднявшаяся над океаном,

должна была иметь простые, правильные морские берега; но поверхность,

усложненная плоскими возвышенностями и пересеченная цепями гор, должна была,

поднявшись из океана, иметь чрезвычайно неправильный вид как в главных

чертах своих, так и в подробностях. Таково бесконечное накопление

геологических и географических результатов, медленно произведенных одной и

той же причиной - сжатием Земли.

Переходя от деятельности, которую геологи называют вулканической, к

деятельности нептунической и атмосферической, мы видим ту же постоянно

возрастающую сложность действий. Разрушающие действия воздуха и воды с

самого начала стали изменять все открытые поверхности, производя повсюду

различные перемены. Окисления, жар, ветер, мороз, дождь, ледники, реки,

приливы и отливы, волны беспрерывно производили дезинтеграции {Слово

интеграция принимается Спенсером как общий термин для различных процессов, в

которых преобладает происхождение единого из раздельного. Дезинтеграция же

принимается как такой же общий термин для различных процессов, в которых

преобладает происхождение раздельного из единого. Сущность процессов

дезинтеграции и дифференцирования одинакова, но первый из них обнимает

всякого роди переходы от единого к множественному бытию, между тем как

второй представляет частный случай дезинтеграции: распадение однородного

целого на новые единицы, имеющие некоторые особые свойства. Познакомившись

ближе с сочинениями Спенсера, читатель убедится, что автору, по самой

сущности его воззрений, невозможно было не принять некоторых общих терминов

для известных процессов в вещах. Различные частные значения этих терминов

нельзя передать в подстрочном примечании. Значения эти будут все более и

более уясняться с каждой страницей контекста. В Классификации наук есть

несколько мест, которые могут содействовать такому уяснению. (Прим. пер.)},

изменявшиеся в родах и размерах сообразно с местными обстоятельствами.

Действуя на гранитную массу, деятели эти редко получают особенно заметное

влияние там причинят отслойку поверхности, а затем груды обломков и валунов;

в другом месте, разложив полевой шпат, уносят белую глину вместе с кварцем и

слюдой и осаждают их в отдельные русла, речные и морские. Там, где открытая

плоскость состоит из нескольких несходных между собой формаций, осадочных

или огненных, обнажение производит изменения относительно более разнородные.

Различные формации, дезинтегрируясь в различной степени, усложняют

неправильность поверхности. Так как равнины, орошаемые различными реками,

различны в своем составе, то реки эти уносят в море различную смесь

ингредиентов, и таким образом образуются несколько новых слоев различного

состава. Здесь мы видим весьма простое пояснение истины, которую нам сейчас

придется проследить в более сложных случаях, а именно: что соразмерно

разнородности предмета или предметов, подвергающихся действию какой-либо

силы, увеличивается и разнородность результатов, порождаемых ею. Материк

сложного строения, представляющий многие, неправильно распределенные слои,

поднятый на различные уровни, наклоненный под различными углами, должен, под

влиянием одних и тех же обнажающих деятелей, породить бесконечно

разнообразные результаты - каждая местность будет изменена различным

образом, каждая река должна унести различный род осадков; каждый осадок

должен быть различно распределен разветвляющимися течениями, приливами и

пр., омывающими изогнутые берега; и это размножение результатов должно быть

наиболее значительно там, где усложнение поверхности наиболее значительно.

Здесь мы могли бы показать, как общая истина, что каждая действующая

сила производит более одного изменения, подтверждается примерами в высшей

степени сложных морских приливов и отливов, океанских течений, ветров,

распределения дождя, распределения теплоты и т. д. Но, не останавливаясь на

них, рассмотрим, для полнейшего разъяснения этой истины в отношении к

неорганическому миру, каковы были бы последствия какого-нибудь обширного

космического переворота, положим, хоть затопления Центральной Америки.

Непосредственные результаты разрушения были бы сами по себе достаточно

сложны. Кроме бесчисленных расчленений слоев, извержений огненных веществ,

кроме распространения землетрясений и колебаний на тысячи миль кругом, кроме

громких взрывов и выхода газов, - два океана, Атлантический и Тихий,

ринулись бы наполнить пустое пространство, последовало бы столкновение

громадных волн, которые прошли бы через оба эти океана, производя мириады

изменений вдоль их берегов; соответственные атмосферические волны

усложнились бы воздушными течениями, окружающими всякую вулканическую струю,

и электрическими разряжениями, сопровождающими подобные перевороты. Но эти

временные действия были бы незначительны сравнительно с постоянными. Сложные

течения Атлантического и Тихого океанов изменились бы в направлении и

размере. Распределение теплоты, обусловленное этими морскими течениями,

стало бы иным, нежели теперь. Положения изотермических линий изменились бы

не только на соседних континентах, но и по всей Европе. Приливы и отливы

приняли бы другое направление, нежели теперь. Произошло бы большее или

меньшее изменение в периодах, силе, направлении и свойствах ветров. Дождь

едва ли шел бы тогда в тех же местах и в таком же количестве, как теперь.

Словом, со всех сторон, на тысячу миль кругом, метеорологические условия

были бы более или менее возмущены. Таким образом, оставляя без внимания

бесконечность изменений, произведенных этими переменами климата на флору и

фауну, как земную, так и морскую, читатель увидит огромную разнородность

результатов, порожденную одной и той же силой, когда сила эта

распространяется на поверхность, предварительно уже усложненную, - и легко

выведет заключение, что усложнение это с самого начала постоянно

увеличивалось.

Прежде чем покажем, что органический прогресс также зависит от того

всеобщего закона - что каждая сила производит более одного изменения, - мы

должны обратить внимание на проявление этого закона еще в другом виде


неорганического прогресса, именно в химическом. Общие причины, породившие

разнородность земли в физическом отношении, одновременно породили и ее

химическую разнородность. Есть различные основания для предположения, что

при крайне высокой степени жара элементы не могут соединяться. Даже при

наибольшей степени искусственного жара некоторые весьма сильные химические

сродства уничтожаются, как, например, сродство кислорода и водорода;

большинство же химических соединений разлагается при гораздо низшей

температуре. Но, не настаивая на весьма вероятном предположении, что, когда

Земля была в своем первоначальном состоянии раскаленности, химических

соединений вовсе не существовало, - для нашей цели достаточно будет указать

тот несомненный факт, что соединения, могущие существовать при высших

температурах и которые, следовательно, должны были быть первыми из

образовавшихся при охлаждении Земли, суть простейшие по своему составу.

Закиси, включая в этот разряд щелочи, земли и т. п., представляют в целом

самые постоянные из известных нам сложных тел. большинство их противится

разложению при высшей степени жара, какую мы можем произвести. Тела эти

представляют соединения простейшего рода: они только на одну степень менее

однородны, чем сами элементы. Более разнородные, менее постоянные и,

следовательно, более новые в истории Земли суть окиси, перекиси, кислоты и

т. д., в которых два, три, четыре или более атомов кислорода соединены с

одним атомом металла или другого элемента. Большую степень разнородности

имеют гидраты, в которых окись водорода (вода), соединенная с окисью

какого-либо другого элемента, образует вещество, атомы которого, каждый

порознь, заключают в себе, по крайней мере, четыре основных атома трех

различных родов. Еще более разнородны и еще менее постоянны соли,

представляющие нам сложные атомы каждый из пяти, шести, семи, восьми,

десяти, двенадцати и более атомов трех, если не более, родов. Далее есть

гидраты солей еще большей разнородности, подверженные отчасти разложению при

гораздо низшей температуре. За ними следуют еще более сложные кислые и

двойные соли, коих постоянство еще меньше, и т. д. Не входя, по недостатку

места, в подробные обозначения, мы полагаем, что никакой химик не станет

отрицать того, что общий закон этих неорганических соединений есть тот, что

при равенстве других условий постоянство соединений уменьшается по мере

возрастания их сложности. Потом, когда мы переходим к соединениям

органической химии, мы находим, что этот общий закон имеет еще дальнейшие

приложения: мы видим гораздо большее усложнение и гораздо меньшее

постоянство. Один атом альбумина, например, состоит из 482 основных атомов

пяти различных родов. Фибрин, еще более сложный по составу, содержит в

каждом атоме 298 атомов углерода, 49 - азота, 2 - серы, 228 - водорода и 92

атома кислорода, итого 669 атомов или, выражаясь вернее, паев. И эти два

вещества так непостоянны, что разлагаются при самых обыкновенных

температурах, как, например, при температуре, потребной для обжаривания

куска мяса. Таким образом, очевидно, что настоящая химическая разнородность

земной поверхности возникала постепенно, по мере того как позволяло

уменьшение теплоты, и что она проявилась в трех формах: 1) в увеличении

числа химических соединений; 2) в увеличении числа различных элементов,

содержащихся в новейших из этих соединений, и 3) в высших и более

разнообразных усложнениях, в которые соединяются эти более многочисленные

элементы.

Сказать, что это увеличение химической разнородности зависит только от

одной причины - от понижения температуры Земли, значило бы преувеличить

дело: ясно, что здесь сопричастны были нептунический и атмосферический

деятели и, наконец, самое сродство элементов. Действовавшая причина

постоянно была сложной: охлаждение Земли было только самой общей из всех

действовавших причин или из всей совокупности условий. Здесь можно заметить,

что в различных разрядах рассмотренных выше фактов (за исключением, может

быть, первого) и еще более в тех, которые нам сейчас придется рассматривать,

причины везде более или менее сложны; несложных причин мы почти вовсе не

знаем. Едва ли можно, с логической точностью, приписать какое-либо изменение

исключительно одному деятелю, оставляя в стороне постоянные или временные

условия, при которых деятель этот только и может произвести известную

перемену. Но так как это не имеет существенного влияния на нашу

аргументацию, то мы предпочитаем для простоты употреблять везде популярный

способ выражения. Может быть, нам заметят далее, что указывать на утрату

теплоты, как на причину каких-либо изменений, значит, приписывать эти

перемены не силе, а отсутствию силы? Это будет справедливо. В строгом смысле

эти изменения должны быть приписываемы тем силам, которые приходят в

действие при удалении враждебной силы. Но хотя и есть неточность в

выражении, что замерзание воды зависит от утраты ее теплоты, все же из этого

не возникает никакого практического заблуждения; точно так же не исказит

подобная небрежность выражения и наших положений относительно усложнения

действий. В сущности, возражение это заставляет только обратить внимание на

тот факт, что не только действие какой-либо силы производит более одного

изменения, но и удаление какой-либо силы производит более одного изменения.

Возвращаясь к нити нашего изложения, мы должны теперь проследить, в

органическом прогрессе, то же самое вездесущее начало. Но здесь, где

развитие однородного в разнородное было впервые замечено, труднее показать,

как несколько изменений производятся одной и той же причиной. Развитие

семени в растение или яйца в животное так постепенно, между тем как силы,

определяющие его, так смешаны и вместе с тем так незаметны, что трудно

открыть умножение последствий, столь очевидное в других случаях. Тем не

менее, руководимые косвенными свидетельствами, мы можем почти безопасно

дойти до заключения, что и здесь закон этот применим. Заметим прежде всего,

как многочисленны действия, производимые каким-либо резким изменением на

вполне зрелый организм, например на человеческое существо. Какой-нибудь

тревожный звук или зрелище кроме впечатлений на органы чувств и нервов

способны произвести содрогание, крик, искривление лица, дрожь вследствие

общего расслабления мускулов, внезапный пот, прилив крови в мозг, за которым

последует, может быть, остановка деятельности сердца и обморок. То же

происходит в болезнях. Ничтожное количество оспенной материи, введенное в

организм, может в серьезном случае произвести в первый период: озноб, жар

кожи, ускоренный пульс, обложение языка, потерю аппетита, жажду,

эпигастрическую тяжесть, рвоту, головную боль, боль в спине и членах,

ослабление мускулов, судороги, бред и т. д.; во втором периоде могут

явиться: накожная сыпь, зуд, звон в ушах, боль в горле, горловая опухоль,

слюнотечение, кашель, охриплость, одышка и т. д., и в третьем периоде -

воспалительные отеки, воспаление легких, грудной плевры, понос, воспаление

мозга, глаз, рожа и т. д. Каждый из перечисленных симптомов сам по себе

более или менее сложен. Лекарства, известного рода пища, улучшение воздуха

можно точно так же привести в пример причин, производящих многообразные

результаты. Затем, чтобы понять, как и здесь развитие однородного в

разнородное порождается несколькими действиями одной причины, надо только

иметь в виду, что эти многочисленные изменения, произведенные одной и той же

силой на зрелый организм, идут параллельно и в зарождающемся организме.

Внешняя теплота и другие деятели, обусловливающие первые усложнения

зародыша, действием своим на них вызывают дальнейшие усложнения; действуя на

последние, они порождают дальнейшие и многочисленнейшие, и так идет дело

беспрерывно; каждый орган, развиваясь, действием своим и противодействием на

остальные усложнения способствует зарождению новых усложнений. Первые

пульсации сердца зародыша должны одновременно расширить все части. Развитие

каждой ткани, отделяя от крови свойственные ей пропорции элементов, должно

изменить состав крови и таким образом изменить питание всех остальных

тканей. Деятельность сердца, влекущая за собой некоторую трату материалов,

необходимо примешивает к крови продукты этого процесса, которые должны иметь

влияние на остальную систему и которые, по мнению некоторых, обусловливают

даже образование отделительных органов. Нервные связи, установившиеся во

внутренностях, должны еще более умножить свои взаимные влияния, и так далее.

Основательность этого взгляда получает еще большую вероятность, если мы

примем в соображение факт, что один и тот же зародыш может развиться в

различные формы, смотря по обстоятельствам. Так, например, в самом раннем

периоде зародыш не имеет пола и становится мужским или женским по

определению перевеса действующих сил. Далее, положительно достоверно, что из

личинки рабочей пчелы выйдет пчелиная матка, если вовремя переменить пищу ее

на ту, которой питаются личинки маток. Все эти примеры предполагают, что

каждый шаг в зародышных усложнениях происходит от действия случайных сил на

прежде уже существовавшие усложнения. Действительно, мы имеем основание a

priori полагать, что развитие происходит именно таким образом. Теперь

известно уже, что ни один зародыш, животный или растительный, не содержит в

себе ни малейшего начала, следа или обозначения будущего организма;

микроскоп показал, что первый процесс, возникающий в каждом оплодотворенном

зародыше, есть процесс повторенных одновременных дроблений, кончающийся

образованием массы клеточек, из которых ни одна не проявляет какого-либо

специального характера; поэтому нет, кажется, иного исхода, как

предположить, что частная организация, существующая в данную минуту в

развивающемся зародыше, переводится влиянием внешних деятелей в следующий

фазис организации, этот - в дальнейший, пока сквозь постоянно возрастающие

усложнения не выработается окончательная форма. Во всяком случае, мы не

можем действительно объяснить происхождение какого-либо растения или

животного. Мы все еще находимся во мраке по отношению к тем таинственным

свойствам, в СИЛУ которых зародыш, подчиненный известным влияниям,

подвергается специальным изменениям, открывающим ряд превращений. Вся наша

цель состоит в том, чтобы показать, что при данном зародыше, обладающем


этими таинственными свойствами, развитие из него организма зависит, по всей

вероятности, оттого умножения действий, которое, как мы видели, составляет

причину прогресса вообще, насколько мы доселе проследили это.

Когда, оставляя в стороне развитие отдельных растений и животных, мы

переходим к развитию земной флоры и фауны, ход нашей аргументации снова

делается ясным и простым. Хотя, как мы сказали в первой части этой статьи,

отрывочные факты, собранные палеонтологией, не дают нам достаточного

основания для того, чтобы сказать, что в течение геологического времени

развились все более разнородные организмы и более разнородные группы

организмов, но мы все-таки найдем, что стремление к этим результатам всегда

должно было существовать. Мы найдем, что произведение нескольких действий

одной причиной, которое, как мы уже показали, постоянно увеличивало

физическую разнородность Земли, вело за собой и умножающуюся разнородность

ее флоры и фауны как в отдельных особях, так и в целом. Это можно пояснить

примером. Положим, что вследствие ряда поднятий, случающихся, как это ныне

известно, через долгие промежутки времени, Ост-Индский архипелаг шаг за

шагом обратился бы в материк и что вдоль оси его возвышения образовалась бы

горная цепь. Вследствие первого из этих поднятий растения и животные,

населяющие Борнео, Суматру, Новую Гвинею и остальные острова, подверглись бы

ряду слегка измененных условий. Климат вообще изменился бы в отношении

температуры, влажности и периодических своих изменений, местные же различия

были бы значительнее. Эти изменения коснулись бы, может быть, всей флоры и

фауны страны. Изменение уровня произвело бы дальнейшие изменения, которые

различно проявлялись бы в различных видах и в различных членах одного и того

же вида, сообразно удалению их от оси возвышения. Растения, свойственные

только морским берегам, вероятно, исчезли бы. Другие, жившие только в

болотах при известной степени влажности, если б и пережили переворот, то,

вероятно, подверглись бы резким внешним изменениям. Между тем еще более

значительные перемены произошли бы в растениях, постепенно

распространяющихся по суше, вновь поднятой над морем. Животные, как и

насекомые, живущие на этих измененных растениях, сами в некоторой степени

изменились бы вследствие перемены пищи и перемены климата; и эти изменения

были бы резче там, где вследствие вырождения или исчезновения одного рода

растений пищей служил бы другой близкий род. В течение многих поколений,

возникших до следующего поднятия, значительные или незначительные изменения,

произведенные таким образом в каждом виде, получили бы уже известную

стройность, явилось бы более или менее полное применение к новым условиям.

Следующее поднятие прибавило бы дальнейшие органические перемены, ведущие за

собой более значительные уклонения от первоначальных форм, то же повторялось

бы и далее. Но здесь должно заметить, что переворот, бывший результатом

этого, состоял бы не в замене тысячью более или менее измененных видов

тысячи первоначальных видов; но вместо тысячи первоначальных видов возникло

бы несколько тысяч видов, разновидностей или измененных форм. Различные

члены каждого вида, распределенного на сколько-нибудь обширном пространстве

и постоянно стремящегося заселить вновь открытое пространство, будут

подвержены ряду различных изменений. Растений и животных, селящихся около

экватора, коснулись бы они не в одинаковой степени с теми, которые селятся

далее от него. Селящиеся около новых берегов были бы подвержены изменениям,

несходным с теми, которым были бы подвержены селящиеся в горах. Таким

образом, каждая первоначальная порода организмов стала бы корнем, от

которого расходились бы отдельные породы, более или менее отличающиеся и от

корня, и друг от друга; и если б некоторые из них исчезли впоследствии, то,

вероятно, некоторые перешли бы в следующий геологический период, так как

самое рассеяние их умножило бы шансы их пережить переворот. Изменения

происходили бы не только вследствие перемены физических условий и пищи, но в

иных случаях и вследствие перемены привычек. Фауна каждого острова,

постепенно населяя вновь выдавшиеся страны, приходила бы иногда в

соприкосновение с фаунами других островов, и некоторые члены этих последних

фаун стали бы несходны с прежними. Травоядные, встречаясь с новыми хищными

зверями, были бы принуждены прибегать к иным способам защиты или спасения,

нежели прежде, а вместе с тем и хищные звери изменили бы свои способы

преследования и нападения. Мы знаем, что, когда обстоятельства этого

требуют, подобные изменения привычек у животных действительно имеют место; а

мы знаем, что если новые привычки сделаются господствующими, то они

непременно должны в некоторой степени изменить и организацию. Заметим,

однако, еще дальнейшее последствие. Тут должно бы возникнуть не только

стремление к дифференцированию каждой расы организмов на отдельные расы, но

и стремление к произведению в известной степени более высокого организма.

Взятые в массе, эти расходящиеся разновидности, бывшие результатом новых

физических условий и привычек жизни, проявят изменения весьма

неопределенного рода и степени, изменения, которые не составят необходимого

шага вперед. Вероятно, в большем числе случаев измененный тип не будет ни

более, ни менее разнороден, чем первоначальный. В тех случаях, когда вновь

усвоенные привычки жизни проще прежних, результатом будет менее разнородное

строение: произойдет отступление назад. Но от времени до времени должно

случиться, что какое-нибудь подразделение вида, попадая под такие условия,

которые предоставляют ему несколько более сложные отправления и требуют

несколько более сложного действия, достигнет в некоторых своих органах

дальнейшего дифференцирования в пропорционально слабых степенях и сделается

несколько более разнородным. Таким образом, по естественному ходу вещей, от

времени до времени будет возникать увеличение разнородности как в земной

флоре и фауне, так и в отдельных расах, заключающихся в них. Не вдаваясь в

подробные объяснения и допуская обозначения, которых нельзя определить здесь

с точностью, мы полагаем, что ясно видно, как геологические изменения

постоянно стремились к усложнению форм жизни, отдельно или собирательно

рассматриваемых. Те же самые причины, которые повели за собой развитие

земной коры от простого к сложному, одновременно повели за собой и

параллельное этому развитие жизни на поверхности Земли В этом случае, как и

в предшествующих, мы видим, что превращение однородного в разнородное

зависит от того всеобщего принципа, что каждая действующая сила производит

более одного изменения.

Дедукция, полученная здесь из утвержденных истин геологии и общих

законов жизни, приобретает огромный вес, являясь в гармонии с индукцией,

получаемой из непосредственного опыта. Мы знаем, что тоже самое размножение

рас от одной, которое, по нашему предположению, должно было беспрерывно

происходить в геологический период, происходило в человеке и в домашних

животных в доисторический и в исторический периоды. Именно то размножение

последствий, которое, по нашему заключению, должно было произвести первое,

произвело, как мы видим, и последнее. Отдельные причины, как-то: голод,

теснота народонаселения, война - периодически приводили к дальнейшему

расселению человеческого рода и домашних животных, и каждое подобное

расселение служило началом новых изменений, новых разновидностей типа.

Произошел или нет род человеческий от одного корня во всяком случае,

филология ясно доказывает, что целые группы рас, легко различаемые ныне одна

от другой, составляли первоначально одну расу, что расселение одной расы по

различным климатам и в среду различных условий существования произвело

многие измененные ее формы. То же происходило и с домашними животными. Если

в иных случаях (как, например, относительно собак) общее происхождение,

может быть, подлежит спору, то в других (как, например, относительно овец

или рогатого скота в нашем отечестве) нет сомнения, что местные различия

климата, пищи и ухода превратили одну первоначальную породу в многочисленные

породы, дошедшие ныне до такого резкого различия, что явились уже

неустойчивые помеси. Сверх того, усложнение последствий, проистекающих от

отдельных причин, показывает нам и предположенное выше усиление не только

общей, но и частной разнородности. Между тем как многие из расходящихся

разделений и подразделений человеческой расы подверглись изменениям, не

составляющим поступательного движения, между тем как в иных тип даже

выродился, - есть и такие, в которых он стал положительно более разнородным.

Образованный европеец гораздо далее отклоняется от позвоночного прототипа

своего, нежели дикий. Таким образом, как закон, так и причина прогресса,

которые, по недостатку свидетельств, могут быть только гипотетически

выведены относительно наиболее ранних форм жизни на земном шаре, могут быть

основательно доказаны относительно новейших форм {Доказательства в пользу

органической эволюции, заключающиеся в двух последних параграфах, слово в

слово те же, какие были приведены в этой же статье, когда она была впервые

напечатана в апрельской книжке "Westminster Review" в 1857 г. Я оставил их,

не изменив ни слова, для того, чтобы было видно, каковы были в то время мои

возражения на происхождение видов. Единственная причина, которую я

признавал, было прямое приспособление организма к окружающим условиям в

связи с унаследованием видоизмененных от упражнения или от неупражнения

органов. Там не было указано на другую причину, раскрытую два с половиной

года спустя в известном сочинении Дарвина, именно - косвенное

приспособление, происходящее от естественного подбора благоприятствуемых

пород. Каким бы способом ни происходило приспособление к изменению внешних

условий, умножение признаков иллюстрируется одинаково. Я мог бы прибавить

еще, что там была высказана мысль, что наследование органических форм

происходит не периодически, а путем постоянного отклонения, т. е. что тут

имеет место постоянное "отклонение многих рас от одной расы", каждый вид

является корнем, от которого происходят многие другие виды; прекрасным

символом в данном случае может служить растущее дерево}.

Если переход человека к большей разнородности можно объяснить

произведением нескольких действий одной причиной, то переход общества к

большей разнородности еще лучше объясняется этим. Рассмотрим возрастание

какой-либо промышленной организации. Когда случается, что какая-либо

личность известного племени проявляет особенную способность к выделке

какого-нибудь общеупотребительного предмета, оружия например, которое до тех

пор каждый делал сам для себя, - тотчас же возникает стремление к

дифференцированию этой личности в делателя этого оружия. Его товарищи - все

воины и охотники - сознают преимущество иметь лучшее оружие, какое возможно

сделать, и конечно будут стараться способствовать тому, чтобы эта искусная

личность делала для них оружие. С другой стороны, человек, имеющий не только

особенную способность, но и особенную охоту к выделке такого оружия (потому

что обыкновенно талант и любовь к занятию идут рядом), расположен к

исполнению этих заказов за известное вознаграждение, особенно если при этом

удовлетворено и желание его отличиться. Это первое специализирование

функций, будучи раз возбуждено, постоянно стремится к тому, чтобы сделаться

более определенным. В делателе оружия постоянное занятие порождает

увеличение искусства, увеличение превосходства его произведений; в

заказчиках же прекращение известных занятий влечет за собой уменьшение

искусства. Таким образом, влияния, обусловливающие это разделение труда,

возрастают в силе обоими путями; и зарождающаяся разнородность утверждается

обыкновенно в целом поколении, если не долее. Заметим теперь, что этот

процесс не только дифференцирует социальную массу на две части, одну

монополизирующую, или почти монополизирующую, известное производство, и

другую, потерявшую привычку, а в некоторой степени и возможность заниматься

им, - он стремится притом и к порождению других дифференцирований. Описанный

нами переход предполагает введение мены: делателю оружия в каждом случае

уплачивают такими предметами, какие он согласен получить в обмен. Но он не

будет брать постоянно один и тот же род предметов в обмен. Ему нужны не одни

циновки, не одни кожи или рыболовные приборы; ему нужны все эти предметы, и

в каждом случае он будет условливаться об особенных, наиболее нужных ему

предметах. Что из этого возникает? Если между членами племени есть хотя

слабое различие в степени искусства изготовления всех этих различных

предметов, как, почти несомненно, и должно быть, то делатель оружия возьмет

от каждого тот предмет, в производстве которого отличается потребитель: он

будет меняться на циновки с тем, чьи циновки лучше, и будет договариваться о

рыболовном приборе с тем, у кого есть лучший. Но променявший свои циновки

или свой рыболовный прибор должен сделать другие циновки и приборы для себя,

и при этом развивает свою способность в некоторой степени. Результат тот,

что небольшие специальности способностей различных членов одного племени

стремятся к большей определенности. Последуют ли за сим или нет явные

дифференцирования других личностей в производителей отдельных предметов, во

всяком случае, ясно, что зарождающиеся дифференцирования происходят во всем

племени, одна первоначальная причина производит не только первое

двойственное действие, но и несколько второстепенных двойственных действий

того же рода, но меньшей степени. Этот процесс, следы которого замечаются в

группах школьников, едва ли может произвести продолжительные действия в

неустроенном племени; но там, где возрастает оседлая и размножающаяся

община, дифференцирования эти становятся постоянными и увеличиваются с

каждым поколением. Большее население, обусловливающее и больший запрос на

каждый продукт, дает большую силу производительной деятельности каждого

отдельного человека или класса; а это делает специализацию более

определенною там, где она уже существует, и утверждает ее там, где она едва

зарождается. Увеличивая требование на средства к пропитанию, размножение

населения еще более усиливает эти результаты, так как каждый побуждается

теснее и теснее ограничиваться тем, что он производит лучше всего и чем он

может наиболее выработать. Непосредственно затем подобные же побуждения

порождают новые занятия. Способные работники, постоянная цель которых

состоит в улучшении их произведений, открывают лучшие способы производства и

лучшие материалы. Замена камня бронзой доставила тому, кто первый ввел ее,

значительно увеличившийся спрос; так что скоро все время производителя

поглощается выделкою бронзы для изготовляемых им предметов, и он должен

уступить другим обработку самих предметов, таким образом, выделка бронзы,

постепенно дифференцированная от прежде существовавшего занятия, становится

отдельным занятием. Обратим теперь внимание на разветвление перемен,

следующих за этой переменой. Бронза скоро начинает заменять камень, не

только в тех предметах, в которых он первоначально употреблялся, но и во

многих других - в оружии, инструментах и различной утвари, он влияет таким

образом на производства этих предметов. Далее, эта перемена влияет на

производства, зависящие от этих орудий, и на предметы этих производств; она

изменяет постройки, резьбу, наряды. Далее, она развивает многие новые

отрасли промышленности, бывшие до того невозможными по недостатку материала,

годного для требуемых инструментов. И все эти перемены производят реакцию на

народ - увеличивают его искусство в ручных произведениях, развивают его

понимание, его удобства жизни, утончают его привычки и вкусы. Таким образом,

развитие однородного общества в разнородное, очевидно, выводится из общего

начала - что одна причина производит несколько действий.

Пределы нашей статьи не позволяют нам проследить этот процесс в его


высших усложнениях; иначе мы показали бы, что локализация отдельных отраслей

промышленности в отдельных частях государства, так же как и подробности

разделения труда в производстве каждого продукта, обусловливается подобным

же путем. Обращаясь к несколько иному разряду пояснений, мы могли бы

остановиться на многочисленных изменениях - вещественных, духовных,

нравственных, которые произвело книгопечатание, или на еще более обширном

ряде изменений, вызванных изобретением пороха. Но, оставляя в стороне

промежуточные фазисы общественного развития, возьмем несколько пояснений из

новейших и высших его фазисов. Описание действия паровой силы, в

многочисленных ее применениях к горному делу, мореплаванию и промышленности

разного рода, вовлекло бы нас в бесконечные подробности. Ограничимся

последним воплощением паровой силы - локомотивом. Он, как главная основа

железных дорог, изменил весь вид стран, весь ход торговли, все привычки

народов. Укажем сперва на сложный ряд перемен, предшествующих построению

всякой железной дороги (в Англии): предварительные переговоры, митинги,

протоколы, производство исследований местности, парламентское рассмотрение,

литографирование планов, справки местные и общие, прошение в парламент,

занятие специального комитета, первое, второе и третье чтение; каждая из

этих ступеней указывает на многочисленные сношения и развитие нескольких

различных отраслей занятий - инженеров, инспекторов, литографов,

парламентских агентов, маклеров - и создание нескольких других, как,

например, общих и специальных промышленных агентов. Укажем на дальнейшие

перемены, производимые постройкою железных дорог; уравнения, насыпи,

тоннели, разветвления дорог, постройку мостов и станций; возведение полотна,

кладку шпал, рельсов; постройку машин, тендеров, платформ и вагонов. Эти

процессы, действуя на многочисленные отрасли промышленности, увеличивают

ввоз строевого леса, разработку каменоломен, выделку железа, разработку

каменноугольных копей, обжигание кирпичей, создают разнообразные специальные

отрасли промышленности, о которых еженедельно объявляет газета Railway

Times, и, наконец, пролагают путь ко многим новым отраслям занятий, как-то:

кондукторов, кочегаров, смазчиков, кладчиков рельсов и пр. Взглянем затем на

изменения, еще более многочисленные и сложные, производимые действующими

железными дорогами на общество в целом. Учреждаются агентства там, где они

прежде не окупались; товары приобретаются из далеких складов, вместо того

чтобы приобретаться путем мелочной покупки; употребляются продукты, бывшие

прежде недоступными по причине отдаленности. Быстрота и дешевизна перевозки

стремятся, кроме того, специализировать, более чем когда-либо,

промышленность различных местностей - ограничить каждую мануфактуру теми

частями страны, где, вследствие местных условий, она более всего может

процветать. Далее, уменьшающаяся стоимость перевозки облегчает распределение

продукта, уравнивает цены и средним числом понижает их, делая таким образом

различные предметы доступными людям, не имевшим прежде возможности покупать

их, увеличивая таким образом удобства и утончая привычки этих людей. В то же

время распространяется обычай путешествовать. Сословия, которые до того

никогда не помышляли о путешествиях, делают ежегодные поездки на морской

берег; посещают родственников, живущих в отдалении; предпринимают небольшие

увеселительные путешествия, вынося из всего этого пользу для тела, чувств и

ума. Сверх того, скорейшая передача писем и новостей производит дальнейшие

изменения - заставляет пульс народа биться быстрее. Появляется бесчисленное

множество дешевых изданий, распространяемых посредством продажи на станциях

железных дорог, столько же объявлений в вагонах железных дорог; оба средства

эти содействуют дальнейшему прогрессу. И все эти бесчисленные перемены,

указанные здесь вкратце, порождены изобретением паровой машины. Общественный

организм стал более разнородным в силу многих вновь введенных занятий и

других, существовавших уже, но теперь более специализированных; цены на

произведения повсеместно изменились; каждый торговец более или менее изменил

способ ведения своих дел, и все это отразилось на действиях и мыслях едва ли

не каждого из людей.

Можно было бы привести бесконечное количество подобных пояснений.

Единственный факт, требующий еще внимания, есть тот, что здесь яснее, чем

где-либо, подтверждается указанная выше истина, что, чем разнороднее

поверхность, на которую действует какая-либо сила, тем сложнее бывают и

результаты ее как по числу, так и родам своим. Между тем как у первобытных

племен, которым впервые стал известен каучук, он произвел весьма не многие

перемены, у нас перемены эти стали так многочисленны и разнообразны, что

история их занимает целый том {Personal Narrative of the Origin of the

Caoutchouc, or India-Rubber Manufacture in England, by Tomas Hancock. (Прим,

пер.)}. В небольшой, однородной общине, населяющей какой-либо из Гебридских

островов, употребление электрического телеграфа едва ли произвело бы

какие-нибудь результаты; в Англии же результаты эти бесчисленны.

Сравнительно простая организация, среди которой жили наши предки пять

столетий тому назад, подверглась бы незначительным изменениям вследствие

событий, подобных тем, какие мы недавно видели в Кантоне; в наше же время

законодательное постановление, бывшее их результатом, порождает несколько

сот сложных изменений, из которых каждое, в свою очередь, сделается

родоначальником многочисленных будущих изменений.

Если б место позволяло, мы охотно продолжили бы аргументацию нашу в

область более тонких результатов цивилизации. Подобно тому, как мы выше

показали, что закон прогресса, подчиняющий себе органический и

неорганический миры, управляет также и языком, скульптурой, музыкой и т. д.,

можно бы здесь показать, что и причина, принятая нами за обусловливающую

прогресс, применима и в этих случаях. Мы могли бы подробно доказать, как в

науке поступательное движение одной отрасли немедленно подвигает и другие

отрасли; как неизмеримо подвинули астрономию открытия в оптике, между тем

как другие оптические открытия дали начало микроскопической анатомии и в

значительной степени способствовали развитию физиологии; как химия косвенным

образом увеличила наши сведения об электричестве и магнетизме, наши знания в

биологии и геологии; как электричество произвело реакцию на химию и

магнетизм, расширило воззрение наше на свет и теплоту. Ту же самую истину

можно было бы проследить и в литературе, в многочисленных влияниях

первоначальных мистерий, породивших новейшую драму, которая также имеет

разнообразные разветвления, или в беспрестанно размножающихся формах

периодической литературы, происшедших от первого газетного листка и с тех

пор постоянно действовавших и воздействовавших одна на другую. Влияние,

производимое какой-нибудь новой школой живописи, как, например, школой

прерафаэлитов, на другие школы; произведения фотографии, которыми пользуются

все роды живописного искусства; сложные результаты новых критических

доктрин, какова, например, доктрина Рескина {John Ruskin - автор

многочисленных сочинений по части критики изящных искусств Основные

воззрения его изложены были в ряде писем, печатавшихся в Times и

перепечатанных в 1851 г. в книге под заглавием Pre-Rapbaclitism. (Прим

пер.)}, - на всем этом можно было бы подробно остановиться, как на

проявлениях подобного же умножения действий одной причины. Мы смеем думать,

что дело наше сделано. Недостатки, неизбежно сопряженные с краткостью

изложения, не повредят, надеемся, нашим положениям. Ближайшие определения, в

которых могла бы кое-где представиться надобность, не изменили бы выводов.

Хотя при исследовании генезиса прогресса мы часто говорили о сложных

причинах как о простых, все-таки останется справедливым, что причины эти

гораздо менее сложны, нежели их результаты. Критика подробностей не могла бы

касаться основного нашего положения. Бесконечные факты служат

доказательством того, что всякая форма прогресса идет от однородного к

разнородному, - а это происходит потому, что каждая перемена имеет

следствием несколько перемен. И замечательно, что там, где факты наиболее

доступны и изобильны, там эти истины очевиднее всего.

Однако, чтобы не брать на себя больше, чем доказано, мы должны

ограничиться положением, что таковы закон и причины всякого известного нам

прогресса. Если гипотеза туманных масс будет когда-нибудь подтверждена, нам

станет ясным, что вся Вселенная вообще, так же как и всякий организм, была

некогда однородна; что в целом, как и в каждой подробности, она беспрерывно

подвигалась к большей разнородности. Тогда можно будет видеть, что в каждом

обыденном явлении, как и с самого начала вещей, разложение затраченной силы

на несколько сил постоянно производило еще большее усложнение; что

возрастание разнородности, произведенное таким образом, все еще продолжается

и должно продолжаться еще далее и что, следовательно, прогресс не есть ни

дело случая, ни дело, подчиненное воле человеческой, а благотворная

необходимость.

Надо прибавить несколько слов касательно онтологического значения нашей

аргументации. Вероятно, многие увидят в ней попытку разрешить великие

вопросы, затруднявшие философию всех времен. Пусть не обманываются такие

читатели. После всего, что сказано, конечная тайна остается такой же тайной,

как и прежде. Изложение того, что объяснимо, выставляет только в более

сильном свете необъяснимость того, что остается позади. Как бы ни казалось

неправдоподобным, но смелая пытливость стремится постоянно к тому, чтобы

положить более прочное основание всякой истинной религии. Робкий сектатор,

принужденный покидать одно за другим все суеверия своих предков и видя

ежедневно дорогие верования свои все более и более потрясаемыми, страшится

втайне, что когда-нибудь все вещи будут разъяснены; сообразно этому

увеличивается и его боязнь науки, являя таким образом худшее из всех неверий

- опасение, что истина может быть нехороша. С другой стороны, искренний

приверженец науки, довольствуясь тем, что ему дает очевидность, приобретает


при каждом новом исследовании все более глубокое убеждение, что Вселенная

есть неразрешимая задача. Как во внешнем, так равно и во внутреннем мире он

видит себя среди вечных перемен, ни начала, ни конца которых он не может

открыть. Если, проследив весь ход развития вещей, он допустит гипотезу, что

всякое вещество существовало некогда в разсеянной форме, то понять, как это

сделалось, будет для него все-таки невозможно; равным образом если он станет

размышлять о будущем, то не в состоянии означить предела той великой

последовательности явлений, которая непрестанно развертывается перед ним. С

другой стороны, всматриваясь внутрь себя, он увидит, что оба конца нити его

сознания вне его достижения, он не может вспомнить, когда или как началось

это сознание, и не может рассмотреть сознание, существующее в текущий

момент, ибо только состояние минувшего сознания может стать предметом

размышления, а отнюдь не то, которое приходится в данный момент. Обращаясь

далее от последовательности внешних или внутренних явлений к сущности их, он

так же точно останавливается. Если ему и удастся истолковать все свойства

вещей проявлениями силы, то это не объяснит ему, что такое сила; он находит,

напротив, что, чем он более о ней думает, тем более приходит в недоумение.

Равным образом хотя анализ умственных действий и приведет его наконец к

ощущениям, как к первоначальному материалу, из которого соткана всякая

мысль, но это не подвинет его вперед; ибо он никак не в состоянии понять

ощущение. Таким образом он открывает, что элементы как внутреннего, так и

внешнего мира равно неизведомы в их основном генезисе и основной природе. Он

видит, что споры материалистов и спиритуалистов не более как война слов- обе

стороны равно нелепы, потому что обе думают, что понимают то, чего никакой

человек не может понять. Во всех направлениях исследования его непременно

ставят лицом к лицу с непознаваемым, и он все яснее видит, что это

непознаваемое действительно непознаваемо. Он сразу убеждается и в величии и

в ничтожности человеческого разума - его власти над всем, что входит в

пределы опыта: его немощности во всем, что заходит за пределы опыта. Он

чувствует живее, чем кто-либо, полную непостижимость самого простейшего из

фактов, распознаваемого в самом себе. Он один истинно видит, что абсолютное

знание невозможно. Он один знает, что под всеми вещами скрывается

непроницаемая тайна. III ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНАЯ ФИЗИОЛОГИЯ
Название "Трансцендентальная анатомия" употребляется для обозначения

того отдела биологической науки, который трактует не о строении отдельных

организмов, а об основных началах строения, которые общи обширным и

разнообразным группам организмов, - о единстве плана, замечаемого во всех

многочисленных, значительно различных между собой родах и порядках. И здесь,

под заглавием "Трансцендентальной физиологии", мы постараемся представить

свод разных законов развития и отправлений, применимых не к отдельным родам

или классам, а ко всем вообще организмам, законов, из которых некоторые, как

мы полагаем, не были еще до сих пор указаны.

Постараемся, не утомляя обыкновенного читателя, познакомить его с этим

высшим разрядом биологических истин, для чего и начнем с краткого разбора

одной или двух, с которыми он успел уже освоиться. Возьмем сперва отношение

между деятельностью органа и его развитием. Отношение это всеобще. Оно

существует не только для кости, мускула, нерва, органа чувства, мыслительной

способности, но для каждой железы, каждой внутренности, каждого элемента

тела. Оно заметно не только в человеке, но и в каждом из известных нам

животных, не только в животных, но и в растениях. Закон организованных тел

постоянно предупреждает такое течение отправлений, которое могло бы

произвести расстройство или превзойти восстанавливающую силу целой ли

системы или особых агентов, питающих орган, и состоит в том, что, при

равенстве всех других условий, развитие этих тел изменяется сообразно их

отправлениям. На этом законе основываются все положения и методы правильного

воспитания умственного, нравственного и физического. И когда государственные

люди будут достаточно прозорливы, чтобы заметить его, он станет опорою

всякого правильного законодательства.

Другая же из этих истин, распространяющихся на все органическое

творение, относится к наследственной передаче. Несправедливо думают

обыкновенно, будто наследственная передача проявляется только в сохранении

родовых особенностей, замечаемых у непосредственных или отдаленных потомков.

Закон наследственной передачи заключается не в одних только более общих

фактах вроде того, что измененные растения или животные становятся

родоначальниками постоянных разновидностей, вследствие чего и произошли

новые виды картофеля, новые породы овец и новые расы людей. Это еще

ничтожные примеры подтверждения закона. Понимаемый в своей целости, закон

говорит, что каждое растение или животное производят другие подобного себе

рода; родовое сходство состоит не столько в повторении индивидуальных черт,

сколько в усвоении одного и того же родового строения. Эта истина так

обыкновенна, благодаря повседневным подтверждениям, что почти теряет свое

значение. Что пшеница производит пшеницу, что существующие быки произошли от

быков-предков, что каждый возникающий организм принимает впоследствии форму

класса, порядка, рода и вида, от которого произошел, - это факт, который

вследствие повторения приобрел в нашем уме характер необходимости. В этом-то

главным образом и выразился закон наследственной передачи: факты относились

к нему как совершенно подчиненные проявления. И закон этот, понимаемый таким

образом, всеобщ. Не упуская из виду кажущихся и только кажущихся исключений,

представляемых странным отделом явлений "попеременной генерации", истину,

что подобное производит подобное, нужно распространить на все роды

организмов.

Возьмем теперь менее выдающийся общий физиологический закон, один из

недавно установленных. Обыкновенному наблюдателю кажется, что размножение

организмов происходит различными путями. Он видит, что детеныш у высших

животных родится похожим в общем на своих родителей, что птицы кладут яйца,

которые берегут и насиживают, что рыбы мечут икру и оставляют ее. Между

растениями он находит, что в одних случаях новые неделимые развиваются

только из зерна, в других, как в картофеле, из клубневого глазка, что от

некоторых растений отделяются отпрыски, которые пускают корни и дают новые

особи, и что многие из растений появляются из черенков.

Далее, в плесени, являющейся на застоявшейся пище, и между инфузориями,

которые быстро развиваются в воде, подверженной действию воздуха и света, он

замечает способ размножения, по-видимому, необъяснимый; он готов считать его

"самопроизвольным". Масса читателей считает способы размножения еще более

разнообразными. Она видит, что целый отдел творений размножается

почкованием, развитием из тела родителей маленьких отпрысков, почек, которые

после перехода в форму родителя отделяются и ведут независимую жизнь. Она

узнает, что между микроскопическими формами, как животными, так и

растительными, обыкновенный способ размножения есть размножение посредством

самопроизвольного деления, распадения первого индивида на два или более

новых индивидов, из которых каждый повторяет тот же самый процесс. Еще более

замечательны случаи, когда, как у тли (Aphis), яйцо производит несовершенную

самку, от которой родятся другие несовершенные самки живыми, растут и в свою

очередь рождают несовершенных самок, что продолжается, у восьми, десяти или

более поколений, пока наконец не будут произведены на свет живыми

совершенные самцы и самки. Но опередивший массу читателей физиолог находит в

основных чертах между всеми этими различными способами размножения полное

однообразие. Исходным пунктом не только для каждого из высших растений или

животных, но для каждого отдела организмов, образовавшихся распадением или

почкованием простого организма, служит всегда спора, почка или яйцо.

Миллионы инфузорий, или афид (травяные вши), происшедших от одного индивида

посредством дробления или почкования, бесчисленные растения, народившиеся

последовательно от одного из первичных растений, черенков или почек, так же

как и самые высшие творения, произошли из оплодотворенного зародыша. И во

всех случаях - как в ничтожнейших водорослях, так и в дубах, как у

простейших инфузорий, так и у млекопитающих - этот оплодотворенный зародыш

происходит от соединения содержимого двух клеточек. Кажутся ли эти две

клеточки тождественными по натуре, как в самых низких формах жизни, или

разделяющимися на семенную и зародышевую, как у высших форм. - верно, что от

соединения их получается масса, из которой развивается новый организм или

новый ряд организмов. Сказать, что этот закон не имеет исключений, мы не

решаемся, потому что некоторые опыты над тлею заставляют подозревать, что

при особенных условиях неделимые, происшедшие от первоначального индивида,

могут продолжать размножение без дальнейшего оплодотворения. Но мы не знаем

в природе случая, где бы это действительно было. Хотя и существуют некоторые

растения, семян которых никто еще не видел; но надо дать больше вероятия

тому предположению, что наши наблюдения неудовлетворительны, нежели тому,

что и растения составляют исключения. И пока мы не найдем несомненных

исключений, установленная выше индукция должна оставаться в полной силе.

Итак, мы знаем теперь и другую истину из трансцендентальной физиологии, -

истину, которая, насколько известно, (трансцендирует) переходит за всякие

отличия рода, порядка, класса, семейства и приложима ко всему живущему.

Есть еще одно обобщение подобного же универсального характера,

формулирующее процесс органического развития. Непосвященному процесс

развития представляется изменяющимся. Нет никакого очевидного сходства между

развитием растения и развитием животного. Развитие млекопитающего, которое

совершается безостановочно, без переломов, от первого до последнего фазиса,

и развитие насекомого, которое разделяется на резко отличающиеся степени -

яйцо, личинку, куколку, полное насекомое, - по-видимому, не походят друг на

друга. А между тем все организмы развиваются по одному общему методу: это

теперь уже известный факт. Вначале зародыш каждого растения или животного

однороден, и всякий переход к зрелости есть вместе с тем переход и к большей

разнородности. Каждая организованная вещь представляет сначала массу почти

без всяких признаков строения и подвигается к окончательной своей сложности

установлением отличия за отличием, отделением одной ткани от другой, одного

органа от другого. Итак, мы имеем, следовательно, еще один биологический

закон трансцендентальной всеобщности.

Обозначив, таким образом, границы трансцендентальной физиологии

ознакомлением с ее главнейшими истинами, мы приготовили путь к последующим

рассуждениям.

Прежде всего, возвращаясь к последнему из приведенных выше обобщений,

постараемся исследовать точнее, как совершается этот переход от однородного

к разнородному. Обыкновенно говорят, что это происходит путем

последовательных дифференцирований. Но, как мы понимаем дело, это не

представляет полного описания процесса. В период развития организма

происходит, как известно каждому физиологу, не только обособление частей, но

и слитие их. Тут происходит не только отделение частей, но и агрегация их.

Сердце, вначале широкий, длинный бьющийся кровяной сосуд, мало-помалу

стягивается и интегрируется. Желчные клеточки, составляющие зачаточную

печень, не только отделяются от поверхности кишок, на которой они сначала

лежат, но одновременно сливаются в определенный орган. И постепенная

концентрация, замечаемая в этих и других случаях, составляет часть процесса

развития, - часть, которая, хотя и исследована в большей или меньшей степени

Мильн-Эдвардсом и другими, не была, кажется, включена как существенный

элемент в понятие о процессе развития.

Эту последовательную интеграцию, представляющуюся сходною как в разных

стадиях, проходимых каждым зародышем, так и в восхождении от низших

органических форм к высшим, удобнее изучать под несколькими рубриками.

Рассмотрим сперва то, что называют продольной интеграцией.

Низшие суставчатые (Annulosa), черви, многоножки и пр. характеризуются

большим числом составляющих их сегментов, доходящих в некоторых случаях до

нескольких сот; но по мере того как станем передвигаться к высшим

суставчатым - стоножкам, ракам, насекомым, паукам, мы найдем число это

значительно уменьшившимся - до двадцати двух, тринадцати и даже еще менее, и

уменьшение это сопровождается укорачиванием или интеграцией целого тела,

которые достигают у крабов и пауков крайнего предела. То же самое заметим,

если проследим развитие особи ракообразного или насекомого. Грудная полость

морского рака, которая в период зрелости составляет с головою одно

вместилище, содержащее внутренности, составилась соединением сегментов,

которые в зародыше были отдельны. Тринадцать отдельных частей, замечаемых в

теле гусеницы, интегрируются впоследствии в бабочку: некоторые сегменты

соединяются, чтобы образовать грудную полость, брюшные же сегменты

сближаются теснее прежнего. То же заметим, перейдя и к внутренним органам. В

низших суставчатых формах и личинках высший пищевой канал состоит или из

однообразной от одного конца до другого трубки, или из выпуклых частей вроде

последовательных желудков, по одной у каждого сегмента; у развитых же форм

встречается один хорошо определенный желудок. В нервной, сосудистой и

дыхательной системе можно проследить подобную же концентрацию. В развитии

позвоночных мы встречаем разные примеры продольной интеграции. Соединение

нескольких позвонков для образования черепа - один из таких примеров. То же

встречается и в копчиковой кости, происшедшей от слияния нескольких

хвостовых позвонков; хороший пример представляет также слияние крестцовых

позвонков птицы.

То, что называют поперечной интеграцией, встречается у суставчатых в

развитии нервной системы. Замечено, что характеристическую особенность

низших суставчатых животных и личинок высших - за исключением тех по большей

части несовершенных форм, у которых нет явственных узелков, - составляет

двойная цепь нервных узелков, идущих от одного конца тела к другому; между

тем как у более совершенно сформированных суставчатых эта двойная цепь

сливается в большей или меньшей степени в одну. Ньюпорт описал ход этой

концентрации у насекомых, а Ратке проследил ее у ракообразных. В ранней

стадии развития у Astacus fluviatilis, или обыкновенного (речного) рака,

встречается пара отдельных узелков в каждом кольце. Из четырнадцати пар,

принадлежащих голове и груди, три пары сливаются впереди рта в одну массу,

образуя мозг или головной узелок. Между тем из остальных первые шесть пар

соединяются особо по средней линии, прочие же остаются более или менее

раздельными. Из шести парных узелков, формирующихся таким образом, передние

четыре сливаются в одну массу, остальные два в другую, и затем эти две массы

соединяются уже в одну. Здесь мы видим поперечную и продольную интеграции,

совершающиеся одновременно; у высших раков обе они идут еще далее.

Позвоночные представляют явственную поперечную интеграцию в развитии

детородной системы. Самые низшие из млекопитающих - Monotremata { Напр.,

утконосы, муравьиные ежи и т. д.} вместе с птицами, с которыми они во многих

отношениях сходны, имеют яичники, расширяющиеся к нижнему концу в полость,

исполняющую роль несовершенной матки. "У сумчатых (Marsupiaha) находим более

плотное сближение двух боковых частей по средней линии, яичники приближаются

один к другому и встречаются (не сливаясь) на средней линии, так что их

маточные расширения соприкасаются друг с другом, образуя настоящую "двойную

матку".. Поднимаясь выше и выше в ряду "плацентных" млекопитающих, мы

заметим, что это слитие становится все полнее и полнее.. У многих из

грызунов (Rodentia) матка остается еще вполне разделенною на две половины,

между тем как у других половины эти сливаются в нижних частях, образуя

начало настоящего "тела" матки у человеческого субъекта. Эта часть у высших

травоядных и плотоядных увеличивается за счет боковых "отростков", однако же

даже у низших четырехруких матка представляет сверху нечто вроде раздвоения"

{Carpenter. "Princ. of Сотр. Phys.", p. 617.}. И этот процесс поперечной

интеграции, которая еще более поразительна, когда рассматривается во всех ее

подробностях, сопровождается сходными, хотя менее важными, изменениями и у

противоположного пола. В возрастающем сплочении мозговых полушарий, которые,

будучи разделенными у низших позвоночных, становятся у высших все более и

более сросшимся, видим другой пример. Примеры иного характера, но приводящие

к подобному же общему заключению, представляются и сосудистой системой.

Нам кажется теперь, что разные формы интеграции, примеры которых

приведены здесь, должны быть обобщены и подведены под формулу, выражающую

весь процесс развития. Факт, что у взрослого краба несколько пар узелков,

сначала отдельных, слились в одну массу, имеет только второстепенное

значение в сравнении с дифференцированием его пищевого канала на желудок и

кишки. Истина, что у высших суставчатых одно сердце заменяет ряд зачаточных

сердец, составляющих у низших суставчатых спинной кровяной сосуд и доходящих

у одного вида до ста шестидесяти, должна иметь такое же место в истории

развития, как и образование дыхательной поверхности особым усложнением кожи.

Истинное понятие о зарождении позвоночного столба включает не только

дифференцирования, вследствие которых является спинная струна (chorda

dorsahs) и укрепленные на ней позвонковые отростки, но столько же, если не

более, и слитие отростков с соответственным телом позвонка. Изменения, в

силу которых многие вещи становятся одною, должны быть известны настолько

же, насколько и перемены, в силу которых одна вещь раздробляется на

несколько. Очевидно, следовательно, что принятое положение, приписывающее

процесс развития одним только дифференциациям, не полно. Чтобы представить

факты в настоящем виде, мы должны сказать, что переход от однородного к

разнородному совершается посредством дифференцирований и соответственных

интеграций.

Не мешает спросить здесь каков же смысл этих интеграций? Очевидность

показывает, кажется, что они зависят в некоторой степени от общности

отправлений. Восемь сегментов, сливающихся для образования головы стоножки,

защищают головные узелки и доставляют твердую опору челюстям и пр., точно

так же соединяются многие кости, образуя позвоночный канал для мозга.

Отвердение нескольких частей, составляющих таз млекопитающего, и сращение от

десяти до девятнадцати позвонков в крестцовой кости птицы представляют

сходные примеры интеграции частей, перемещающей тяжесть тела к ногам. Более

или менее полное слияние большой берцовой кости с малою берцовою и лучевой с

локтевою у копытных млекопитающих, телосложение которых не требует

коловращения конечностей, - факт подобного же характера И все приведенные

примеры - концентрация нервных узлов, уменьшение числа пульсирующих кровяных

сумок и замена их, наконец, одною, слияние двух маток в одну - имеют точно

то же значение. Составляет ли интеграция только следствие непрерывного

возрастания, неминуемо приводящего в соприкосновение смежные части,

исполняющие одинаковые роли, будет ли, как в других случаях, действительное

сближение, прежде соединения их, или же явится интеграция того косвенного

вида, когда из числа сходных органов один или целая группа их постоянно

растет вследствие принятия на себя большей части общей деятельности, между

тем как остальные органы уменьшаются и исчезают, - общий факт, что здесь

существует стремление к объединению частей с одинаковой деятельностью,

остается неизменным.

Стремление это имеет, однако ж, ограничивающие условия, исследование

которых объяснит нам некоторые кажущиеся исключения. Приведем примеры. У

зародыша человека, как у низших позвоночных, глаза размещены по одному на

каждой стороне головы. С течением развития они сближаются и при рождении

находятся уже на передней части лица, хотя у дитяти-европейца, как у

взрослого монгола, расходятся в стороны сравнительно более, нежели

впоследствии. Но это сближение не идет дальше. Две причины этого

представляются сами собою. Настолько, насколько глаза направлены на один и

тот же предмет, они исполняют общее отправление и стремятся стать единицей,

но когда они направлены на разные стороны того же предмета, они совершают

различные отправления и стремятся к раздвоению: окончательное их

расположение зависит, может быть, от равновесия противоположных стремлений.

Вероятнее же, что промежуточные строения не допускают дальнейшего сближения,

потому что сближение глазных орбит повело бы к уменьшению обонятельных

камер, а так как последние, по всей вероятности, не шире, чем это требуется


их настоящею функционною деятельностью, то подобное уменьшение и не может

иметь места. Если проследить последовательно наружные органы обоняния у рыб

{За исключением, может быть, рыб Myximoides, у которых принимают одно

носовое отверстие, расположенное на средней линии. Но необыкновенное

расположение этого отверстия заставляет подозревать истинность его

соответствия ноздрям.}, пресмыкающихся, копытных и коготных млекопитающих до

человека, мы заметим общее стремление этих органов к соединению по средней

линии, и, сравнивая дикаря с цивилизованным или ребенка со взрослым,

заметим, что сближение ноздрей у наиболее совершенных видов идет чрезвычайно

далеко. Но так как разделяющая их перегородка служит для слезных отделений и

для разветвления нервов обоняния, то она и не исчезает совершенно:

интеграция остается неполною. Эти и другие подобные им примеры не

противоречат, однако же, гипотезе. Они указывают только на то, что

стремление встречает иногда противодействие со стороны других стремлений.

Подобно тому как дифференцирование частей связано с разницею отправлений,

интеграция частей находится в связи с уподоблением отправлений.

С общей истиной, что развитие всех организмов порождается совокупностью

дифференцирований и интеграции, тесно связана другая общая истина, которую

физиологи, кажется, не признали еще. При рассмотрении органического мира в

его целом, замечается, что, переходя от низших форм к высшим, мы переходим

вместе с тем к формам, которые не только характеризуются большим

дифференцированием частей, но в то же самое время и большим

дифференцированием от окружающей их среды. Истина эта может быть рассмотрена

с разных сторон.

Прежде всего она выказывается в строении. Переход от однородного к

разнородному заключает в себе возрастающее отличие от мира неорганического.

У самых низших простейших (Protozoa), каковы корненожки, мы встречаем

однородность, близкую к однородности воздуха, воды или земли; восхождение к

организмам все более и более сложного строения есть вместе с тем и

восхождение к организмам, представляющим все более и более резкий контраст с

бесстройным окружающим.

В форме мы замечаем тот же факт. Общую характеристическую черту

неорганических веществ составляет неопределенность формы, то же самое

характеризует низшие организмы по отношению к высшим. Говоря вообще,

растения менее определенны, нежели животные, и по форме, и по величине, и

допускают большие изменения от перемены положения и пищи. Amoeba и подобные

им животные не только бесстройны, но и аморфны, у них нет специфической

формы, она постоянно меняется. Между организмами, происходящими от

соединения организмов, сходных с Amoeba, мы находим некоторую определенность

формы, по крайней мере хоть в панцире, другие же, как, например, губки,

очень неправильны. В зоофитах и Polyzoa (мшанки) мы видим сложные организмы,
у большей части которых рост ничуть не определеннее роста растений. У высших

же животных не только форма каждого рода вполне определенна, но даже и особи

в каждом виде очень мало отличаются размерами.

Подобное же увеличение контраста заметно и в химическом составе. За

немногими исключениями, низшие животные и растительные формы обитают в воде;

вода является почти исключительной составной их частью. Высушенные

Protophyta и Protozoa обращаются в пыль, а у акалеф (морские крапивы) на

фунт воды приходится несколько гранов твердого вещества. Высшие водные

растения и животные, обладая большею стойкостью вещества, содержат больше

органических элементов и, следовательно, больше разнятся по химическому

составу своему от окружающей их среды. Переходя к самым высшим классам

организмов - растениям и животным, населяющим сушу, мы заметим, что по

химическому составу у них очень мало общего и с землей, на которой они

живут, и с воздухом, который их окружает.

То же замечается и в удельном весе. Самые простейшие формы вместе со

спорами и почечками высших форм имеют удельный вес, чрезвычайно близкий к

удельному весу воды, в которой они плавают. И хотя нельзя сказать, чтобы

водяные организмы, обладающие высшим удельным весом, были выше и в других

отношениях, однако же мы утверждаем, что высшие порядки, освобожденные от

примесей, регулирующих их удельный вес, по удельному весу своему больше

отличаются от воды, нежели низшие. В земных организмах контраст чрезвычайно

заметен. Деревья и растения, насекомые, пресмыкающиеся, млекопитающие, птицы

- все имеют удельный вес, значительно меньший против удельного веса земли и

несравненно больший против удельного веса воздуха.

Далее мы видим, что закон этот подтверждается и по отношению к

температуре. Растения развивают чрезвычайно малое количество тепла, которое

может быть открыто только самыми тонкими опытами, и на практике можно

считать их температуру одинаковой с температурой окружающей среды.

Температура водяных животных чуть-чуть выше температуры окружающей воды,

водяные беспозвоночные превышают ее менее чем на градус, а рыбы превосходят

на два, на три градуса, не более, за исключением больших краснокровных рыб,

как, например, тунец, температура которого выше температуры воды градусов на

десять. Температура насекомых, смотря по степени их деятельности, превышает

температуру воздуха от двух до десяти градусов. Температура пресмыкающихся

превышает от четырех до пятнадцати градусов температуру окружающей их среды.

Между тем как млекопитающие и птицы сохраняют температуру, почти не

изменяющуюся от внешних перемен и часто превышающую температуру воздуха на

70,80,90 и даже 100 градусов.

Прогрессивное дифференцирование можно проследить и в большей

самоподвижности. Особенно характеристической чертой, отличающей мертвую

материю, служит ее инертность, некоторое подобие независимого движения

составляет для нас наиболее общий признак жизни. Переходя неопределенную

пограничную область между растительным и животным царствами, мы можем грубо

определить растения как организмы, которые, обнаруживая вид движения,

предполагаемый в явлениях роста, не только лишены силы передвижения с места

на место, но, за некоторыми незначительными исключениями, лишены и силы

передвигать свои части одну относительно другой, и, таким образом, они менее

дифференцированы от неорганического мира, нежели животные. Хотя в

микроскопических Protophyta и Protozoa, населяющих воду (споры водорослей,

почечки губок и вообще инфузории), мы замечаем передвижение, производимое

ресничками, передвижение это, быстрое по отношению к размерам животного,
безусловно медленно. Большая часть Coelenterata (кишечнополостных) или

прочно прикреплены, или стоят неподвижно и едва ли обладают какой-либо

самоподвижностью, кроме той, которая определяется относительным движением

частей, между тем как остальные имеют большею частью весьма малую

способность двигаться в воде. Высшие водяные беспозвоночные - каракатицы и

морские раки, например, - обладают очень значительной силой передвижения, а

водные позвоночные, рассматриваемые в совокупности, гораздо более деятельны

в своих движениях, нежели остальные обитатели воды. Но, переходя к животным

воздушной среды, мы встречаем высшую степень самоподвижности. Летающие

насекомые, млекопитающие, птицы передвигаются с быстротой, далеко

превосходящей быстроту какого-либо из низших классов животных, и

представляют, таким образом, более резкий контраст с неподвижным окружающим.

Итак, при обзоре различных отделов организмов в восходящем порядке мы

находим их все более и более отличающимися от безжизненной окружающей их

среды по строению, форме, химическому составу, удельному весу, температуре и

самоподвижности. Обобщение это, без сомнения, не проявляется всюду с

безусловной правильностью. Организмы, представляющие в некоторых отношениях

наиболее резкий контраст с окружающим их неорганическим миром, в других

отношениях обнаруживают этот контраст в меньшей степени, чем низшие

организмы. Млекопитающие, как класс, выше птиц, между тем температура их

ниже температуры птиц и сила перемещения слабее. Неподвижная устрица по

организации стоит выше свободно плавающей медузы, а холоднокровная и менее

разнородная рыба живее в своих движениях, чем теплокровный и более

разнородный тихоход. Но признание, что разные стороны, в которых

обнаруживался этот возрастающий контраст, имеют различное отношение между

собою, не противоречит общей истине. Рассматривая факты в массе, нельзя

отрицать, что последовательно высшие степени организмов характеризуются не

только большим дифференцированием в частях, но и большим дифференцированием

своим от окружающей среды по всем физическим свойствам. Казалось бы, что эта

особенность имеет некоторую необходимую связь с высшими жизненными

проявлениями. Какая-нибудь низшая слизистая форма, прозрачная и бесцветная

настолько, что ее трудно отличить от воды, в которой она плавает, столь же

сходна со своею средою в химических, механических, оптических, термических и

других свойствах, сколько и в пассивности, с которой подчиняется всем

влияниям, приходящим с нею в соприкосновение, между тем как млекопитающие

отличаются в этих свойствах от безжизненных предметов настолько же,

насколько отличаются деятельностью, с которой встречают окружающие перемены

соответственными переменами в самих себе. И в промежутке между этими двумя

пределами замечается постоянное отношение этих родов противоположности

одного к другому. Следовательно, мы можем сказать, что организм остается

пассивным участником происходящих вокруг него изменений пропорционально

сходству своему с окружающей средой и что несходство с окружающей средой

сопровождается пропорциональным возрастанием силы противодействия этим

изменениям.

До сих пор, сообразно установившемуся обыкновению, мы придерживались

индуктивного метода, но мы того мнения, что многое может быть сделано как в

этом, так и в других отделах биологических исследований применением

дедуктивного метода. Обобщения, составляющие в настоящее время

физиологическую науку, как общую, так и специальную, достигнуты были a

posteriori; но теперь открыты уже некоторые основные данные, от которых мы

можем прийти a priori не только к истинам, подтвержденным уже наблюдением и

опытом, но и к некоторым другим. Возможность и состоятельность подобного

рода априористических заключений будет признана тотчас же по рассмотрении

нескольких общеизвестных вопросов.

Химики показали, что необходимое условие жизненной деятельности у

животных составляет окисление известных веществ, входящих в состав тела.

Кислород, потребный для этого окисления, заключается в окружающей среде в

воде или воздухе. Если организм - какое-нибудь мелкое простейшее, то уже

одно соприкосновение его наружной поверхности со средой, содержащей

кислород, достаточно обеспечивает необходимое ему окисление; если же

организм объемист и представляет малую поверхность сравнительно с массою, то

таким путем ему нельзя обеспечить сколько-нибудь значительного окисления.

Нужно предположить что-нибудь из двух: или этот объемистый организм, получая

кислород только через оболочку, должен обладать ничтожной жизненной

деятельностью; или же, если он обладает большой жизненной деятельностью, то

должна быть какая-нибудь обширная, разветвляющаяся поверхность, внутренняя

или наружная, к которой воздух имел бы соответственный доступ, - должен быть

дыхательный аппарат. Следовательно, существование легких, жабр или их

эквивалентов может быть предсказано a priori во всех деятельных существах

какой бы то ни было величины.

То же видно относительно питания. Entozoa, паразиты, живущие во

внутренностях других животных и постоянно обливаемые питательными

жидкостями, поглощают их в достаточном количестве внешней своей поверхностью

и, таким образом, не нуждаются в желудке и могут не иметь его. Все же другие

животные, населяющие среды, не заключающие в себе питательных веществ, а

только вмещающие кое-где массы пищи, должны иметь приспособления,

необходимые для того, чтобы массы этой пищи могли быть употреблены в дело.

Очевидно, простое внешнее соприкосновение твердого организма с твердым

питательным веществом не может привести к усвоению этого вещества в

сколько-нибудь короткий срок, если даже усвоение этим путем и возможно.

Чтобы оно совершилось, должно быть и растворяющее и смачивающее действие, и

широкая поверхность, приспособленная для удержания и всасывания растворенных

продуктов, т. е. должна быть пищеварительная полость. Таким образом, при

данных условиях животной жизни присутствие желудка у всех созданий, живущих

при этих условиях, может быть выведено дедуктивным путем.

Продолжая нить рассуждений, мы можем вывести присутствие сосудистой

системы или чего-нибудь равносильного ей, у всех созданий каких бы то ни

было размеров и деятельности. Сравнительно малое инертное животное, как

гидра, например, которая состоит почти только из мешочка с двумя стенками

(внешним рядом клеточек, образующим кожу, и внутренним, образующим

всасывающую поверхность), не нуждается в особых аппаратах, разносящих

поглощенную пищу по телу, потому что тело ее немногим отличается от оболочки

для пищи, заключающейся в ней. Но когда объем значителен или когда

деятельность такова, что требует большой потраты в организме и возобновления

потраченного, или же, наконец, когда оба условия совпадают, является

очевидная необходимость в системе кровеносных сосудов. Мало того что

существует надлежащего размера поверхность, всасывающая пищу и воздух, при

отсутствии известных способов передачи поглощенных элементов целому

организму или вовсе не будет пользы, или будет слишком мало ее. Ясно, что

тут должны быть переносящие каналы. Если, как, например, у медуз, проводники

эти состоят просто из разветвленных протоков, расходящихся от желудка к

поверхности, то мы можем заключить a priori, что такие организмы

сравнительно бездеятельны: пища, распространяющаяся таким образом по

организму, не обработана; она только растворена; для поддержания ее в

движении нет надлежащего аппарата. Наоборот, когда встречаем организм

значительных размеров, обнаруживающий много живости, мы можем заключить a

priori, что у него есть аппараты для беспрестанной доставки

сконцентрированной пищи и кислорода каждому органу, т. е. есть пульсирующая

сосудистая система.

Ясно, следовательно, что, исходя из некоторых известных основных

условий жизненной деятельности, мы можем определить главные

характеристические черты организованных тел. Без сомнения, эти известные

основные условия были определены путем индукции. Мы хотим доказать только,

что из данных основных физиологических фактов, утвержденных путем индукции,

можно сделать, без всякого опасения, несколько общих выводов. И

действительно, законность таких дедукций, хотя и не признанная формально, на

практике подтверждается убеждениями каждого физиолога; это легко доказать

несколькими примерами. Положим, физиолог нашел организм со сложными и

разнообразно устроенными движениями, но без нервной системы; он был бы менее

поражен нарушением эмпирического обобщения, что все подобного рода организмы

имеют нервную систему, нежели опровержением бессознательной его дедукции,

что все организмы со сложными и разнообразно устроенными движениями должны

иметь "посредствующий" аппарат, который производил бы это устройство

движений. Или если бы он отыскал организм с быстрым кровообращением и

быстрым дыханием, но с низкой температурой, то факт, что деятельные перемены

вещества вопреки выводу, сделанному им из химии, не произвели животной

теплоты, изумил бы его более, чем исключение из постоянно наблюдаемых

отношений этих характеристических признаков. Ясно, следовательно, что

априористический метод играет уже роль в физиологических рассуждениях; если

он не употребляется как общее средство для открытия новых истин, то

прилагается, по крайней мере, как частное средство для подтверждения истин,

добытых a posteriori.

Мы думаем, что вышеприведенные примеры достаточно указали, что этот

метод может быть употреблен как независимое орудие исследования.

Необходимость питательной, дыхательной и сосудистой систем у всех животных

какой бы то ни было величины и живости представляется нам законно выведенной

из условий непрерывной жизненной деятельности. Как только химические и

физические данные определены, эти особенности устройства выведутся с такой

же точностью, как выводится заключение о пустоте железного шара - из его

способности плавать на воде.

Не следует, однако же, думать, будто мы утверждаем, что и более

специальные физиологические истины могут быть добыты путем дедукции. Наша

аргументация вовсе не предполагает этого. Законная дедукция предполагает

достаточные данные; а относительно всех специальных явлений роста, строения

и отправлений эти достаточные данные не достигнуты, да едва ли будут

достигнуты. Только относительно более общих физиологических истин, вроде

упомянутых выше, есть у нас достаточные данные для того, чтобы сделать

дедуктивные рассуждения возможными.

Здесь мы достигаем пункта, которому предыдущие соображения служили

введением. Мы намерены теперь показать, что существуют некоторые еще более

общие свойства организованных тел, которые выводятся из некоторых еще более

общих свойств вещей.

В опыте Прогресс, его закон и причина {Напечатан в апрельской книжке

"Westminster Review" в 1857 г. и перепечатан в этом томе.} мы старались

показать, что переход однородного в разнородное, составляющий сущность

всякого прогресса, органического или иного, вытекает из произведения

нескольких действий одной причиной и нескольких перемен одной силой. Указав,

что таков всеобщий закон, мы принялись доказывать путем дедукции, что

разнообразные развития однородного в разнородное - астрономические,

геологические, этнологические, социальные и т. д. - объясняются как

следствия этого закона. И хотя по отношению к органическому развитию

недостаток данных не позволял нам проследить в частностях зависимость

последовательных усложнений от помянутого закона, но нам удалось все-таки

собрать различные косвенные доказательства в пользу нашего положения. Вывод,

что органическое развитие порождается разложением каждой затраченной силы на

несколько сил, насколько он основывается на указанном прежде общем законе,

составляет положение дедуктивной физиологии. Частное было выведено из

общего.


Здесь мы намерены показать прежде всего, что есть другая общая истина,

находящаяся в непосредственной связи с вышеприведенною и вместе с нею

лежащая в основе всякого вида прогресса, а следовательно, и прогресса

организмов, - истина, которую можно даже считать занимающею первое место,

если не относительно общности, то относительно времени. Истина эта состоит в

том, что условия однородности суть условия неустойчивого равновесия.

Выражение неустойчивое равновесие употребляется в механике для

обозначения такого равновесия сил, при котором введение какой-нибудь хотя бы

и ничтожной силы нарушает прежний порядок и приводит к совершенно иному Так.

палка, поставленная на нижний конец, находится в неустойчивом равновесии как

бы тщательно ни придали мы ей отвесное положение, но, предоставленная самой

себе, она начинает сначала незаметно наклоняться на одну сторону и затем с

возрастающей быстротой переходит в новое положение. Наоборот, палка,

повешенная за верхний конец, находится в устойчивом равновесии сколько бы мы

ни выводили ее из этого положения, она снова возвращается к нему. Мнение

наше состоит, следовательно, в том, что состояние однородности, подобно

устойчивости палки, поставленной на нижний ее конец, не может сохраниться и

что из этого должен неминуемо последовать первый шаг в тяготении к

разнородному. Приведем несколько пояснений.

Из пояснений механики наиболее знакомое представляется чашками весов.

Как бы верно они ни были сделаны и как бы ни были чисты и предохранены от

ржавчины, невозможно удержать обе чашки в совершенном равновесии одна будет

опускаться, другая подниматься - они будут усваивать разнородное отношение.

Другое пояснение если мы бросим на поверхность жидкости несколько равных по

размерам тел, притягивающих друг друга, - как бы мы единообразно ни

разместили их - они мало-помалу сконцентрируются в одну или несколько


неправильных групп. Далее, если бы можно было привести массу воды в

состояние совершенной однородности - состояние полного покоя и строго

одинаковой повсюду плотности, - все-таки лучеиспускание теплоты соседними

телами, действуя различно на разные ее части, произвело бы неминуемо

различия в ее плотностях, а следовательно, и течения и привело бы массу к

разнородности. Кусок раскаленного вещества, нагретый сначала равномерно,

скоро теряет равномерность температуры: наружные слои, охлаждающиеся быстрее

внутренних, будут отличаться от последних И переход к разнородности

температур, столь очевидный в этом крайнем случае, имеет место в большей или

меньшей степени и во всех других случаях. Действие химических сил доставляет

другие пояснения. Подвергнем кусок металла действию воздуха или воды: с

течением времени он покроется пленкой окиси, углекислой соли или иного

соединения, т. е. его наружные части будут отличаться от внутренних. Словом,

каждая однородная агрегация вещества стремится тем или иным путем нарушить

свое равновесие - химическим ли, механическим, термическим или

электрическим; и быстрота, с какою тело переходит к состоянию

неоднородности, составляет только вопрос времени и обстоятельств. Социальные

тела обнаруживают закон этот с таким же постоянством. Сообщите членам

какого-нибудь общества одинаковые свойства, положения, силы, и они тотчас же

станут стремиться к неравенству. Это одинаково справедливо и для

представительного собрания, и для управления железной дороги, и для частной

промышленной компании-, однородность, хотя бы она и продолжалась с виду, в

действительности неминуемо исчезнет.

Неустойчивость, поясненная этими разнообразными примерами, становится

еще более очевидною, если мы рассмотрим рациональное ее основание.

Неустойчивость эта представляет следствие факта, что разные части

какой-нибудь однородной агрегации подвергаются действию различных сил, -

сил, которые отличаются или по роду своему, или по своим размерам. Будучи же

подвергнуты действию разных сил, они по необходимости будут и изменяться

различным образом. Отношения внешнего и внутреннего положения и

сравнительной близости к соседним источникам влияний предполагают восприятия

этих влияний, разнящиеся по количеству, или по качеству, или по тому и по

другому вместе, а из закона "сохранения силы" следует вывод, что в частях,

подвергнутых различным действиям, должны произойти и несходные изменения.

Итак, неустойчивость равновесия какой бы то ни было однородной агрегации

может быть доказана как индуктивным, так и дедуктивным путем.

Теперь рассмотрим отношение этой общей истины к развитию организмов.

Зародыш растения или животного представляет одну из таких однородных

агрегаций, равновесие которых неустойчиво. Но это не обыкновенная только

неустойчивость однородных агрегаций, а нечто большее. Агрегация состоит тут

из единиц, которые сами имеют специальной чертой неустойчивость. Составные

атомы органического вещества отличаются слабостью сродства, удерживающего в

связи основные их элементы: они чрезвычайно чувствительны к жару, свету,

электричеству и химическому действию посторонних элементов, т. е. они

особенно способны изменяться под влиянием возмущающих сил. Отсюда следует a

priori, что однородное сочетание подобных непостоянных атомов будет иметь

сильное стремление утратить свое равновесие. У него будет как бы особая

способность становиться неоднородным. Оно станет быстро стремиться к

разнородности.

Сверх того, процесс должен повториться в каждой из последовательных

групп органической единицы, дифференцировавшихся от влияния изменяющих сил.

Каждая из таких последовательных групп, подобно главной группе, должна

постепенно, в силу действующих на нее влияний, нарушить равновесие своих

частей, - должна перейти от состояния единообразия к состоянию разнообразия.

Так должно идти и далее.

Поэтому, исходя из общего для всех вещей закона и основываясь на

химических свойствах органического вещества, мы можем вывести путем

дедукции, что однородные зародыши организмов обладают особым стремлением к

состоянию неоднородности, которое может принять или вид того, что мы

называем разложением, или вид того, что мы называем организацией.

Рассуждение наше привело нас пока к заключению самого общего характера.

Мы открыли только, что некоторая разнородность неизбежна; но покуда ничего

еще не говорили, какая именно эта разнородность. Кроме стройной

разнородности, какою отличаются организмы, есть еще нестройная или

хаотическая разнородность, свойственная бессвязным массам неорганического

вещества; и мы не видели еще причин, по которым однородный растительный или

животный зародыш переходит к стройной, а не к нестройной разнородности.

Посмотрим, нельзя ли будет, продолжая нить прежней аргументации, бросить

хоть некоторый свет на этот вопрос.

Мы видели, что непостоянство однородных агрегаций вообще и органических

в особенности зависит от разницы в степени и способах действия возмущающих

сил, приходящих в соприкосновение с составными частями агрегации:

подвергаясь различному действию, эти части становятся различными. Ясно,

следовательно, что оснований особых изменений, претерпеваемых зародышем,

нужно искать в особенности отношений разных частей между собою и к

окружающей их среде. Как бы ни было это скрыто от нас, мы все-таки можем

принять за основное начало организации, что многочисленные сходные единицы,

образующие зародыш, приобретают тот вид и ту степень несходства, какие

определяются их относительным расположением.

Возьмем массу вещества неорганизованного, но способного организоваться,

- тело одной из низших живых форм или зародыш какой-нибудь из высших.

Рассмотрим его обстановку. Оно помещается в воде, воздухе или организме

родича. Где бы оно ни помещалось, во всяком случае наружные и внутренние

части его будут находиться в различных отношениях к окружающим деятелям -

пище, кислороду и различным жизненным стимулам. Но это еще не все. Покоится

ли оно под водою, движется ли по воде, сохраняя некоторое определенное

положение, или же помещается внутри взрослого организма, - некоторые части

его поверхности будут более других подвержены влиянию окружающих деятелей; в

одних случаях они будут подвержены большему действию света, теплоты,

кислорода, в других - материнских тканей и их содержимого. Поэтому нарушение

его первоначального равновесия несомненно. Оно может совершиться двумя

путями: или возмущающие силы преодолеют сродство органических элементов, и

тогда произойдет хаотическая разнородность, известная под именем разложения;

или же, как это случается обыкновенно, перемены не разрушат органических

соединений, а только видоизменят их, причем части, более подверженные

действию изменяющих сил, больше и изменятся. Так происходят первые

дифференцирования, составляющие рождающуюся организацию. С достигнутой таким

образом точки зрения мы намерены взглянуть на несколько случаев, оставляя

покуда в стороне все соображения о стремлении организма усвоить

наследственный тип.

Обратим сначала внимание на кажущиеся исключения, которые представляют

Amoeba, например: у этого существа, как и сходных с ним, студенистое тело

остается неорганизованным в течение всей жизни, не претерпевает никаких

постоянных дифференцирований. Но факт этот, повидимому прямо противоречащий

нашему заключению, в сущности, наиболее подтверждает его. Какова особенность

этого отдела простейших? Члены его испытывают беспрестанные и неправильные

изменения в форме - они не обнаруживают постоянного отношения частей; то,

что впоследствии составит внутреннюю часть, выходит теперь наружу и, как

временный член, прилипает к какому-нибудь предмету, которого случайно
коснулось. То, что теперь составляет часть поверхности, скоро будет втянуто,

вместе с прилипшим к ней атомом пищи, внутрь массы. Таким образом происходит

безостановочный обмен мест, и отношение внутреннего и наружного непостоянно.

Но по принятой гипотезе, сходные в начале единицы живой массы стали

несходными только вследствие несходства их положений относительно изменяющих

сил. Нечего, следовательно, ждать какого-нибудь определенного

дифференцирования частей в существах, не обнаруживающих никакой определенной

разницы в положении своих частей.

Отрицательное доказательство это подтверждается обилием положительных.

Когда мы перейдем от этих протееобразных комков живой слизи к организмам,

обладающим неизменным распределением вещества, мы найдем разницу в тканях,

соответствующую разнице в относительном положении. У всех высших Protozoa,

как и у Protophyta, встречается основное дифференцирование на клеточную

оболочку и содержимое клеточки, соответственно основной противоположности

условий, заключающихся в терминах, - внутреннее и внешнее. Переходя от

организмов, относимых к классу одноклеточных, к самым низшим из

составляющихся сочетанием клеточек, мы заметим всюду связь между различием в

устройстве и различием в окружающих обстоятельствах. Отсутствие определенной

организации в губках, пропускающих повсюду струи морской воды, соответствует

отсутствию определенного несходства в условиях. У Thalassicolla профессора

Гексли - прозрачное, бесцветное тело, пассивно плавающее по поверхности моря

и состоящее главным образом из "массы клеточек, соединенных слизью", -

замечается грубое строение, очевидно подчиненное основным отношениям центра

к поверхности: при всем многочисленном и значительном разнообразии своем

части представляют тут более или менее концентрическое расположение.

После этого первоначального изменения, которым внешние ткани

дифференцируются от внутренних, ближайшим по постоянству и значению является

то, вследствие которого известная часть наружных тканей дифференцируется от

остальных; и это соответствует почти всеобщему факту, что одна часть

наружных тканей подвергается более других окружающим влияниям. Здесь, как и

раньше, кажущиеся исключения чрезвычайно важны. Некоторые из низших

растительных организмов, Hematococci и Protococci, - помещены ли они в массе

слизи, или же рассеяны по арктическому снегу - не обнаруживают никаких

дифференцирований поверхности, разные части поверхности не подвергаются

никакому определенному различию условий. Упомянутая выше Thalassicolla,

свободно плавающая по воде и пассивно перекатываемая волнами,

последовательно представляет влиянию известных деятелей все свои стороны, -

и все ее стороны сходны. Усаженные ресничками шары, как Volcox, например, не

имеют на своей поверхности частей, несходных одна с другой; и нельзя

рассчитывать, чтобы у них были такие части, когда видишь, как они

передвигаются по воде во всех направлениях, не подвергая какой-либо части

особенным усилиям. Но если мы перейдем к существам, которые или прикреплены

где-либо, или, двигаясь, сохраняют определенное положение, мы не встретим

более единообразия поверхности. Почечка зоофита, у которой в продолжение

периода движения можно отличить только внутреннюю и внешнюю оболочку,

пускает корни только тогда, когда верхний ее конец начнет усваивать

строение, отличное от нижнего. Свободно плавающий зародыш водяного

кольчатого червя, яйцеобразный и не усаженный по всей поверхности волосками,

движется одним концом вперед, согласно этому различию обстоятельств

происходят в нем и дифференцирования.

Начала, проявляющиеся таким образом в низших жизненных формах,

замечаются и в развитии высших форм, хотя здесь и нельзя проследить их так

далеко, как там, потому что они затемняются усвоением наследственного типа.

Так, "имеющая вид тутовой ягоды" масса клеточек, в которую обращается

оплодотворенное яйцо позвоночного, начинает скоро обнаруживать разницу между

наружной и внутренней частями своими, соответственно основной разнице в

окружающих обстоятельствах. Клеточки периферии, достигнув большего развития,

нежели внутренние клеточки, сливаются в оболочку, замыкающую остальное,

клеточки, лежащие ближе к наружным, соединяются с этими последними и

увеличивают густоту зародышевой оболочки, между тем как центральные клеточки

становятся жидкими. Сверх того, часть зародышевой оболочки становится скоро

зародышевым пятном, и, не утверждая, чтобы причина этого заключалась в

несходстве отношений различных частей зародышевой оболочки к окружающим

влияниям, мы все-таки ясно видим, что в этих несходных отношениях

заключается возмущающий элемент, стремящийся расстроить первоначальную

однородность зародышевой оболочки. Далее зародышевая оболочка мало-помалу

разделяется на два слоя - внутренний и наружный, один находится в

соприкосновении с жидкой частью желтка, другой - с окружающими жидкостями:

это различие обстоятельств находится в явном соответствии с последующим

различием в строении. Появление сосудистого слоя между этими слизистым и

серозным слоями, как их называют, допускает подобное же толкование. Как в

этих, так и в разнообразных сочетаниях, которые начинают затем

обнаруживаться, мы замечаем действие общего закона размножения последствий,

вытекающих из одной причины - закона, которому было приписано усиление

разнородности {См. статью' Прогресс, его закон и причина.}.

Ограничив наши замечания наиболее общими фактами развития, мы думаем,

что успели уяснить их до некоторой степени. Что неустойчивое равновесие

однородного зародыша должно нарушиться вследствие несходного действия

окружающих влияний на разные его части, - это заключение априористическое.

Столь же априористическим кажется и то заключение, что разные единицы,

подвергшиеся различным влияниям, должны или разложиться, или претерпеть

изменения, которые приведут их к жизни в соответствующих обстоятельствах:

что, иными словами, они должны приспособиться к своим условиям. Но мы можем

сделать почти такой же вывод и помимо ряда предыдущих рассуждений. Наружные

органические единицы (будут ли это клеточки массы, "имеющей вид тутовой

ягоды", или наружные частицы отдельной клеточки) должны усваивать функции,

требуемые их положением, а усваивая эти функции, они должны принять

характер, обусловленный их подправлением. Слой органических единиц,

прилегающих к желтку, должен служить для ассимилирования (уподобления)

желтка и, таким образом, должен быть приспособлен к ассимилирующим

отправлениям. Процесс организации становится возможным только при этих

условиях. Можно сказать, что как первые породы животных, размножившихся и

распространившихся по разным странам земли, дифференцировались на несколько

различных пород - вследствие приспособления к условиям жизни, точно так же и

первоначально единообразное население клеточек, образовавших оплодотворенную

зародышевую клеточку, распадается на несколько различных населений клеточек,

развивающихся несходно в силу несходства окружающих их обстоятельств.

Кроме всего этого, для доказательства нашего положения надо заметить,

что оно находит самые ясные и обильные подтверждения там, где условия

наиболее просты и общи, где явления менее запутаны, - в образовании

обособленных клеточек Строения, возникшие вокруг ядер в бластеме и

определяющиеся ядрами, как центрами влияний, видимо, сообразуются с этим

законом; части бластемы, соприкасающиеся с ядрами, иначе обставлены, чем те,

которые не находятся с ними в соприкосновении. Образование оболочки вокруг

каждой из масс зернышек, на которые распадается содержимое клеточки

водоросли, - пример подобного же рода. И если бы возвещенный недавно факт,

что клеточки могут образоваться около пустот в массе вещества, способного

организоваться, подтвердился, - мы приобрели бы другой хороший пример,

потому что части вещества, ограничивающие эти пустые пространства,

подчиняются влияниям, несходным с теми, которым подчинены остальные части.

Если, следовательно, мы можем с такой отчетливостью проследить закон

изменения в этих первоначальных процессах и в тех более сложных, но

аналогичных им, которые проявляются в первых изменениях яйца, то у нас есть

сильный повод предполагать, что закон этот - закон основной.

Но начало это, как не раз уже было замечено понятное в представленных

здесь простых формах, не дает ключа к подробностям органического развития.

Оно совершенно недостаточно для объяснения родовых и специфических

особенностей и оставляет темными для нас более важные отличия семейств и

порядков. Почему из двух яиц, брошенных в один и тот же пруд, из одного

выходит рыба, а из другого пресмыкающееся - этого оно не может объяснить

нам. Что из двух различных яиц, помещенных под одну и ту же курицу, могут

выйти цыпленок и утенок - такой факт не может быть соглашен с развитой выше

гипотезой. Нам не остается здесь иного исхода, как ссылаться на необъяснимый

принцип наследственной передачи. Способность неорганизованного зародыша

развиваться в сложный взрослый организм, в котором повторяются до мельчайших

подробностей черты предков даже и тогда, когда зародыш был обставлен иными

условиями, нежели предки, составляет способность недоступную нашему

пониманию. Что микроскопической частицей бесстройного, по-видимому, вещества

усвоено влияние, в силу которого происшедший из нее человек, спустя

пятьдесят лет, станет подагриком или сумасшедшим, - это истина, которая была

бы невероятною, если б не подтверждалась ежедневными примерами. Но хотя

способ, каким передается наследственное сходство во всех его усложнениях,

составляет тайну, превышающую понимание наше, однако можно принять, что оно

передается согласно вышеизъясненному закону приспособляемости, - и мы не

лишены оснований предполагать, что это верно. Что приобретенные особенности,

происходящие от приспособления известной организации к окружающим условиям

передаются потомству - это факт утвержденный. Приобретаемые таким образом

особенности заключаются в различии строения или состава одной или нескольких

тканей. Это значит, что в агрегации подобных органических единиц,

составляющих зародыш, группа, служащая для образования особых тканей,

принимает специальный характер, который вызван был в родиче приспособлением

его тканей к новым обстоятельствам. Мы знаем, что это общий закон

органических видоизменений. Далее, это единственный закон органических

изменений, для которого у нас есть какие-нибудь доказательства {Это было

написано еще до выхода в свет Происхождения видов. Я оставил все это без

изменений потому, что тут виден ход мыслей, приведший меня к таким

выводам.}. Нет ничего невозможного, чтобы закон этот был и всеобщим законом,

распространяющимся не только на те маловажные изменения, которые наследуются

потомками от ближайших предков, но даже и на те обширные изменения, которыми

отличаются виды, роды, порядки и которые наследуются от предшествовавших рас

организмов. И таким образом может быть, что закон приспособляемости -

единственный закон, управляющий не только дифференцированиями какой-либо

расы организмов на несколько рас, но и дифференцированиями расы органических

единиц, составляющих зародыш, на несколько рас органических единиц,

составляющих взрослый субъект. Понимаемый таким образом процесс развития

каждого организма будет состоять частью из прямого приспособления его

элементов к разным окружающим обстоятельствам частью же из усвоения свойств,

происшедших от аналогичных приспособлений элементов всех организмов-предков.

Однако ж наши аргументы не уполномочивают нас к такому широкому

умозрению, мы привели его только как внушаемое, а не как выведенное. Все,

что мы хотели показать здесь, состоит в том, что дедуктивный метод

содействует истолкованию некоторых из наиболее общих явлений развития, - и

это, надеемся, нам удалось показать. Что все однородные агрегации находятся

в состоянии неустойчивого равновесия - это истина всеобщая, из которой

выводится и непостоянство всякого органического зародыша. Из известной

чувствительности органических соединений к химическим, термическим и другим

возмущающим силам мы вывели необыкновенное непостоянство каждого

органического зародыша - наклонность переходить к разнородности, далеко

превосходящую подобную же наклонность других однородных сочетаний. Тем же

самым путем рассуждения пришли мы к дополнительному выводу, что самые первые

части, на которые распадается зародыш, находясь порознь в состоянии

неустойчивого равновесия, обладают точно такою же склонностью к дальнейшим

изменениям и т. д. Кроме того, мы нашли a priori, что во всех других случаях

утрата однородности есть следствие различия в характере и размерах силы,

приходящей в соприкосновения с различными частями; следовательно, и в этом

случае различие обстоятельств составляет первоначальную причину

дифференцирований. Мы прибавили к этому, что так как изменение частей,

испытывающих различное действие, не расстраивает жизненной их деятельности,

то они должны согласовать эту жизненную деятельность с влияющими силами, т.

е. должны быть приспособлениями; то же относится и ко всем последующим

изменениям. Итак, путем дедуктивного рассуждения мы значительно проникаем в

метод организации. Хотя мы и не в состоянии - и вероятно, всегда будем не в

состоянии - понять, каким образом зародыш принимает особую форму своей расы,

мы можем все-таки понять общие начала, управляющие самыми первыми

изменениями его, и, помня единство плана, всюду очевидное в природе, мы

можем подозревать, что эти же начала управляют и всеми последующими

изменениями.

Спор между современными зоологами открывает еще иное поле применению

дедуктивного метода. Мы думаем, что вопрос о том, существует или не

существует необходимое соотношение между разными частями какого-нибудь

организма, решается a priori.

Кювье, первый из провозгласивших это необходимое соотношение, основывал

на нем свои восстановления вымерших животных. Жоффруа Сент-Илер и де

Бленвиль с разных точек зрения оспаривали гипотезу Кювье, и чрезвычайно

интересный спор этот, опиравшийся на палеонтологию, возобновлен недавно в

несколько измененной форме: профессор Гексли и Овэн являются один

противником, другой защитником этой гипотезы.

Кювье говорит: "В сравнительной анатомии есть принцип, верного развития

которого достаточно, чтобы рассеять все затруднения: это - соотношение форм

в организованных существах, с помощью которого можно, строго говоря,

определить всякое организованное существо по куску какой-нибудь его части.

Каждое организованное существо составляет целое, единую и совершенную

систему, части которой соответствуют друг другу и своими взаимными реакциями

содействуют одной и той же окончательной цели. Ни одна из этих частей не

может быть изменена без изменения других, и, следовательно, каждая взятая

отдельно определяет все остальные". Кювье приводит при этом разные

пояснения: он доказывает, что форма плотоядного зуба, обусловливая известное

действие челюсти, предполагает особенную форму мыщелков, предполагает члены,

приспособленные для схватывания и удерживания добычи, и, следовательно,

когти, известное устройство когтей лапы, известную форму лопатки, и

заканчивает, говоря: "Коготь, лопатка, мыщелок, бедро и все другие кости,

взятые отдельно, определяют зуб или какую-нибудь иную часть, и человек,

основательно знающий закон органической экономии, мог бы по одной из них

воссоздать целое животное".

Очевидно, что защищаемый здесь метод восстановления основан на принятии

физиологически необходимой связи между этими разными особенностями.

Употребленный здесь аргумент состоит не в том, что лопатку известной формы

можно считать принадлежностью плотоядного млекопитающего, потому что мы

постоянно видим, что оно имеет подобную лопатку, - а в том, что лопатка

должна быть у этих животных: без нее были бы невозможны плотоядные свойства.

Кювье утверждает, что необходимое соотношение, которое он находит столь

очевидным в этих случаях, существует между всеми частями системы; однако ж

он допускает, что вследствие ограниченности наших физиологических знаний мы

во многих случаях не в состоянии заметить этого необходимого соотношения и

вынуждены основывать свои заключения на наблюдаемых нами сосуществованиях,

причин которых мы не понимаем, но которые оказываются неизменными.

Профессор Гексли показал недавно: 1) что этот эмпирический метод,

который ввел Кювье как совершенно подчиненный, назначенный только в помощь

рациональному методу, есть в действительности тот самый, который Кювье

употреблял обыкновенно; так называемый рациональный оставался мертвой

буквой; 2) что сам Кювье во многих местах признавал настолько неприменимость

рационального метода, что, в сущности, отказался от него, как от метода.

Мало того: Гексли утверждает, что принимаемый закон необходимого соотношения

неверен. Вполне признавая физиологическую зависимость одной части от другой,

он отрицает неизменяемость этой зависимости. "Таким образом, зубы льва и его

желудок состоят в таком отношении, что желудок переваривает пищу, которую

зубы раздирают; они соотносятся физиологически, но нет основания утверждать,

чтобы это было необходимое физиологическое соотношение, в том смысле, что не

могло бы быть других зубов и другого желудка, столь же пригодных для

животного, питающегося живым мясом. Число и форма зубов могли бы быть

совершенно отличными от нынешних, устройство желудка могло бы быть

значительно иное, и отправления этих органов могли бы совершаться так же

хорошо."

Этого достаточно, чтобы дать нашим читателям понятие о настоящем

положении полемики. Мы не намерены пускаться в подробности и хотим только

показать, что вопрос может быть решен путем дедукции. Но прежде нежели

сделаем это, обратим внимание на два соприкасающихся пункта.

Защищая учение Кювье, профессор Овэн пользуется odium theologicum. Он

приписывает своим противникам "внушение и скрытую защиту доктрины,

ниспровергающей призвание Высшего Духа". Не говоря ни слова о сомнительной

пристойности подобного осуждения в деле науки, мы думаем, что обвинение это

неудачно. Чем же гипотеза необходимого соотношения частей отличается от

гипотезы действительного соотношения частей, что ставило бы ее в особой

гармонии с тезисом? Защита необходимости сосуществования или

последовательности скорее всего и есть унижение Божественной силы. Кювье

говорит. "Ни одна из этих частей не может быть изменена без изменения

других, и, следовательно, каждая взятая отдельно определяет все остальные",

т. е. соотношение не могло бы быть иным. Гексли же говорит, напротив, что мы

не имеем права утверждать, что соотношение не могло бы быть иным, и имеем

немалые основания думать, что одинаковые физиологические цели могут быть

достигнуты разными способами. Одна доктрина ограничивает возможность

творения, другая отрицает предполагаемый предел. Которую же следует больше

обвинять в скрытом атеизме?

В другом пункте, о котором упомянуто, мы склоняемся на сторону Овэна.

Мы думаем вместе с ним, что рациональное соотношение (в самом высшем смысле

этого слова) там, где оно может быть указано, служит лучшим основанием для

дедукции, нежели эмпирическое, подтверждаемое только накопившимися

наблюдениями. Ставя первой посылкой, что под рациональным соотношением мы

понимаем не такое, которое давало бы повод думать, что в нем можно было бы

проследить какой-либо план, а такое, отрицание которого непонятно (и таков

вид соотношения, подразумеваемого законом Кювье), - мы утверждаем, что наше

знание соотношения отличается большей определенностью, нежели простое

индуктивное. Нам кажется, что Гексли из боязни впасть в заблуждение,

делающее Мысль мерилом Вещей, упустил из виду, что наше понятие

необходимости определяется некоторым безусловным единообразием, обнимающим

все роды наших опытов, и что, следовательно, органическое соотношение,

которое не может быть понимаемо иначе, как оно есть, опирается на более

широкую индукцию, нежели та, которая определяется только наблюдением над

организмами. Справедливо, однако, что такие органические соотношения,

отрицание которых немыслимо, весьма редки. Если мы найдем череп, позвонки,

ребра и ряд других костей какого-нибудь четвероногого величиною со слона, мы

можем быть уверены, что ноги подобного четвероногого были значительной

величины - много больше ног крысы, право предполагать соотношение это

необходимым основывается не только на исследованиях движущихся организмов,

но и на всех опытах над массами и опорами масс. Но мало того, что

действительность представляет слишком немного подобных физиологических

соотношений, - самый способ этих рассуждений представляет некоторую

опасность, потому что может подать повод отнести к классу необходимых такие

соотношения, которые вовсе не необходимы. Казалось бы, например, что между

глазами и поверхностью тела существует необходимое соотношение: для зрения

нужен свет; следовательно, можно было бы предположить безусловно

необходимым, чтобы глаз помещался снаружи. Есть, однако, существа, как

Cirrbipoedia, глаза которых (не очень деятельные, может быть) помещаются в

глубине тела. Можно было бы предположить необходимое соотношение между

размерами матки у млекопитающих и размерами их таза. A priori кажется

невозможным, чтобы у какого-нибудь вида существовала вполне развитая матка с

совершенным зародышем и такая малая тазовая дуга, которая не позволяла бы

выйти этому зародышу. Если б существовало какое-нибудь подобное

млекопитающее и если б оно было ископаемое, по методу Кювье пришлось бы

заключить, что зародыш должен был выходить в неразвитом состоянии и что

матка была мала. Но нашлось живущее млекопитающее с очень малой дугой таза -

крот, которое избавило нас от этого ошибочного вывода. Как ни аномален этот

факт, но детеныш крота вовсе не проходит через тазовую дугу, а мимо нее.

Итак, признавая некоторые вполне прямые физиологические соотношения

необходимыми, мы рискуем отнести к ним и такие, которые вовсе не имеют этого

характера.

Что касается до массы соотношений, включая сюда все непрямые, то мы

сходимся с Гексли в отрицании их необходимости и намерены теперь подтвердить

свое положение путем дедукции. Начнем с аналогии.

Всякий, кто был на большом железном заводе, видел гигантские ножницы,

приводимые в движение машиной и употребляемые для разрезывания железных

листов, которые помещаются между полосами ножниц. Положим, что единственные

видимые части аппарата и есть эти полосы. Наблюдающий их движение (или,

скорее, движение одной полосы, потому что другая обыкновенно неподвижна)

заметит, по возрастанию и уменьшению угла и по кривой, описываемой

движущимся концом, что должен быть некоторый центр движения - стержень или

цапфа (открытая втулка). На соотношение это можно смотреть как на

необходимое. Кроме того, он может заключить, что по ту сторону центра

движения движущаяся половинка обращена в рычаг, к которому прилагается сила,

но так как возможно и иное устройство, то это можно назвать не более как

вероятным соотношением. Если б он пошел далее и стал бы разбирать, как было

сообщено рычагу качательное движение, он заключил бы весьма правдоподобно,

что движение это передается шатуном. И если б ему было известно кое-что из

механики, он знал бы, что такое движение можно сообщить с помощью

эксцентрика. Но он знал бы также, что оно может быть сообщено и с помощью

кулака. Одним словом, он увидел бы, что между ножницами и отдаленными

частями аппарата нет одного необходимого соотношения. Возьмем другой случай.

Нажимная доска типографского пресса должна двигаться вверх и вниз на

расстояние дюйма или около этого; нужно, чтобы она производила наибольшее

давление, когда достигнет предела движения вниз. Если кто-нибудь станет

рассматривать мастерскую типографских прессов, то увидит полдюжины разных

механических устройств, удовлетворяющих той же цели; и сведущий машинист

скажет ему, что легко придумать еще столько же. Если, следовательно, нет

необходимого соотношения между специальными частями машины, то их должно

быть еще менее между частями организма.

С противоположной точки зрения обнаружится та же самая истина. Держась

вышеприведенной аналогии, можно заключить, что изменение в одной части

организма не требует непременно известного специфического ряда изменений в

других частях. Кювье говорит: "Ни одна из этих частей не может быть изменена

без изменения других, и, следовательно, каждая взятая отдельно определяет

все остальные". Первое из этих предложений можно допустить, но второе,

выдаваемое за следствие из него, неверно; оно предполагает, что "все

остальные" могут быть изменены только одним способом, между тем как они

могут быть изменены различными путями и в различной степени. Чтобы доказать

это, мы должны прибегнуть к аналогиям из области механики.

Поставьте кирпич стоймя и толкните его, - вы можете предсказать с

точностью, в каком направлении будет он падать и какое займет положение.

Если, подняв его, поместите сверху еще один кирпич, вы уже не в состоянии

будете точно предвидеть результаты опрокидывания; как бы вы ни старались при

повторении опыта сообщать кирпичам то же самое положение, ту же силу и в том

же направлении, у вас не будет и двух совершенно сходных случаев. И по мере

того, как сочетание усложняется прибавкой новых и несходных частей,

результаты какого-нибудь возмущения будут становиться более разнообразными и

многочисленными. Подобная истина очень явственно и очень интересно

проявляется в паровозах. Что из машин, выстроенных, насколько это возможно,

точно по известному образцу, не найдется и двух, действующих совершенно

одинаково, - факт, известный всем механикам-инженерам и

механикам-кондукторам. Каждая будет иметь свои особенности. Влияния действий

и противодействий будут столь различны, что при сходных условиях каждая

будет иначе работать; и каждый машинист должен ознакомиться с устройством

своей машины, чтобы можно было употреблять ее с наибольшей выгодой. В

организмах эта неопределенность механических реакций ясно заметна. Два

мальчика, бросающих камни, будут всегда более или менее отличаться

положением своего тела так же, как два биллиардных игрока. Общеизвестный

факт, что каждая личность имеет характеристическую походку, представляет еще

лучший пример. Мерное движение ноги должно, по гипотезе Кювье, действовать

на тело однообразно. Но вследствие незначительных отличий строения, которые

не противоречат родовому сходству, нет двух личностей, производящих

одинаковые движения туловищем или руками- эта особенность людей всегда

подмечается их приятелями.

Если мы перейдем к возмущающим силам немеханического свойства, истина

эта станет еще более очевидною. Пусть несколько лиц перенесут бурю с дождем;

когда один из них не будет чувствовать никакого ощутительного беспокойства,

другие будут страдать: кто кашлем, кто катаром, поносом или ревматизмом.

Привейте коровью оспу детям одинакового возраста, одинаковым же количеством

материи, приложенной к тем же самым частям, и симптомы не будут сходны ни в

свойствах, ни в силе, в некоторых случаях разница будет весьма значительна.

Количество спирта, усыпившее одного, делает другого необыкновенно бодрым,

один становится веселым, другой раздражительным. Опиум производит или

дремоту, или бессонницу; то же производит и табак.

Во всех этих случаях - механических или иных - некоторая сила

приводится в соприкосновение сперва с одною частью организма и потом с

остальными, и, по доктрине Кювье, части эти должны измениться вполне

специфическим образом. Мы видим, что этого, однако, не бывает.

Первоначальное изменение, происшедшее в какой-нибудь одной части, не

находится в необходимом соотношении с переменами, происшедшими в других

частях; перемены в этих частях также не имеют необходимого соотношения между

собою. Перемена отправления, произведенная возмущающей силой в органе,

подверженном прямому ее действию, не влечет за собою определенного ряда

функциональных изменений в других органах; но она сопровождается

каким-нибудь одним из разнообразных рядов изменений. А очевидное следствие

отсюда то, что какое-нибудь изменение строения, происшедшее случайно в одном

из органов, не будет сопровождаться некоторым особым рядом изменений

строения в других органах, т. е. между формами не будет никакого

необходимого соотношения.

Палеонтология, следовательно, должна основываться на эмпирическом

методе. Ископаемый вид, который был вынужден изменить свою пищу или свои

нравы, не должен был необходимо претерпеть тот особый ряд видоизменений,

который обнаруживает, а мог бы при некотором слабом изменении

предрасполагающих причин - как климат или широта - претерпеть некоторый

другой ряд изменений: это составляет одно из тех определяющих обстоятельств,

которые, по человеческому пониманию, называются случайными.

Смеем думать, следовательно, что дедуктивный метод значительно освещает

этот назойливый вопрос физиологии; в то же самое время наша аргументация

показывает и пределы применимости дедуктивного метода. Мы видим, что наш

чрезвычайно общий вопрос может быть удовлетворительно разобран путем

дедукции; но заключение, к которому мы пришли, само собою принимает, что

более специальные явления организации не могут быть разрабатываемы таким

образом.

Кроме того, есть еще другой метод исследования общих физиологических

истин, - метод, которому физиология уже обязана одной светлой идеей, но

который в настоящее время не признан формально за метод. Мы говорим о

сравнении физиологических явлений с явлениями социальными.

Аналогия между индивидуальными организмами и организмом социальным есть

одна из тех, которые с древнейших времен обращали на себя внимание

наблюдателя. И хотя новейшая наука не сочувствует тем грубым понятиям об

этой аналогии, которые выражались иногда со времен греков, однако она все

более и более стремится показать, что аналогия существует - и очень

замечательная. В то время как становится ясным, что нет такого специального

параллелизма между составными частями человека и таковыми же нации, какой

принимали прежде, - столь же ясным становится, что общие основания развития

и устройства, обнаруживающиеся во всех организованный телах, проявляются и в

обществах. Основное свойство обществ и живых существ заключается в том, что

они состоят из взаимозависимых частей; и казалось бы, что это свойство

заключает в себе общность разных других характеристических свойств. Большая

часть людей, знакомых с фактами физиологии и социологии, начинает признавать

это соответствие не только вероятным, но и научно истинным. А мы лично

твердо держимся мнения, что оно мало-помалу будет приниматься в таких

размерах, которые в настоящее время допустили бы весьма немногие.

Если существует подобное соответствие, то ясно, что физиология и

социология будут более или менее объяснять одна другую. Каждая по-своему

будет облегчать исследование. Отношение причины и следствия, ясно заметное в

социальном организме, может привести к отысканию аналогических отношений в

индивидуальном организме и объяснить таким образом то, что не могло быть

объяснено иначе. Законы возрастания и отправления, открытые

специалистом-физиологом, могут дать нам ключ к некоторым социальным

изменениям, трудно понимаемым без этого. Обе науки могут обмениваться

намеками, указаниями и подтверждениями; если они и не сделают ничего больше,

то и это уже немалая помощь. Понятие о "физиологическом разделении труда",

которым политическая экономия снабдила уже физиологию, далеко не лишено

значения. Есть вероятность, что она доставит и другие.

В подкрепление этому мнению приведем несколько случаев, где была

оказана подобного рода помощь. И прежде всего посмотрим, не доставляют ли

факты социальной организации поддержки некоторым из доктрин, установленных в

предыдущих частях этой статьи.

Одно из положений, которое мы старались установить, заключается в том,

что процесс развития у животных производится не только посредством

дифференцирований, но и посредством соответственных интеграции. В социальном

организме можно заметить ту же самую двойственность процесса, и замечено,

что интеграции бывают тех же трех родов. Так, есть интеграции, происходящие

от простого возрастания смежных частей, имеющих сходные отправления,

например, слитие Манчестера с его предместьями, занимающимися

бумагопрядильным производством. Есть другие интеграции, происходящие таким

образом, что из разных мест, производящих особые продукты, одно все более и

более монополизирует известный промысел и ослабляет его в остальныхпримером

может служить возрастание Йоркширского полотняного округа за счет округов

Западной Англии или поглощение Стаффордширом посудной мануфактуры и

последовавший упадок того же рода заведений, процветавших когда-то в

Вустере, Дерби и других местах. Есть, наконец, еще интеграции, проистекающие

из действительного сближения частей, сходных по роду занятий- сюда относятся

такие факты, как стечение издателей в Paternoster Row, юристов в Теmр'le и

его окрестностях, хлебных торговцев около Mark Lane, гражданских инженеров в

Great George Street, банкиров в центре Сити. Находя, таким образом, что в

развитии социального организма, как и в развитии организмов индивидуальных,

встречаются интеграции так же, как и дифференцирования, и притом интеграции

тех же трех родов, - мы имеем дополнительный повод считать их существенными

частями процесса развития и должны включить их в его формулу. Далее,

обстоятельство, что в социальном организме интеграции эти зависят от

общности отправления, подтверждает гипотезу о подобной же зависимости их в

индивидуальном организме.

Мы старались доказать путем дедукции, что различия частей, замечаемые

сначала во всяком развивающемся зародыше, составляют следствие различия

условий, которыми обставлена каждая часть; что приспособление устройства к

окружающим условиям составляет начало, определяющее первые изменения частей,

и что, вероятно, можно, если введем в формулу такие приспособления, которые

передаются по наследству, определить подобным же образом и все последующие

дифференцирования. Не нужно долго всматриваться в факты, чтобы заметить, что

преобладающие социальные дифференцирования произошли аналогичным путем. По

мере того как размножались и распространялись члены общины, первоначально

однородной, происходило и постепенное отделение частей, очевидно

регулируемое различием местных обстоятельств. Те, кому случилось жить возле

места, избранного (может быть, по центральности его положения) для

периодических собраний, становились торговцами и строили город; жившие врозь

продолжали охотиться или возделывать землю; население морских берегов стало

заниматься морскими промыслами. И каждый из этих классов претерпел изменения

в характере сообразно своей деятельности. Позже эти местные приспособления

значительно усложняются с ходом развития Вследствие почвенных и

климатических отличий занятия сельских обитателей в разных частях

государства специализируются; одни начинают производить главным образом

скот, другие - пшеницу или овес, третьи - хмель. сидр и т. д. Люди, живущие

там, где находятся залежи каменного угля, становятся угольщиками;

корнваллисцы делаются рудокопами, потому что Корнваллис богат рудою:

железная мануфактура становится преобладающим промыслом там, где встречается

в избытке железная руда. Ливерпуль принялся за доставку хлопка вследствие

близости его к округу, где приготовлялись хлопчатобумажные произведения;

Гулль, на подобном же основании, стал главным портом, куда ввозится

иностранная шерсть. Ту же истину можно заметить даже в устройстве пивоварен,

красильных заведений, аспидных ломок, кирпичных заводов. Эта специализация

социального организма, характеризующая отдельные округа зависит в основе

своей, как вообще, так и в частностях, от местных обстоятельств. Из

первоначально сходных единиц, составляющих социальную массу, равные группы

усваивают различные отправления определяющиеся относительным их положением и

таким образом приспособляются к окружающим условиям. Следовательно, то, что

было, как мы вывели a priori, главной причиной органических

дифференцирований, оказывается a posteriori главной причиной и социальных

дифференцирований. Далее, мы видели возможность эмбриологических изменений,

вызываемых приспособлениями, передаваемыми по наследству; точно так же можем

заметить и в зарождающихся обществах изменения, составляющие следствие не

прямых приспособлений, а приспособлений, усвоенных породившим их обществом.

Колонии, основанные разными народами, сходные по своим специальным занятиям,

развиваются неодинаково в том смысле, что сохраняют в большей или меньшей

степени организацию произведшей их нации Французское поселение развивается

не так, как английское, и оба усваивают формы, отличные от форм, усвоенных

римским поселением. Дифференцирование обществ определяется отчасти

непосредственным приспособлением их единиц к местным условиям, отчасти же

унаследованным влиянием подобных же приспособлений прежних обществ, - факт,

составляющий сильную поддержку заключению, добытому иным путем и говорящему,

что дифференцирования индивидуальных организмов зависят как от

непосредственных приспособлений, так и от приспособлений организмов-предков.

От подтверждений, доставленных физиологией и социологией, перейдем к

предположениям, которые порождаются этим же путем. Фактория, другое ли

какое-нибудь производящее заведение, город ли, состоящий из подобных

заведений, суть агенты для вырабатывания продуктов, потребляемых обществом,

и в этом отношении аналогичны с железой или внутренностями отдельного

организма. Если мы станем рассматривать, каким образом начало развиваться

это производящее заведение, то найдем, что оно происходило таким путем:

простой рабочий, сам продающий продукты своего труда, - зародыш. Промысел

его увеличивается, он приобретает помощников - сыновей своих или людей

посторонних; затем он становится продавцом произведений не только своих рук,

но и чужих. Дальнейшее возрастание его промысла заставляет его увеличивать

число помощников, и его сбыт растет так быстро, что он вынужден ограничиться

процессом продажи, т. е. он перестает быть производителем и становится

каналом, по которому доходят до публики произведения других лиц. Если его

благосостояние будет еще возрастать, он найдет невозможным заведовать

продажей даже своих произведений и пригласит других лиц, вероятно членов

своего семейства, помочь ему в этом деле, т. е. к нему, как к главному

каналу, присоединятся побочные, и т. д. Кроме того, когда в одном месте, как

Манчестер и Бирмингем, развивается много заведений подобного рода, процесс

этот идет еще далее. Так образовались факторы и торговцы, составившие

каналы, через которые проходят продукты многих факторий; и мы думаем, что

эти факторы были первоначально промышленниками, взявшими на себя

распространение, вместе со своими продуктами, продуктов маленьких домов и

только впоследствии сделавшимися исключительно торговцами. Все эти степени

развития подтверждаются ясными примерами наших подрядчиков на железных

дорогах. Есть люди, которые лично прошли весь этот процесс, люди, которые

сначала копали и перевозили землю, заключали небольшие контракты, работали

вместе с теми, кого нанимали, и впоследствии взяли на себя огромные подряды,

пригласили рабочих, - а теперь заключили контракт на всю железную дорогу и

раздали части ее мелким подрядчикам. Иными словами, у нас есть люди, которые

были прежде рабочими и наконец сделались главными каналами, от которых

расходятся второстепенные, разветвляющиеся на еще более подчиненные каналы,

по которым проходят деньги (т. е. пища), посылаемые обществом действительным

строителям железной дороги. Интересно посмотреть теперь, не таков ли ход

развития отделительных и извергающих органов в животном. Мы знаем, что таков


процесс развития печени. Из группы желчных клеточек, образующих зародыш

печени, клеточки, помещенные в центре, возле кишек, преобразовываются в

потоки, по которым отделение желчных клеточек периферии изливается в кишки;

по мере увеличения числа клеточек периферии образуются второстепенные

потоки, вливающиеся в главный; третьестепенные - в них и т. д. Новейшие

исследования показали, что то же происходит и с легкими, - так образуются

бронхи. Но аналогия, указывая, что это есть первоначальный способ развития

подобных органов, не указывает в то же время, чтобы развитие должно было

продолжаться таким же путем. В социальном организме мануфактурные заведения

развиваются обыкновенно не только посредством ряда вышеописанных

видоизменений, но и вследствие преобразования разных лиц в мастеров,

приказчиков, подмастерьев, рабочих и т. д.; точно так же сближающий метод

образования органа может заменяться в некоторых случаях прямым переходом

органических элементов к определенному строению. Что существуют образующиеся

таким путем органы, это факт известный. Дополнительный вопрос, указываемый

аналогией, заключается в том, когда прямой метод заменяется непрямым?

Подобный параллелизм можно значительно расширить. И если бы можно было

показать подробности скрытого соответствия между этими двумя родами

организации, наше положение получило бы сильную поддержку. Однако ж эти

немногие примеры достаточно оправдали мнение наше, что изучение

организованных тел можно продолжить косвенным путем, изучая тело

политическое: если это не дает нам покуда ничего положительного, то, во

всяком случае, может внушить многое. Итак, смеем думать, что индуктивный

метод, исключительно употребляемый большей частью физиологов, может получить

значительную помощь не только от дедуктивного метода, но и от

социологического.


IV ГИПОТЕЗА ТУМАННЫХ МАСС
Если мы желаем составить себе верную оценку какой-нибудь идеи, верную,

по крайней мере, в главных чертах, то довольно надежным мерилом для этого

может служить родословная этой идеи. Происхождение от почтенных предков

служит некоторого рода ручательством за достоинства как в людях, так и в

верованиях; с другой стороны, принадлежность к подозрительному

генеалогическому древу как в том, так и в другом случае предрасполагает не в

пользу отпрысков. И аналогия эта - не пустой вымысел воображения. Верования

вместе с их последователями изменяются мало-помалу в ряде преемственных

поколений; и подобно тому, как изменения, происходящие в преемственных

поколениях последователей религий, не уничтожают первоначального типа, а

только видоизменяют его и сообщают ему большую отделку, так и сопровождающие

их изменения в верованиях, сколько бы они ни очищали первоначальное

верование, все же оставляют его сущность нетронутой.

Если мы взглянем на общепринятую теорию возникновения Солнечной системы

с этой генеалогической точки зрения, мы должны будем сознаться, что теория

эта несомненно низкого происхождения. Мы можем отчетливо проследить ее

происхождение от первобытных мифологий. Самый дальний ее прародитель есть

учение, что небесные тела суть личности, жившие сначала на Земле, учение, до

сих пор существующее между некоторыми из негритянских племен, посещенных

Ливингстоном. После того как наука отняла у Солнца и планет их божественные

личности, древняя идея уступила место другой, которой придерживался даже

Кеплер, именно: что планеты руководятся в своем движении направляющими

духами. Перестав быть сами богами, планеты все-таки удерживаются еще богами

в их орбитах. Когда тяготение сделало этих небесных кормчих ненужными,

явилось верование, менее грубое, нежели предыдущее, от которого оно

произошло, но подобное ему по самому существу своему, а именно что

первоначальный толчок, заставивший планеты двигаться по своим орбитам, был

дан рукою божества. Очевидно, что, несмотря на большую утонченность формы,

отличающую эту общепринятую гипотезу, антропоморфизм ее унаследован от

первобытного антропоморфизма, изображавшего богов как наиболее

могущественных людей.

Есть еще другая гипотеза, противоположная первой, эта гипотеза не

предлагает давать неведомой силе, проявляющейся по всей Вселенной, таких

антропоморфических названий, как "верховный строитель" или "великий

художник"; но рассматривает эту неведомую силу как действующую, вероятно,

совершенно иным способом, нежели человеческая механика. Генеалогия этой

гипотезы настолько же возвышенна, насколько генеалогия первой низка.

Гипотеза эта есть порождение того расширяющегося и укрепляющегося верования

в существование законности, которое целый ряд опытов выработал постепенно в

уме человека. Из поколения в поколение наука доказывала существование

единообразий в соотношениях между явлениями, считавшимися сначала или делом

случая, или продуктом сверхъестественных влияний. Она указывала на

существование прочного порядка и постоянной причинности там, где невежество

видело только неправильность и произвол. Каждое дальнейшее открытие закона

укрепляло предположение, что закон соблюдается везде и во всем. Таким

образом, в числе других верований возникло верование, что Солнечная система

не сделана, а развилась. Не говоря уже об отвлеченной родне этой гипотезы, о

тех великих общих воззрениях, которые были выработаны положительной наукой,

она имеет и конкретную родню самого высокого разряда. Основанная на законе

всемирного тяготения, она может считать своим прародителем великого

мыслителя, который установил этот закон. Мысль о ней была впервые подана

человеком, занимающим высокое положение среди философов. Человек, который

собрал свидетельства, указывающие на то, что звезды образуются путем

скопления вещества, рассеянного в пространстве, был самым неутомимым, самым

осторожным и самым самобытным астрономическим наблюдателем нового времени. И

мир еще не видел более ученого математика, чем тот человек, который, исходя

из вышеупомянутой идеи о рассеянном веществе, сгущающемся по направлению к

его центру тяжести, указал на путь, которым могла бы произойти, в процессе

этого сгущения, взаимно уравновешивающаяся группа Солнца, планет и

СПУТНИКОВ, подобная той группе к которой принадлежит и Земля.

Таким образом, если бы мы даже имели мало прямых доказательств,

говорящих в пользу гипотезы туманных масс, вероятие ее истинности все-таки

было бы велико. Собственное ее высокое происхождение и низкое происхождение

противоположной гипотезы дали бы вместе достаточною причину для ее принятия,

по крайней мере предварительного. Но прямых доказательств в пользу гипотезы

туманных масс вовсе не мало. Они гораздо многочисленнее и разнообразнее чем

обыкновенно полагают. Много были говорено о том или другом разряде этих

доказательств, но нигде сколько нам известно, не были приведены сполна все

доказательства. Мы предполагаем пополнить отчасти этот недостаток, в той

уверенности, что в связи с заключением a priori, изложенным нами выше, ряд

заключений a posteriori оставит мало сомнений в уме всякого

непредубежденного исследователя.

Прежде всего обратимся к тем недавним открытиям в звездной астрономии,

которые, как полагали, не согласны с этим знаменитым умозрением.

Когда сэр Вильям Гершель направил свой большой рефлектор на различные

туманные пятна и нашел, что они распадаются на кучи звезд, он заключил из

этого и некоторое время утверждал, что все туманные пятна суть кучи звезд,

весьма удаленных от нас. Но после многих лет добросовестного исследования он

пришел к тому заключению, что "есть туманности, которые состоят и не из

звезд", и на этом заключении основал свою гипотезу о светящейся жидкости,

рассеянной в пространстве, которая в случае своего скопления образует

звезды. Несравненно более сильные телескопы, чем те, которые употреблял

Гершель, дали возможность лорду Россу разложить на звезды такие туманности,

которые были прежде не разложены. Вследствие этого многие астрономы

возвратились к заключению, первоначально составленному Гершелем на подобном

же основании и отброшенному им впоследствии, они утверждали, что при

достаточной силе телескопов каждое туманное пятно разложилось бы на звезды и

что разложимость зависит лишь от отдаления. Общепринятая в настоящее время

гипотеза состоит в том, что все туманные пятна суть млечные пути, более или

менее схожие в сущности своей с тем, который непосредственно нас окружает,

но что они так неизмеримо удалены от нас, что, рассматриваемые в

обыкновенный телескоп, они представляются небольшими бледными пятнами. Из

этой-то гипотезы весьма многие нашли себя вправе заключить, что открытием

лорда Росса гипотеза туманных масс опровергнута.

Но, предположив даже, что все эти умозаключения о расстоянии и о

сущности туманных пятен действительно верны, сущность гипотезы туманных масс

от этого нисколько не изменяется. Допустим, что каждое из этих бледных пятен

есть звездная система, так далеко от нас отстоящая, что все ее бесчисленные

звезды дают нам вместе меньше света, чем одна маленькая звезда нашей

звездной системы. Это предположение нисколько не идет вразрез с мнением, что

звезды и принадлежащие к ним планеты образовались путем скопления туманного

вещества. Хотя без сомнения, если будет опровергнуто существование туманного

вещества, в котором процесс сгущения совершался бы и по настоящее время,

одно из доказательств в пользу гипотезы туманностей падает; но при этом

остальные доказательства остаются в полной своей силе. Ничто не мешает нам

предположить, что хотя в настоящее время мы и не видим, чтобы где-либо

происходило сгущение туманного вещества, но было время, когда процесс этот

совершался повсеместно. И в самом деле, можно возразить, что вряд ли мы

вправе ожидать, чтобы сгущение рассеянного туманного вещества продолжалось в

настоящее время, так как причины, обусловившие скопление одной массы, должны

были действовать и на все массы, и, следовательно, существование

несгустившихся масс было бы фактом, требующим объяснения. Таким образом,

допустив даже непосредственные выводы из открытий, сделанных с помощью

шестифутового рефлектора, мы видим, что следствия, многими отсюда выводимые,

допущены быть не могут.

Но эти выводы могут быть успешно оспариваемы. Мы прежде принимали их за

непреложную истину, но критическое исследование фактов убедило нас в

полнейшей их несостоятельности. Они влекут за собой столько явных

несообразностей, что мы удивляемся при встрече ученых, принимающих их хотя

бы даже за вероятную гипотезу Рассмотрим эти несообразности.

Во-первых, заметьте, какие выводы мы вправе сделать из распределения

туманных пятен в пространстве.

"Пространства, находящиеся впереди или позади простых туманных пятен, -

говорит Араго, - тем более впереди или позади групп туманностей, обыкновенно

содержат мало звезд. Гершель нашел это правило неизменно верным. Так, каждый

раз, когда в течение небольшого промежутка времени ни одна звезда не

приближалась в силу суточного вращения Земли и не становилась в поле зрения

его неподвижного телескопа, он имел привычку говорить своему секретарю,

помогавшему ему при работах- "Готовьтесь писать: сейчас туманные пятна

покажутся"."


Как согласить этот факт с гипотезой, что туманные пятна суть отдаленные

млечные пути? Если б существовало лишь одно туманное пятно, было бы

любопытным совпадением обстоятельств, что это единственное пятно пришлось

именно в такой точке дальнего пространства, которая соответствует

беззвездному месту нашей собственной звездной системы. Если б туманных пятен

было только два и оба были бы помещены подобным образом, совпадение было бы

крайне странно. Что же после этого должны мы заключить, видя, что тысячи

туманных пятен таким же образом расположены? Неужели мы допустим, что

видимые положения всех этих тысяч отдаленных млечных путей случайно

совпадают с более редкими местами нашего собственного Млечного Пути? Но

такого рода предположение невозможно? Еще очевиднее становится его

невозможность, когда мы примем в соображение общее распределение туманных

пятен в пространстве. Не говоря уже о факте, что "области, наиболее бедные

звездами, суть почти наиболее богатые туманными пятнами", тот же закон,

который высказан здесь в частности, применим и ко всему небесному

пространству. В том поясе неба, где звезды изобильны, туманные пятна редки,

между тем как в двух противоположных точках небесного пространства, наиболее

отдаленных от этого пояса, туманные пятна находятся в изобилии. По соседству

с млечным кругом (или с плоскостью Млечного Пути) туманных пятен почти

совсем не видно, главная же масса их лежит возле полюсов Млечного Пути.

Неужели и это не более как случайное совпадение? Когда к тому факту, что

общая масса туманных пятен составляет, по положению, как бы антитезу общей

массы звезд, мы присоединим еще факт, что местные области туманных пятен

суть именно те области, где звезд встречается мало, и, наконец, тот факт,

что одинокие туманности встречаются обыкновенно в местах сравнительно

беззвездных, то не составляет ли это разительного доказательства

существования физической связи между рассматриваемыми явлениями? Не

потребовалось ли бы бесконечное множество доказательств, чтобы убедить нас,

что туманные пятна не составляют часть нашей звездной системы? Посмотрим,

можно ли привести здесь подобное бесконечное множество доказательств?

Посмотрим, найдется ли между всеми предполагаемыми доказательствами хоть

одно такое, которое выдержало бы критику.

"Наблюдение этих туманных масс, - говорит Гумбольдт, - каковыми они

представляются нам в колоссальные телескопы, переносит нас в такие области,

откуда, согласно предположению, не лишенному некоторой вероятности, луч

света должен употребить целые миллионы лет, чтобы дойти до нашей Земли; для

измерения этих расстояний размеры ближайшего к нам слоя неподвижных звезд

(каково, например, расстояние от нас Сириуса или расстояние двойных звезд в

Лебеде и Центавре) окажется вряд ли достаточным."

В этой несколько запутанной фразе высказывается более или менее

положительно убеждение, что расстояние туманных пятен от нашего звездного

Млечного Пути настолько же превышает расстояние наших звезд друг от друга,

насколько расстояние между этими звездами превышает размеры нашей планетной

системы. Подобно тому как диаметр земной орбиты является неизмеримой точкой

в сравнении с расстоянием нашего Солнца от Сириуса, так и расстояние нашего

Солнца от Сириуса является неизмеримой точкой в сравнении с расстоянием

нашего Млечного Пути от дальних млечных путей, образующих туманные пятна.

Заметьте следствие этого предположения.

Если один из этих предполагаемых млечных путей так далек от нас, что в

сравнении с этим расстоянием наши междузвездные пространства превращаются в

точки и, следовательно, все размеры целой нашей звездной системы становятся

сравнительно ничтожными, не следует ли из этого неизбежным образом, что сила

телескопа, необходимая для того, чтобы разложить этот дальний млечный путь

на звезды, должна быть неизмеримо больше той силы, которая требуется, чтобы

разложить на звезды наш Млечный Путь? Не очевидно ли, что телескоп, который

только что может с ясностью показывать самые дальние звезды нашей группы,

должен оказываться положительно недостаточным для разложения этих дальних

групп на звезды? Что же мы после этого должны заключить, когда оказывается,

что тот же самый инструмент, который разлагает множество туманных пятен на

звезды, не в состоянии разложить вполне наш собственный Млечный Путь?

Возьмем сравнение из области обыденной жизни. Предположим, что человек видит

рой пчел, простирающийся, как это иногда действительно бывает, так высоко в

воздухе, что отдельные особи становятся почти невидимыми; положим, что этот

человек говорит, что такое-то пятно на горизонте есть рой пчел; что он знает

это на том основании, что он может разглядеть пчел как отдельные пятна. Как

ни изумительно было бы подобного рода утверждение, оно не превышало бы в

невероятности того, которое мы в настоящее время разбираем. Выразите

расстояние цифрами, и нелепость станет еще ощутимее. Круглым числом

расстояние Сириуса от Земли в полмиллиона раз превосходит расстояние Земли

от Солнца. И согласно разбираемой нами гипотезе, туманные пятна отстоят от

нас в полмиллиона раз далее, чем Сириус. Припомним теперь, что наш "звездный

остров или туманное пятно, как Гумбольдт называет его, образует

чечевицеобразный приплюснутый и со всех сторон отделенный слой, большую ось

которого принимают в 700 или 800 раз более расстояния Сириуса от Земли,

малую же ось в 150" {Cosmos(7ed.),I,79,80}. А так как полагают, что наша

Солнечная система лежит около центра этого скопления, то из этого следует,

что мы отстоим от дальнейших частей его приблизительно в 400 раз далее, чем

от Сириуса. Но звезды, образующие эти дальнейшие части скопления, невидимы

для нас отдельно даже в самые сильные телескопы. Как же после этого могут те

же телескопы показывать нам отдельно звезды туманного пятна, отстоящего от

нас в полмиллиона раз далее, чем Сириус? Оказывается, что звезда, невидимая

для нас за дальностью расстояния, становится видимой, если то же расстояние

увеличить в 1200 раз. Неужели мы можем согласиться с выводом подобного рода?

Не лучше ли заключить, что туманные пятна не суть отдаленные млечные пути?

Не получим ли мы следствия, что, чем бы они, в сущности, ни оказались, они

должны отстоять от нас, по крайней мере, не далее крайних точек нашей

собственной звездной системы.

Во всей вышеизложенной аргументации подразумевается, что различие в

видимой величине звезд обусловливается главным образом различием расстояний

до них. На этом предположении основано обычное учение о туманных пятнах, и

во всем нашем предшествовавшем разборе мы оставляли его нетронутым. Между

тем еще в то время, когда оно впервые было высказано сэром В. Гершелем, оно

было чисто произвольным предположением; в настоящее же время оно оказывается

окончательно несостоятельным. Но, к сожалению, как истинность его, так и

ложность равно подрывают умозаключения тех, которые рассуждают, как

Гумбольдт. Рассмотрим оба случая.

С одной стороны, что оказывается, если предположение ложно? Если

видимая величина звезд не есть следствие их сравнительной близости к нам, а

постоянно умаляющийся размер их не обусловливается постоянно возрастающей

отдаленностью от нас, - что станется с выводами о размерах нашей звездной

системы и о расстоянии до туманных пятен? Если, как было недавно доказано,

почти невидимая звезда 61 Лебедя имеет больший параллакс, чем альфа Лебедя,

хотя, по вычислениям, основанным на предположении сэра В. Гершеля,

расстояние до нее должно бы было быть приблизительно в двенадцать раз более,

и если, как оказывается, существуют телескопические звезды, лежащие ближе к

нам, чем Сириус, - то какую силу имеет, после этого, то умозаключение, что

туманные пятна весьма удалены от нас, потому что светлые массы, входящие в

их состав, становятся для нас видимыми только при помощи очень сильных

телескопов? Ясно, что если самая блестящая звезда всего неба и такая звезда,

которую нельзя даже рассмотреть простым глазом, оказываются лежащими на

одинаковом расстоянии, то относительная степень видимости отнюдь не может

быть мерилом для относительной дальности звезды. Если же это так, то

туманные пятна могут лежать от нас сравнительно близко, хотя звездочки,

составляющие их, и представляются нам чрезвычайно мелкими.

С другой стороны, что будет следовать, если мы допустим истинность

вышесказанного предположения? Доводы, приводимые в его оправдание, когда

речь идет о звездах, должны равным образом оправдывать его и тогда, когда

речь идет о туманных пятнах. Никто не станет утверждать, что в общей

сложности видимая величина звезд служит указанием их расстояния, не допустив

в то же время, что в общей сложности видимая величина туманных пятен служит

указанием их расстояний, что, вообще говоря, более крупные суть ближайшие, а

более мелкие - дальнейшие. Посмотрим же теперь, какой неизбежный вывод это

влечет за собой для разложимости туманных пятен. Самые крупные или самые

близкие должны всего легче разлагаться на звезды; по мере того как пятна

становятся меньше, разложение их должно представлять все большие и большие

трудности; наконец, неразложимые пятна должны быть наименьшие. А между тем в

действительности мы видим совершенно обратный факт. Самые крупные туманные

пятна или совсем не разложимы, или же разложимы лишь отчасти при помощи

самого сильного телескопа; между тем как значительную долю довольно малых

туманностей легко можно разложить при помощи гораздо слабейших телескопов.

Инструмент, в который большое туманное пятно в Андромеде, имеющее два с

половиной градуса в длину и один градус в ширину, представляется не более

как светлым туманом, разлагает туманное пятно, имеющее не более 15 минут в

диаметре, на 20 000 звездных точек. Между тем как отдельные звезды туманного

пятна, имеющего 8 минут в диаметре, видны так явственно, что их можно

пересчитать, туманное пятно, занимающее пространство в 560 раз большее, не

представляет вовсе никаких звезд. Как объяснить эти факты с точки зрения

обычной гипотезы?

Но остается еще одно затруднение, которое, быть может, очевиднее

предыдущего подрывает эту теорию; это затруднение представляют магеллановы

облака. Описывая наибольшие из них, сэр Джон Гершель говорит:

"Большое облако, так же как и малое, состоит частью из больших полос и

смутно обозначенных клочков неразложимой туманности, частью из туманности,

представляющей всевозможные степени разложения вплоть до совершенно ясно

разложенных звезд, подобных звездам Млечного Пути; а также из правильных и

неправильных туманных пятен в тесном смысле этого слова, из шарообразных

куч, представляющих различные степени разложимости, и из скученных групп,

достаточно обособившихся и сгустившихся, чтобы подходить под название

звездных куч" ("Cape Observations", p. 146).

В своих Очерках астрономии сэр Джон Гершель, повторив это описание в

других выражениях, замечает далее:

"Это соединение различных особенностей, если разобрать его надлежащим

образом, в высшей степени поучительно; оно дает нам некоторые данные для

оценки вероятного относительного расстояния туманных пятен и звезд и

действительной степени яркости отдельных звезд, сравниваемых одна с другой.

Если принять видимый полудиаметр большого облака равным 3-м градусам и

предположить, что телесная его форма приблизительно сферическая, то

ближайшие и отдаленнейшие его части разнятся в своем расстоянии от нас

немногим больше чем на одну десятую нашего расстояния от его центра.

Следовательно, разница в расстояниях не может в значительной степени ни

усиливать яркость тех предметов, которые находятся в ближайших его частях,

ни значительно ослаблять яркость тех, которые находятся в более отдаленных

частях. Между тем в этом шарообразном пространстве мы насчитываем более 600

звезд седьмой, восьмой, девятой и десятой величин; около 300 туманных пятен,

шарообразных и других куч всевозможных степеней разложимости и меньшие

рассеянные звезды различных меньших величин, начиная от десятой и кончая

такими, которые по своей многочисленности и малости составляют неразложенную

туманность, занимающую пространство в несколько квадратных градусов. Если бы

нам представлялся только один такой предмет, можно бы еще без особенного

невероятия утверждать, что кажущаяся его шарообразность есть только действие

перспективы и что в действительности существует гораздо большая

относительная разница расстояния между ближайшими и отдаленнейшими ее

частями. Но подобного рода устройство, являющееся уже довольно невероятным в

одном случае, должно быть отброшено как окончательно невероятное и не

выдерживающее критики, как скоро мы имеем дело с двумя подобными фактами.

Следовательно, мы должны принять за доказанный факт, что звезды седьмой и

восьмой величин могут существовать вместе с неразложимыми туманностями в

пределах таких расстояний, отношения которых не более отношения 9 к 10"

("Очерки астрономии", 10-е изд., стр. 656 и 657).

Эти слова, как нам кажется, доставляют reductio ad absurdum того

воззрения, против которого мы восстаем. Они оставляют нам только выбор между

двумя невероятностями. Если мы допустим, что которое-нибудь из этих туманных

пятен так отдалено, что его сотни тысяч звезд имеют вид Млечного Пути,

оставаясь невидимыми для невооруженного глаза, мы должны в то же время

допустить, что есть одинокие звезды, до того громадные, что остаются

видимыми, хотя находятся на таком же расстоянии. Если мы примем другое

предположение и скажем, что многие туманные пятна отстоят от нас не дальше,

чем наши собственные звезды восьмой величины, то мы должны будем допустить,

что на расстоянии, не превышающем то, на котором одинокая звезда остается

еще слабо видимой для невооруженного глаза, может существовать группа,

состоящая из сотни тысяч звезд, невидимая для невооруженного глаза. Ни одно

из этих предположений не может быть принято. Что же остается нам из всего

этого заключить? Лишь одно: что туманные пятна отстоят от нас не дальше, чем

некоторые части нашей собственной звездной системы, в которую они входят как

элементы, и что там, где они оказываются разложимыми на отдельные массы, эти

массы отнюдь не могут быть рассматриваемы как звезды в обыкновенном значении

этого слова {После напечатания этого опыта покойный Р. А. Проктор высказал

некоторые новые соображения, говорящие за то, что туманные массы принадлежат

к нашей собственной звездной системе. Противоположное заключение, которое

выше оспаривалось, в настоящее время оставлено.}.

Итак, мы убедились в несостоятельности идеи, слишком опрометчиво

принятой некоторыми астрономами, - идеи, будто туманные пятна суть весьма

отдаленные млечные пути. Посмотрим теперь, нельзя ли согласовать различные

виды, представляемые этими пятнами, с гипотезой туманных масс. Если мы

возьмем редкую и далеко распространенную массу туманного вещества, имеющую

диаметр, в сто раз больший диаметра Солнечной системы {Что касается

возражения, которое можно сделать против чрезвычайной разреженности,

предполагаемой подобного рода гипотезою, то на него ответило вычисление

Ньютона, который доказал, что если бы сферический дюйм воздуха переместить

на расстояние 4000 миль от Земли, то он расширился бы в шар, которого

размеры превзошли бы орбиту Сатурна}, то какой ряд изменений должен

произойти в этой массе? Взаимное тяготение должно сближать составляющие ее

атомы или молекулы, но их сближению будет противодействовать атомное

отталкивание. Преодоление этого препятствия влечет за собой развитие

теплоты. Теплота отчасти выделится путем лучистого распространения, и между

атомами будет происходить новое сближение, сопровождающееся дальнейшим

развитием теплоты, и это будет продолжаться непрерывно. Процессы эти будут

происходить не отдельно, как они здесь описаны, а одновременно, непрерывно и

с постоянно возрастающей силой. Как скоро туманная масса достигла известной

степени плотности, как скоро атомы, находящиеся внутри ее, сблизились на

известное расстояние, произвели известную степень теплоты и подверглись

известному взаимному давлению, - некоторые из этих атомов внезапно вступят в

химическое соединение. Для нашего вопроса не важно, принадлежат ли молекулы,

происшедшие от этого процесса, к разряду известных нам атомных сочетаний,

что может быть, или же, что вероятнее, они принадлежат к разряду более

простых сочетаний, чем те, которые нам доселе известны. Для нас достаточно,

что частичное соединение одинаковых или неодинаковых атомов должно в конце

концов состояться. Как скоро оно состоялось, оно необходимо должно

сопровождаться внезапным и сильным выделением теплоты; а пока этот избыток

теплоты не ушел в пространство, вновь образовавшиеся молекулы будут

оставаться равномерно рассеянными или, так сказать, растворенными в

первобытной туманной среде. Но заметим, что должно случиться мало-помалу.

Как скоро лучистое распространение теплоты достаточно понизило температуру,

так эти молекулы осядут, а осевши, они не останутся равномерно рассеянными в

первобытной массе, а соберутся в хлопья, подобно тому как вода, оседая в

воздухе, образует облако. Итак, мы заключаем, что туманная масса должна с

течением времени превратиться в хлопья более плотного, осевшего вещества,

плавающие в более редкой среде, из которой они осели. Посмотрим теперь,

какого рода механические результаты это повлечет за собой? Если тела скучены

в пространстве пустом, то каждое тело будет двигаться по линии, определяемой

силами притяжения всех остальных тел и изменяющейся ежеминутно от

приобретаемого движения; соединение подобных скученных тел, если оно

случится, может произойти лишь или от столкновения, или от рассеивания их

вещества, или от образования сопротивляющейся среды. Но если скученные тела

уже погружены в сопротивляющуюся среду, и особенно если такие тела имеют

малую плотность, как, например, те, которые мы рассматриваем, то процесс

сгущения начнется тотчас же, так как этому будут содействовать два фактора.

Описанные хлопья, неправильные по форме и представляющие, как это бывает

почти во всех случаях, несимметрические поверхности относительно направления

движения, будут отклоняться от того пути, по которому заставило бы их

двигаться взаимное притяжение, если бы ничто не мешало ему; это

обстоятельство будет противодействовать тому уравновешиванию движений,

которое должно бы вытекать из постоянства состава группы. Если скажут - а

это в действительности и можно сказать, - что причина эта слишком ничтожна,

чтобы оказать большое влияние, то можно возразить, что есть и более

значительная причина, с которой она действует заодно. Среда, из которой

осели хлопья и через которую они двигаются, должна, вследствие силы

притяжения, сделаться в своих центральных частях плотнее, чем в

периферических. Отсюда происходит то, что хлопья, которые никогда не

двигаются по прямым линиям к общему центру притяжения, а двигаются по пути,

отклоненному от него в ту или другую сторону (отчасти по только что

указанной причине, но больше вследствие силы притяжения других хлопьев),

направляясь к их общему центру тяжести, встретят больше сопротивления на

своих внутренних { Т. е. обращенных к общему центру.}, чем на наружных,

сторонах и таким образом на своем пути больше отклонятся к внешней стороне,

чем это было бы при других условиях. Отсюда развивается стремление, которое

помимо других стремлений заставит их направиться одних по одну, других по

другую сторону общего центра тяжести, и, приблизившись к нему, они получат

движение более или менее по касательной. Обращаем внимание при этом, что их

относительные движения будут происходить не по одну сторону общего центра

тяжести, а будут отклонены в различные стороны. Каким же образом может

произойти движение, общее им всем? Очень просто: каждый из этих хлопьев, идя

по своему пути, должен сообщать движение и среде, в которой он двигается.

Огромное большинство вероятии стоит против того предположения, что различные

движения, сообщаемые этой среде, будут в точности взаимно уравновешиваться.

Если же они не уравновесятся взаимно, то неизбежным результатом должно быть

вращение всей массы среды в одном направлении. Но как скоро преобладающий

момент в известном направлении вызвал вращение среды в этом направлении,

вращающаяся среда должна мало-помалу, в свою очередь, останавливать те

хлопья, которые двигаются в противоположном направлении, и сообщать им свое

собственное движение. Таким способом образуется мало-помалу вращающаяся

среда с висящими в ней хлопьями, участвующими в ее движении и в то же время

двигающимися по сходящимся спиралям по направлению к их общему центру

тяжести {Здесь будет кстати упомянуть о возражении, высказанном Бабине

против гипотезы туманных масс. Бабине высчитал, что если взять существующее

Солнце, с наблюдаемою в нем угловою скоростью, и распределить составляющее

его вещество так, чтобы наполнить орбиту Нептуна, то угловая скорость его

далеко не достигла бы тогда угловой скорости, какую можно предполагать, судя

по времени обращения Нептуна вокруг своей орбиты Делаемое им предположение

недопустимо. Он предполагает, что все части туманного сфероида, когда тот

наполнял орбиту Нептуна, имели одинаковую угловую скорость. Но процесс

сгущения туманных масс, как он выше изложен, заставляет предполагать, что

более отдаленные хлопья туманного вещества, позже достигающие до центральной

массы и образующие ее периферические части, получают в своем более долгом

пути к ней большую скорость. Рассмотрение одного из спиральных туманных

пятен, напр., 51 и 99 (Мессье), сразу показывает, что вне лежащие части,

достигнув ядра, образуют экваториальный пояс, двигающийся вокруг общего

центра быстрее, чем остальные. Итак, у центральных частей будет малая

угловая скорость, тогда как угловая скорость будет возрастать в частях,

наиболее отдаленных от центра. Пока сгущение сфероида остается

незначительным, трение почти не изменяет это различие Подобное же

возражение, мне кажется, можно сделать и профессору Ньюкомбу. Он говорит

"Если бы сжатие (туманного сфероида) достигло того, что центробежная сила и

сила притяжения почти взаимно уравновесились во внешней экваториальной

границе массы, то в результате получилось бы то, что сжатие по направлению к

экватору совершенно прекратилось бы и ограничилось бы лишь полярными

пространствами, причем каждая частица стремилась бы не к Солнцу, а к

плоскости солнечного экватора. Таким образом у нас получилось бы постоянное

сплющивание сфероидальной атмосферы, пока она не дошла бы до тонкого

плоского диска. Тогда диск мог бы распасться на кольца, которые образовали

бы планеты таким, или почти таким, способом, как предполагает Лаплас. Но по

всей вероятности, заметной разницы в возрасте планет не было бы" ("Popular

Astronomy", стр 512). Такое заключение предполагает, как и заключение

Бабине, что все части туманного сфероида имеют одинаковую угловую скорость.

Если из процесса, посредством которого образовался туманный сфероид, можно

вывести (как выше оспаривалось), что его наружные части вращаются с большей

угловою скоростью, чем внутренние, то в таком случае вывод, сделанный проф.

Ньюкомбом, не является необходимым.}. Прежде чем мы сравним эти выводы с

фактами, пойдем в нашем умозаключении несколько далее и всмотримся в ряд

второстепенных действий. Различные хлопья должны быть притягиваемы не только

к общему их центру тяжести, но и к соседним хлопьям. Вследствие этого вся

масса хлопьев распадется на группы: каждая группа сосредоточится около

своего местного центра тяжести и при этом приобретет вращательное движение,

подобное тому, которое впоследствии приобретает вся туманная масса. Далее,

смотря по обстоятельствам и преимущественно смотря по величине первобытной

туманной массы, этот процесс местного скопления вызовет различные

результаты. Если вся туманная масса невелика, местные группы хлопьев могут

быть притянуты в общий центр тяжести, прежде чем составляющие их массы

слились одна с другою. В более крупной туманной массе эти местные скопления

могут сосредоточиться во вращающиеся сфероиды пара, еще недалеко

подвинувшись к общему фокусу системы. В еще больших туманных массах, там,

где местные скопления и крупнее, и в то же время отдаленнее от общего центра

тяжести, они могут сгуститься в массе расплавленного вещества, прежде чем

успеют произойти какие-нибудь значительные изменения в общем их

распределении. Словом, смотря по обстоятельствам, определяющим каждый

частный случай, образующиеся отдельные массы могут быть бесконечно

разнообразны в количестве, в объеме, в плотности, в движении и в

распределении.

Теперь возвратимся к видимым признакам, отличающим туманные пятна,

какими они являются нам в современные телескопы. Начнем с описания тех

туманных пятен, которые, по нашей гипотезе, должны находиться в самом раннем

периоде развития.

Сэр Джон Гершель говорит:

"К неправильным туманностям можно причислить все те, которые при

отсутствии полной и даже, во многих случаях, частной разложимости с помощью

двадцатифутового рефлектора представляют такое отклонение от сферической и

даже от эллиптической формы, такое отсутствие симметрии (в этой форме), что

решительно не могут быть причислены к 1 -му разряду, к разряду правильных

туманных масс. Этот второй разряд обнимает многие из самых замечательных и

любопытных небесных тел, а также и самые обширные по занимаемому ими

пространству".

Говоря о том же предмете, Араго замечает: "Форма самых крупных туманных

пятен без скоплений, по-видимому, не допускает точного определения. У них

нет никакого правильного очертания".

Это совпадение значительности объема, неразложимости, неправильности и

неопределенности очертаний в высшей степени многозначительно. Тот факт, что

самые крупные туманные пятна или вовсе не разложимы, или разложимы весьма

трудно, мог быть выведен a priori, так как неразложимость, предполагающая,

что скопление осевшего вещества успело произойти лишь в незначительных

размерах, встречается в туманных пятнах, занимающих большое протяжение.

Опять-таки и неправильность этих больших неразложимых туманных пятен можно

было ожидать, так как очертания их, которые Араго сравнивает с "причудливыми

формами облаков, носимых сильными и нередко противоположными ветрами",

служат равным образом отличительным признаком массы, еще не успевшей

сгуститься через взаимное притяжение составляющих ее частиц. Наконец, то же

самое значение имеет и тот факт, что эти большие, неправильные, неразложимые

туманные пятна имеют неопределенное очертание, которое незаметным образом

сливается с окружающей темнотой.

Говоря вообще (и само собою разумеется, что различия в расстояниях

допускают только одни средние выводы), спиральные туманности меньше

неправильных и легче разложимы; в то же время они не так малы и не так легко

разлагаются, как правильные туманные пятна. Оно так, как и должно быть

согласно гипотезе. Степень сгущения, обусловливающая спиральное движение,

есть в то же время та степень сгущения, которая предполагает массы хлопьев,

более крупные и потому более видимые, чем существовавшие в более раннем

периоде развития. К тому же самая форма этих спиральных туманностей

совершенно соответствует данному выше объяснению. Кривые линии,

представляемые в них светящимся веществом, не таковы, какие должны были бы

описывать более или менее разобщенные массы, выходящие из состояния покоя и

стремящиеся сквозь сопротивляющуюся среду к общему центру тяжести линии эти

именно таковы, каковы и должны быть линии, описываемые массами, движение

которых видоизменяется вследствие вращения самой среды.

В центре спиральной туманности мы видим массу, более светлую и легче

разложимую, чем остальное. Предположим, что с течением времени все

спиральные полосы светящегося вещества, сходящиеся к этому центру,

втягиваются в него, как оно и должно быть; предположим далее, что хлопья или

другие отдельные тела, составляющие эти светлые полосы, скопляются в более

крупные массы во время приближения к этой центральной группе и что массы,

образующие эту центральную группу, тоже скопляются в более крупные массы (а

оба эти предположения мы по необходимости должны принять); и мы окончательно

получим более или менее шарообразную группу подобных крупных масс, которые

будут сравнительно легко разложимы. По мере того как этот процесс соединения

и сосредоточения будет продолжаться, массы, составляющие туманное пятно,

будут мало-помалу становиться все малочисленнее, крупнее, ярче и будут все

плотнее собираться около общего центра тяжести. Посмотрите, как этот вывод

совпадает с наблюдением. "Круглая форма, - говорит Араго, - всего чаще

характеризует разложимые туманные пятна." Сэр Джон Гершель говорит:

"Разложимые туманные пятна почти всегда бывают круглые или овальные". Кроме

того, в центре каждой группы мы замечаем, что составляющие ее массы

скучиваются теснее, чем в остальных ее частях; а было доказано, что по

закону тяготения, который, как нам известно, простирается и на звезды, это

распределение не соответствует равновесию, но предполагает возрастающий

процесс сосредоточения. Несколько выше мы дошли путем умозаключения до того

положения, что, смотря по обстоятельствам, степень, которой достигает

процесс скопления, должна быть различна. Положение это подтверждается и

фактически: мы видим, что существуют правильные туманные пятна всевозможных

степеней разложимости, от таких, которые состоят из бесчисленных мелких

отдельных масс, и до таких, которые представляют собрание немногих крупных

тел, заслуживающих название звезд.

Итак, с Одной стороны, мы видим, что мнение, принятое в последние годы

без надлежащей критической проверки, - мнение, будто туманные пятна суть

чрезвычайно отдаленные млечные пути, состоящие из звезд, подобных тем, из

которых состоит наш собственный Млечный Путь, совершенно не согласуется с

фактами и вовлекает нас в ряд нелепостей. С другой стороны, мы видим, что

гипотеза, предполагающая сгущение туманного вещества, согласна с новейшими

открытиями звездной астрономии; мало того, она дает нам объяснение различных

форм туманностей, форм, которые без нее были бы не поняты.

Перейдем теперь к Солнечной системе и прежде всего рассмотрим отдел

явлений, имеющих отчасти переходный характер, именно тех явлений, которые

представляют нам кометы В кометах, или по крайней, мере в тех наиболее

многочисленных из них, которые находятся далеко вне области Солнечной

системы и не могут считаться ее членами, мы видим уцелевшие по настоящее

время образцы туманного вещества, подобного тому, из которого, по гипотезе

туманных масс, образовалась Солнечная система. Для объяснения их мы должны

возвратиться назад к тому времени, когда вещество, образовавшее Солнце и

планету, было еще несосредоточенно.

Когда в рассеянном веществе, оседающем из более редкой среды,

происходит процесс скопления частиц, то там и сям непременно образуются

небольшие хлопья, которые долго остаются обособленными, подобно тому как

небольшие облачка на летнем небе. В туманном пятне, в котором происходит

процесс сосредоточения, эти оторванные хлопья будут в огромном большинстве

случаев при некоторых обстоятельствах сливаться с ближайшими более крупными

хлопьями. Но довольно очевидно, что некоторые из наиболее отдаленных между

этими небольшими хлопьями, именно те, которые образуются на самых окраинах

туманного пятна, не сольются с более крупными массами, лежащими внутри, но

будут медленно следовать за ними, не нагоняя их. Явление это необходимо

обусловливается относительно большим сопротивлением среды. Подобно тому как

одинокое перо, падающее на землю, скоро останется позади целой кучи перьев,

так и эти крайние клочья пара в своем движении к общему центру тяжести

должны значительно отставать от больших масс пара, находящихся внутри.

Мнение это опирается не на умозаключения только. Наблюдение показывает нам,

что менее сосредоточившиеся внешние части туманного пятна действительно

отстают от более сосредоточившихся внутренних частей.

Рассматриваемые в сильные телескопы все туманные пятна, даже те,

которые уже приняли правильную форму, представляются нам окруженными

светлыми полосами, направление которых показывает, что они втягиваются в

общую массу. С помощью еще более сильных телескопов мы можем разглядеть еще

меньшие, более слабые и далее разбросанные полосы света. Не подлежит

никакому сомнению, что самые мелкие части, которые нельзя разглядеть ни в

какой телескоп, еще многочисленнее и еще шире разбросаны. Итак, результаты

умозаключения и наблюдения сходятся тут.

Допустим, что большинство этих внешних частиц туманного вещества будет

вовлечено в центральную массу задолго до того времени, когда она получит

определенную форму, но при этом мы должны предположить, что с иными из самых

мелких, наиболее отдаленных частиц этого не случится, что прежде, чем они

успеют приблизиться к центральной массе, она уменьшится до сравнительно

умеренных размеров. Спрашивается теперь, какие же будут отличительные

признаки этих запоздавших частиц.

Во-первых, они будут иметь или чрезвычайно эксцентрические орбиты, или

неэллиптические пути. Отстав в такое время, когда они двигались по

направлению к центру тяжести при незначительном отклонении, а потому, имея

весьма незначительные угловые скорости, они будут приближаться к центральной

массе по весьма удлиненным эллипсам и, стремительно обогнув ее, снова будут

уходить в пространство. Другими словами, они будут двигаться именно так, как

большинство комет, орбиты которых обыкновенно бывают или так эксцентричны,

что их нельзя отличить от парабол, или же это вовсе не орбиты, а пути,

которые явно или параболические, или гиперболические.

Во-вторых, они будут приходить со всех точек неба. Наша гипотеза

предполагает, что они отстали в такое время, когда туманная масса имела

неправильную форму и не приобрела еще никакого определенного вращательного

движения; а так как отделение их не произошло от одной какой-нибудь

поверхности туманной массы предпочтительно пред другой, то мы по

необходимости должны прийти к тому заключению, что они будут стремиться к

центральному телу с различных точек пространства. Оно, действительно, так и

бывает. Не похожие на планеты, орбиты которых приблизительно находятся в

одной плоскости, кометы имеют орбиты, которые не представляют никакого

соотношения одна к другой, пересекают плоскость эклиптики под всевозможными

углами и имеют оси, наклоненные к этой плоскости также под всевозможными

углами.

В-третьих, эти наиболее отдаленные хлопья туманного вещества в самом



начале будут уклоняться от прямой линии на своем пути к общему центру

тяжести не все в одну какую-нибудь сторону, но каждый из них будет

уклоняться в ту сторону, какую определит его форма или его собственное

первоначальное движение. Оставшись позади еще прежде, чем вращение туманной

массы успело установиться, эти хлопья удержат каждый в отдельности

свойственные им различные, особые движения. Вот почему, следуя за

сосредотачивающейся массой, они будут, смотря по обстоятельствам, вращаться

вокруг нее в различных направлениях и равно часто как справа налево, так и

слева направо. И тут опять-таки вывод вполне совпадает с фактами. Между тем

как все планеты вращаются вокруг Солнца с запада на восток, кометы столь же

часто вращаются вокруг Солнца и с востока на запад, и с запада на восток. Из

262 комет, открытых с 1680 г., 130 вращаются в одном направлении с планетами

и 132 в обратном. Эта равномерность получилась бы и по закону теории

вероятностей.

Далее, в-четвертых, самое физическое устройство комет совершенно

согласно с нашей гипотезой {Правда, что с тех пор, как был написан этот

"Опыт", были высказаны соображения, в силу которых можно заключить, что

кометы состоят из бесчисленного множества метеоритов, окруженных

газообразным веществом Очень возможно, что это состав периодических комет,

которые, приближая свои орбиты к плоскости Солнечной системы, составляют

постоянные части этой системы и которые, как дальше будет указано, имеют

совершенно иное происхождение.}. Способность туманного вещества

сосредоточиваться в конкретную форму зависит от его массы. Для того чтобы

довести ее мельчайшие атомы до той степени сближения, которая требуется для

химического соединения, - другими словами, до той степени сближения, которая

необходима для произведение более плотного вещества, необходимо преодолеть

их отталкивание. Единственная сила, способная преодолеть их отталкивание,

заключается во взаимном их притяжении. Для того чтобы взаимное их притяжение

могло породить давление и температуру достаточной высоты, необходимо

громадное скопление этих атомов; и даже при этом условии сближение может

медленно подвигаться вперед только по мере того, как рассеивается

развивающаяся теплота. Но там, где количество атомов незначительно, а

вследствие этого и сила их взаимного притяжения мала, не будет ничего

такого, что побуждало бы эти атомы соединяться. Из этого мы заключаем, что

эти оторванные частицы туманного вещества должны будут оставаться в своем

первобытном состоянии. Оказывается, что на деле оно так и бывает с

непериодическими кометами.

Мы уже видели, что этот взгляд на происхождение комет согласуется с

характером их орбит; причем доказательство, вытекающее отсюда, гораздо

серьезнее, чем было указано. Большинство кометных орбит причисляются к

параболическим; обыкновенно предполагают, что кометы являются из отдаленных

пространств и никогда более не возвращаются. Но не ошибочно ли причисляются

их орбиты к параболическим? Наблюдения над кометою, двигающейся по

чрезвычайно эксцентрическому эллипсу, возможные лишь тогда, когда она

находится сравнительно близко к перигелию, не дают возможности отличить ее

орбиту от параболы. Очевидно, было бы рискованно причислять ее к параболе

лишь вследствие того, что невозможно найти в ней элементы эллипса. Хотя

только что упомянутое затруднение является неизбежным следствием

чрезвычайной эксцентричности орбиты, тем не менее вполне возможно, что

кометы имеют именно эллиптические орбиты. Хотя пять или шесть из них

считаются гиперболическими, тем не менее, как я узнал от человека,

обратившего особенное внимание на кометы, "такая орбита не была вычислена ни

для одной хорошо наблюденной кометы". Следовательно, весьма возможно, что

все орбиты суть эллипсы. Эллипсы и гиперболы имеют бесчисленное разнообразие

форм, но существует лишь одна форма параболы, или, выражаясь точнее, все

параболы сходны между собою, тогда как есть бесконечное множество

различающихся друг от друга эллипсов и гипербол. Следовательно, все

направляющееся к Солнцу из далекого пространства должно иметь точное

количество надлежащего движения, чтобы описать параболу; всякое другое

количество дало бы гиперболы или эллипсы. Если нет гиперболических орбит, то

огромное большинство вероятии стоит за то, что все орбиты эллиптические. Они

именно такими и были бы, если бы кометы имели выше предположенное

происхождение.

А теперь от этих бродячих тел перейдем к более важным и более знакомым

нам частям Солнечной системы. Замечательная гармония, существующая между их

движениями, первая навела Лапласа на мысль, что Солнце, планеты и спутники

их произошли из одного и того же генетического процесса. Подобно тому как

сэр Вильям Гершель был приведен своими наблюдениями туманных пятен к

заключению, что звезды произошли от сгущений вещества, рассеянного в

пространстве, так и Лаплас своими наблюдениями над устройством Солнечной

системы был приведен к заключению, что особенности ее могут быть объяснены

лишь вращением сгущающегося вещества. В своем "Изложении системы мира" он

вычисляет следующие факты, как главнейшие доказательства, говорящие в пользу

теории развития: 1) движение всех планет в одном и том же направлении и

почти в одной и той же плоскости, 2) движение спутников в одном направлении

с планетами, 3) вращение этих различных тел и Солнца на своих осях,

происходящее в одном направлении и почти в одной плоскости с их движением по

орбитам, 4) незначительную эксцентричность орбит планет и их спутников,

составляющую такую резкую противоположность с большою эксцентричностью

кометных орбит. По его вычислению, вероятность, что эти гармоничные движения

имеют одну общую причину, равняется двумстам тысячам биллионов против

единицы. И заметьте, что эта громадная вероятность указывает на

существование общей причины не в той форме, как ее обыкновенно понимают - в

смысле незримой силы, действующей в качестве "великого художника, но в

смысле незримой силы, действующей путем постепенного развития. Хотя

сторонники обычной гипотезы и могут возразить, что движение планет вокруг

Солнца в одном направлении и приблизительно в одной плоскости было

необходимо для устойчивости всей системы, они не в состоянии объяснить этим

же доводом одинаковость направления в движении этих тел вокруг их осей {Хотя

закон этот неприложим к периферии Солнечной системы, тем не менее он

неприложим только в тех случаях, когда ось вращения вместо того, чтобы быть

почти перпендикулярною к плоскости орбиты, очень мало к ней наклонена, и где

поэтому силы, стремящиеся произвести соответствие движений, не могли в

достаточной степени проявить свое действие.}. Механическое равновесие

нисколько не было бы нарушено, если бы Солнце вовсе не имело вращательного

движения вокруг своей оси или если бы оно вращалось на своей оси в

направлении, противоположном тому, в котором двигаются вокруг него планеты,

или же - в направлении, пересекающем под прямым углом плоскость их орбит. С

равной безопасностью движение Луны вокруг Земли могло бы быть обратно

движению Земли вокруг своей оси; равным образом движение спутников Юпитера

или Сатурна могло бы не согласоваться с направлением, в котором эти планеты

вращаются на своей оси. Но так как ни одна из этих возможностей не имела

места, то это единообразие должно быть рассматриваемо и в настоящем случае,

и во всех других как доказательство подчиненности этих явлений некоторому

общему закону; оно предполагает существование того, что мы называем

естественной причинностью в противоположность произвольному устроению.

Таким образом, гипотеза развития была бы единственной вероятной даже и

при отсутствии всяких указаний на частности этого развития. Но когда

математик, авторитет которого не имеет себе равного, предлагает нам

определенную теорию этого развития, основанную на положительно дознанных

механических законах и объясняющую вполне как эти различные особенности, так

и многие другие, второстепенные, то нам не остается почти никакой

возможности устоять против того умозаключения, что Солнечная система

произошла путем постепенного развития.

Что касается общего содержания теории Лапласа, то вряд ли его нужно

здесь излагать. Популярные астрономические сочинения достаточно ознакомили

большинство читателей с воззрениями Лапласа, что вещество, сгустившееся в

настоящее время в Солнечную систему, составляло некогда обширный

вращающийся, чрезвычайно разреженный сфероид, простиравшийся за пределы

орбиты; что, по мере того как этот сфероид сжимался, скорость его вращения

неизбежно возрастала; что возрастание центробежной силы от времени до

времени препятствовало экваториальному поясу участвовать в дальнейшем

движении сосредоточивавшейся массы, вследствие чего экваториальный пояс

отставал в виде вращающегося кольца; что каждое из этих вращающихся колец,

отделявшихся таким образом периодически, с течением времени разрывалось в

какой-нибудь наиболее слабой точке и, сжимаясь мало-помалу, собиралось во

вращающуюся массу; что и в этой массе, так же как и в первоначальной массе,

из которой она образовалась, скорость вращения возрастала по мере уменьшения

массы в объеме, и там, где центробежная сила была достаточно велика,

отрывались подобным же образом кольца, которые окончательно стягивались во

вращающиеся сфероиды, и что таким образом из этих первичных и вторичных

колец образовались планеты и их спутники, между тем как из центральной массы

образовалось Солнце. Кроме того, известно, что это априористическое

умозаключение вполне согласуется с результатами, добытыми опытом. Д-р Плато

показал, что, когда масса какой-нибудь жидкости ограждена, насколько это

возможно, от влияния внешних сил, она непременно образует отдельные кольца,

как скоро ее заставят вращаться с надлежащей быстротой, и что кольца эти

образуют сфероиды, которые будут вращаться на своих осях в том же

направлении, как и центральная масса. Таким образом, как скоро дана

первобытная туманная масса, которая, приобретая вышесказанным путем

вращательное движение, сосредоточивается под конец в обширный сфероид

воздухообразного вещества, вращающийся вокруг своей оси, - все остальное

объясняется механическими законами. Генезис Солнечной системы, выказывающей

движения, подобные тем, которые мы наблюдаем в нашей, может быть предсказан,

и умозаключение, на котором основано это предсказание, подтверждается опытом

{Правда, не все положения Лапласа, в том виде, в каком он изложил их, изъяты

от возражений. Один астроном, авторитет которого стоит чрезвычайно высоко и

которому я очень обязан за некоторые критические замечания, сделанные им по

поводу настоящей статьи, принимает за "гораздо более вероятное", что "кольцо

туманного вещества, вместо того чтобы разорваться в одной какой-нибудь точке

и стягиваться в одну массу, распадется на несколько масс" Этот возможный

исход, действительно, кажется правдоподобнее. Но, допустив даже, что кольцо

туманного вещества распадется на несколько масс, все же можно возразить, что

так как надо принять вероятность в размерах отношения бесконечности к

единице против того предположения, чтобы эти массы вышли одинаковой величины

и находились друг от друга на одинаковом расстоянии, то они могут остаться

равномерно распределенными вдоль своей орбиты, эта кольцеобразная цепь

газообразных масс должна распасться на несколько групп, эти группы, при

некоторых обстоятельствах, сольются в более крупные группы, и окончательным

результатом будет образование одной массы. Я обратился с этим вопросом к

одному астроному, авторитет которого едва ли уступает авторитету того, о

котором было говорено выше, и он согласился со мною, что процесс, вероятно,

совершится таким образом.}.

Но посмотрим теперь, не объясняются ли таким же образом, кроме этих

наиболее выдающихся особенностей Солнечной системы, и другие,

второстепенные. Начнем с соотношения между плоскостями планетных орбит и

плоскостью солнечного экватора Если бы в то время, когда сфероид туманного

вещества простирался за пределы орбиты Нептуна, все его части вращались в

совершенно одинаковой плоскости или, вернее, в параллельных плоскостях; если

бы все его части имели одну и ту же ось, то плоскости последовательных колец

совпадали бы одна с другою и с плоскостью солнечного вращения. Но достаточно

припомнить ранние периоды сгущения туманных масс, чтобы понять, что такого

рода полное единообразие движения не могло существовать. Хлопья, которые,

как мы уже говорили, оседали из неправильной, далеко рассеянной в

пространстве туманной массы и со всевозможных точек ее устремились к общему

своему центру тяжести, должны были двигаться не в одной плоскости, но по

бесчисленному множеству плоскостей, пересекающих одна другую под

всевозможными углами. Постепенное установление того вращательного движения,

которое, как мы теперь видим, указывало на спиральные туманности, есть

постепенное приближение к движению в одной плоскости. Но эта плоскость может

определиться лишь с течением времени. Те хлопья, которые вращаются не в этой

плоскости, но вступают в соединяющую массу под различными углами, будут

стремиться совершать свое вращение вокруг своего центра, каждый в своей

плоскости, и лишь с течением времени их движения будут отчасти уничтожены

противоположными движениями, отчасти же сольются с общим движением. В

особенности долго будут удерживать свое более или менее независимое

направление те части вращающейся массы, которые находятся на самой окраине

ее. Вот почему всего вероятнее, что плоскости колец, отделившихся прежде

других, будут значительно разниться от средней плоскости всей массы, между

тем как плоскости тех колец, которые отделились позже, будут разниться от

нее менее. И тут опять-таки вывод в значительной степени совпадает с

наблюдением. Хотя изменение и не представляет совершенной правильности, все

же мы видим, что средним числом наклон уменьшается по мере приближения к

Солнцу. И это все, что мы можем ожидать Так как части туманного сфероида

должны были получиться с различными наклонами, то его слой должен был иметь

плоскости вращения, уклоняющиеся от средней плоскости, в степени не всегда

пропорциональной их расстоянию от центра.

Посмотрим теперь движение планет вокруг их осей. Лаплас приводил в

числе прочих доказательств, говорящих за существование общей генетической

причины, тот факт, что планеты вращаются на своих осях в том же направлении,

в котором они движутся вокруг Солнца, и что оси их приблизительно

перпендикулярны к их орбитам. Позднее было открыто, что Уран составляет

исключение из общего правила, и еще позднее оказалось, что подобное же

исключение составляет Нептун; так, по крайней мере, мы вправе думать, судя

по движению спутников этих двух планет. Эта аномалия бросала, как полагали,

сильную тень сомнения на умозрения Лапласа; с первого взгляда оно,

действительно, так и есть. Но достаточно, кажется, некоторого размышления,

чтобы убедиться, что аномалия эта вовсе не составляет неразрешимой загадки.

Лаплас просто зашел слишком далеко, выставив несомненным результатом

генезиса туманных масс то, что в некоторых случаях представляется не более

как вероятным его результатом. Причину, определяющую направление вращения,

он видит в большей абсолютной скорости внешней части отделившегося кольца.

Но при известных условиях эта разница в скорости может быть незначительна,

если еще вообще она существует. Если масса туманного вещества,

приближающаяся спирально к центральному сфероиду и в конце концов

присоединяющаяся к нему по касательной, состоит из частей, имеющих

одинаковую абсолютную скорость, то, когда она соединится с экваториальной

окружностью сфероида и будет двигаться вместе с нею, ее наружные части

приобретут меньшую угловую скорость, чем внутренние. Отсюда следует, что

если при одинаковой угловой скорости наружных и внутренних частей

отделившегося кольца является стремление к вращению вокруг оси в том же

направлении, как по орбите, то можно заключить, что при меньшей угловой

скорости наружных частей кольца, чем внутренних его частей, результатом

явится стремление к вращению в направлении обратном. Другое весьма важное

обстоятельство составляет форма сечения кольца; форма эта в каждом отдельном

случае должна была быть более или менее различна. Чтобы пояснить это,

необходимо прибегнуть к примеру. Вообразим себе апельсин, причем точки, где

апельсин примыкал к стеблю и к чашечке, будут изображать полюсы. Вырежем из

корки вокруг линии экватора полоску. Эта полоска, если ее положить на стол

так, чтобы концы ее сходились, образует кольцо, похожее на обруч бочонка,

кольцо, толщина которого по направлению его диаметра весьма незначительна,

но ширина которого в направлении, перпендикулярном к его диаметру, довольно

значительна. Предположим теперь, что вместо апельсина, который представляет

сфероид, очень мало сплющенный, мы возьмем более сплющенный сфероид, имеющий

форму не слишком выпуклого, чечевицеобразного стекла. Если с краев или с

экватора этого чечевицеобразного стекла мы отрежем небольшое кольцо, это

кольцо будет разниться от предыдущего в том отношении, что наибольшая

толщина его будет приходиться по направлению его диаметра, а не в линии,

пересекающей его диаметр под прямым углом: это будет кольцо, несколько

приближающееся к форме диска, только гораздо более тонкое. Итак, смотря по

степени приплюснутости вращающегося сфероида, отделившееся кольцо может

иметь или форму обруча, или форму диска. При этом следует принять в

соображение еще один факт. В значительно приплюснутом или чечевицеобразном

сфероиде форма кольца может быть различна, смотря по его величине. Очень

тонкое кольцо, такое, которое захватило только самый верхний слой

экваториальной поверхности, будет иметь форму обруча, между тем как более

массивное кольцо, захватившее более удобоизмеримую часть диаметра сфероида,

примет форму диска. Таким образом, смотря по степени сплющенности сфероида и

по объему отделившегося кольца, наибольшая толщина этого кольца будет

приходиться или в направлении его плоскости, или по линии, перпендикулярной

к его плоскости. Но обстоятельство это должно иметь сильное влияние на

вращение планеты, образующейся впоследствии из кольца. В туманном кольце,

имеющем вполне обручеобразную форму, разница между скоростями движения

внутренней и внешней поверхности должна быть очень незначительна. И такое

кольцо, собравшись в массу, наибольший диаметр которой пересекает под прямым

углом плоскость ее орбиты, придаст почти наверно этой массе преобладающее

стремление вращаться в направлении, пересекающем плоскость орбиты под прямым

углом. Там, где кольцо имеет не вполне обручеобразную форму и где,

следовательно, различие между скоростью вращения внутренних и внешних слоев

значительнее, там должны оказывать влияние два противоположных стремления:

одно - побуждающее массу вращаться к плоскости орбиты, другое - побуждающее

ее вращаться в направлении, перпендикулярном к этой плоскости; вследствие

чего плоскость вращения примет некоторое среднее положение. Наконец, если

туманное кольцо имеет резко выраженную дискообразную форму и вследствие

этого сливается в массу, наибольшие размеры которой совпадают с плоскостью

орбиты, оба эти стремления соединятся, чтобы вызвать вращение в этой

плоскости.

Справляясь с фактами, мы видим, что они, насколько наши сведения

позволяют нам судить, вполне согласуются с этим воззрением. Судя по

громадной величине орбиты Урана и сравнительной незначительности его массы,

мы можем заключить, что кольцо, из которого он образовался, было

сравнительно тонкое и потому долженствовало иметь обручеобразную форму, в

особенности если туманная масса была в то время менее приплюснута, чем

впоследствии. Отсюда возникли: плоскость вращения, почти перпендикулярная к

орбите планеты, и направление вращения, не выказывающее никакого соотношения

к движению планеты по ее орбите. Масса Сатурна в семь раз больше массы

Урана, диаметр же его орбиты составляет менее чем половину диаметра орбиты

последнего; из этого следует, что генетическое кольцо Сатурна, имея

окружность, меньшую половины окружности кольца Урана, и толщину в

вертикальном направлении, меньшую половины толщины его, так как сфероид,

наверное, был в то время столь же приплюснут, как и теперь, а быть может, и

больше, должно было быть значительно шире; следовательно, форма кольца

Сатурна должна была менее подходить к форме обруча и более приближаться к

форме диска; несмотря на разницу в плотности, оно должно было быть, по

крайней мере, вдвое или втрое шире по направлению своей плоскости.

Вследствие этого вращение Сатурна на его оси происходит в одном направлении

с его движением вокруг Солнца и в плоскости, уклоняющейся только на тридцать

градусов от плоскости его орбиты. Вследствие тех же причин генетическое

кольцо Юпитера, масса которого в три с половиной раза больше массы Сатурна,

а орбита почти наполовину меньше, должно было быть еще шире - совершенно

дискообразно, могли бы мы сказать. Вследствие этого и образовалась планета,

плоскость вращения которой отклоняется от плоскости ее орбиты немногим

больше чем на три градуса. Далее, рассматривая сравнительно ничтожные

размеры Марса, Земли, Венеры и Меркурия, мы должны принять, что кольца их

были очень тонки, так как постепенного уменьшения окружностей этих колец

недостаточно, чтобы объяснить малые размеры образовавшихся из них масс;

итак, форма этих колец должна была снова подходить к обручеобразной; вот

почему плоскости их вращения снова отклоняются в более или менее

значительной степени от плоскостей их орбит. Принимая в соображение

возраставшую сплюснутость первоначального сфероида в последовательные

периоды его сгущения и различные размеры отделявшихся колец, мы полагаем,

что вращательные движения различных планет вокруг их осей не противоречат

нашей гипотезе, но, наоборот, подтверждают ее.

Этим способом объясняются не только различные направления, но и

различные скорости вращения. Казалось бы, всего естественнее, что крупные

планеты будут вращаться на своих осях медленнее, чем мелкие; это побуждает

ожидать наблюдения, делаемые нами на Земле над большими и маленькими телами.

А между тем одно из следствий гипотезы туманных масс, особенно если станем

развивать ее как выше, состоит в том, что крупные планеты будут вращаться

быстро, мелкие же медленно; в действительности оно так и оказывается. При

равенстве других обстоятельств сгущающаяся туманная масса, которая далеко

рассеяна в пространстве и внешние части которой, следовательно, должны

стремиться к общему центру тяжести издалека, приобретет во время этого

процесса сгущения значительную скорость вращения на своей оси; малая же

масса - наоборот. Еще заметнее будет эта разница там, где форма

генетического кольца способствует, со своей, стороны ускорению вращения. При

равенстве остальных условий генетическое кольцо, наибольшая ширина которого

направлена по его плоскости, образует более быстро вращающуюся массу, чем

такое кольцо, наибольшая ширина которого приходится под прямым углом с его

плоскостью; если же кольцо и относительно и абсолютно широко, то вращение

будет чрезвычайно быстро. Эти условия, как мы видели, представлял Юпитер;

вот почему Юпитер обращается вокруг своей оси менее чем за десять часов.

Сатурн, условия которого, как было объяснено выше, менее благоприятствовали

быстрому вращению, употребляет на него десять с половиной часов. Наконец,

Марс, Земля, Венера и Меркурий, кольца которых долженствовали быть очень

тонки, употребляют на то же более чем двойное время, причем наименьшие имеют

продолжительнейший период вращения.

От планет перейдем теперь к их спутникам. Здесь, не говоря уже о тех

наиболее выдающихся фактах, на которые обыкновенно указывают, именно: о том,

что они двигаются вокруг своих планет в том же направлении, в котором

последние вращаются на своих осях, в плоскостях, незначительно отклоняющихся

от плоскостей их экваторов, и почти по круговым орбитам, - мы встречаем и

несколько других многознаменательных фактов, которые никак нельзя оставить

без внимания.

К последним принадлежит, между прочим, тот факт, что в каждой группе

спутников повторяются в малом виде отношения планет к Солнцу как в

вышесказанном отношении, так и в порядке, в котором тела различных величин

следуют одно за другим. Начиная от окраины Солнечной системы и переходя к ее

центру, мы видим, что она представляет нам четыре большие внешние планеты и

четыре внутренние сравнительно малой величины. Подобную же противоположность

встречаем мы и между внешними и внутренними спутниками каждой планеты. Между

четырьмя спутниками Юпитера это соотношение соблюдается, насколько то

допускает малочисленность спутников: наибольшие размеры представляют два

внешних спутника, наименьшие же - два внутренних. По новейшим наблюдениям,

сделанным Ласселлом, то же самое применяется и к четырем спутникам Урана.

Что касается Сатурна, вокруг которого вращается восемь планет второго

разряда, то тут сходство становится еще разительнее как в распределении, так

и в численном отношении: три внешних спутника велики, внутренние же малы;

кроме того, здесь гораздо резче высказывается разница между наибольшим

спутником, который величиною почти равняется Марсу, и наименьшим, который с

трудом можно рассмотреть даже с помощью самых сильных телескопов. И тут еще

аналогия не кончается. Подобно тому как в планетах, идя от окружности к

центру, мы замечаем сначала постепенное увеличение объема, начиная с Нептуна

и Урана, которые не слишком разнятся в величине, переходя к Сатурну, который

гораздо больше, и кончая Юпитером, который представляет наибольшую величину,

- так и между восемью спутниками Сатурна. Всех крупнее не тот, который лежит

всего ближе к окраине, а, отступя от окраины, третий; точно так же из

четырех спутников Юпитера наиболее крупный есть, идя из центра,

предпоследний. Эти аналогии остаются необъяснимы с помощью теории конечных

причин. Если бы действительно целью этих тел было освещать планету, которой

они сопутствуют, то было бы гораздо целесообразнее, чтобы самое крупное тело

было в то же время и ближайшее; при настоящем же их положении эти крупные

тела, по причине своей отдаленности, меньше приносят пользы, чем самые

мелкие. С другой стороны, эти самые аналогии служат новым подтверждением

гипотезы туманных масс. Они указывают на действие общей физической причины;

они заставляют предполагать генетический закон, действующий равно как в

главной системе, так и во второстепенных.

Еще поучительнее оказывается распределение спутников, их отсутствие в

некоторых случаях, их присутствие в других, их большая или меньшая

численность. Доводом, предполагающим элемент преднамеренности в мироздании,

этого распределения объяснить нельзя. Допустим, что планеты, более близкие к

Солнцу, чем мы, не нуждаются в лунах (хотя, принимая в соображение, что ночи

их столь же темны, как и наши, и даже, сравнительно с их яркими днями,

темнее наших, казалось бы, что и им луны нужны не менее нашего), - допустив

это, говорим мы, все же как объяснить тот факт, что Уран имеет наполовину

меньше спутников, чем Сатурн, несмотря на то что отстоит он от Солнца вдвое

дальше? Между тем как обычное воззрение оказывается здесь несостоятельным,

гипотеза туманных масс доставляет нам объяснение. Она положительно дает нам

возможность предсказывать, в каких случаях спутники должны находиться в

изобилии и в каких их вовсе не должно быть. Умозаключение состоит в

следующем.

Во вращающемся туманном сфероиде, который сгущается в планету,

действуют два противоположных механических стремления - центростремительное

и центробежное. Между тем как сила тяготения привлекает атомы сфероида друг

к другу, сила, направленная по касательной, распадается на две части, из

которых одна противодействует тяготению. Отношение этой центробежной силы к

тяготению изменяется, при равенстве остальных условий, пропорционально

квадрату скорости. Вследствие этого сосредоточению вращающегося туманного

сфероида будет более или менее сильно противодействовать центробежное

стремление частиц, составляющих этот сфероид, смотря по тому, велика или

мала скорость вращения; противодействие в равных сфероидах увеличивается

вчетверо там, где вращение ускоряется вдвое, в девять раз - там, где

вращение ускоряется втрое, и т. д. Но отделение кольца от планетообразного

туманного тела предполагает, что в экваториальном поясе этого тела

центробежная сила, вызываемая процессом сосредоточения, стала так велика,

что уравновешивает тяготение. Из этого довольно очевидно, что отделение

колец должно происходить всего чаще от тех масс, в которых центробежная сила

имеет наибольшее отношение к величине тяготения. Хотя мы и не имеем

возможности вычислить отношение этих величин в генетическом сфероиде, из

которого образовалась каждая планета, но мы можем вычислить, где каждая из

них была наибольшая и где наименьшая. Совершенно справедливо, что нынешнее

отношение центробежной силы к тяготению на экваторе каждой планеты сильно

разнится от того, которое существовало в ранние периоды сосредоточения;

справедливо и то, что эта перемена отношения, обусловливаемая тем

обстоятельством, насколько каждая планета уменьшилась в объеме, ни разу в

двух случаях не была одинакова: но тем не менее мы вправе заключить, что

там, где это отношение больше в настоящее время, она была наибольшей с

самого начала. Приблизительным мерилом стремления, существовавшего в той или

другой планете, к образованию спутников может служить нынешнее отношение

сосредоточивающей силы к силе, противодействующей сосредоточению.

Сделав нужные вычисления, мы найдем замечательное совпадение с нашим

выводом. В таблице I показано, какую дробь центростремительной силы

представляет в каждом отдельном случае сила центробежная и каково отношение

этой дроби к числу спутников { Вышеприведенная сравнительная таблица, слегка

в большинстве случаев и сильно в одном, отличается от таблицы, помещенной в

этом опыте в 1858 г. Тогда таблица была такова:


Меркурий Венера Земля Марс Юпитер Сатурн Уран

1/362 1/282 1/289 1/326 1/14 1/6,2 1/9

1 4 8 4(или 6

спутник спутника спутни- соглас-

ков и три но Гер-

кольца шелю)


Эти вычисления были сделаны, когда расстояние до Солнца еще

определялось в девяносто пять миллионов миль. Само собой разумеется, что

позже установленная меньшая величина этого расстояния повлекла за собою

изменения в факторах, входивших в вычисления, а следовательно, повлияла и на

результаты вычисления, и хотя было невероятно, что установленные отношения

изменятся значительно, тем не менее необходимо было сделать вычисления

новые. Линн любезно взял на себя этот труд, и вышеприведенные цифры даны им.

Относительно Марса в моем вычислении вкралась большая ошибка вследствие

того, что я принял в расчет заявление Араго о плотности Марса (0,95),

которая у него оказывается приблизительно вдвое больше, чем следует. Тут

можно упомянуть об одном интересном инциденте. Когда в 1877 г, было сделано

открытие, что Марс имеет двух спутников, хотя по моей гипотезе казалось, что

у него не должно быть ни одного, то вера моя в нее была сильно поколеблена,

с тех пор я по временам размышлял о том, нельзя ли этот факт каким-либо

образом согласовать с гипотезой. Но теперь доказательство, представленное

Линном и состоящее в том, что в моем вычислении был неверный фактор,

уничтожает затруднение, даже больше, - возражение изменяет в подтверждение.

Выходит теперь, что, согласно гипотезе, у Марса должны быть спутники и даже

что их должно быть числом между 1 и 4.}.
ТАБЛИЦА I
Меркурий Венера Земля Марс Юпитер Сатурн Уран

1/360 1/253 1/289 1/l27 1/11,4 1/6,4 1/10,9

1 2 4 8 4

спут- спут- спут- спут- спут-

ник ника ника ников ника

и три


кольца
Таким образом, принимая мерилом сравнения Землю с ее Луною, мы видим,

что Меркурий, в котором центробежная сила сравнительно меньше, вовсе не

имеет спутников Марс, в котором она сравнительно больше, имеет двух

спутников Юпитер, в котором центробежная сила гораздо значительнее, имеет их

четыре. Уран, в котором она еще больше, имеет их четыре наверное и,

вероятно, более четырех. Сатурн, в котором центробежная сила достигает

наибольших размеров, равняясь почти одной шестой притяжения, имеет, если

считать его три кольца, всего одиннадцать связанных с ним тел. Единственный

пример неполного совпадения нашей теории с наблюдением представляет Венера.

Здесь, по-видимому, центробежная сила сравнительно несколько больше, чем для

Земли. Следовательно, по нашей гипотезе, Венера должна была бы иметь

спутника. Не придавая особенной веры открытия спутника Венеры (о чем в

разное время было заявлено пятью наблюдателями), тем не менее можно принять

во внимание, что как спутники Марса оставались незамеченными до 1877 г, так

и спутник Венеры мог быть не замечен до настоящего времени. Относясь к этому

факту как к возможному, но невероятному, считаем более важным то

соображение, что период вращения Венеры на своей оси не вполне точно

определен и что вычисленная несколько меньшая угловая скорость ее экватора

дала бы результат, соответствующий гипотезе. Далее, заметим, что нельзя

ожидать вполне соответствия точного, можно лишь ожидать соответствия общего,

так как едва ли можно предположить, что процесс сгущения каждой планеты из

туманного вещества происходит абсолютно одикаково: угловые скорости верхних

слоев туманного вещества, вероятно, в разной степени различались одна от

другой, а подобное различие должно было влиять на стремление к образованию

спутников. Но, не придавая особенного значения этим возможным объяснениям

несогласия, можно считать, что то согласование между выводом и фактом, какое

мы встречаем в стольких планетах, сильно поддерживает гипотезу туманных

масс.


Нам остается еще упомянуть о некоторых особенностях спутников,

наводящих на весьма важные догадки. Одна из этих особенностей состоит в

совпадении между периодом обращения спутника вокруг своей орбиты и периодом

его обращения на своей оси. С точки зрения полезности для нас остается

необъяснимым, почему бы Луна должна была употреблять на обращение вокруг

своей оси ровно столько же времени, сколько ей нужно для обращения вокруг


Земли; для нас более быстрое вращение Луны вокруг ее оси было бы совершенно

одинаково удобно; для обитателей Луны, если таковые существуют, оно было бы

гораздо удобнее. Что же касается другого предположения, что это совпадение

произошло случайно, то, как замечает Лаплас, вероятность против подобного

рода случайности равняется отношению бесконечности к единице. Но гипотеза

туманных масс дает нам ключ к разъяснению этого обстоятельства, которого мы

не можем объяснить ни преднамеренностью, ни случайностью. В своем "Изложении

системы мира" Лаплас рядом умозаключений, слишком сложных, чтобы повторять

их здесь, доказывает, что при некоторых обстоятельствах такого рода

соотношение движений и должно было по всем вероятностям установиться само

собой.

Между спутниками Юпитера, которые, каждый со своей стороны, выказывают



те же синхронические движения, мы встречаем еще более замечательное

соотношение. "Если среднюю угловую скорость первого спутника придадим к

удвоенной средней угловой скорости третьего, то сумма будет равняться

утроенной средней угловой скорости второго", а "из этого следует, что как

скоро даны положения двух любых спутников, мы можем отыскать положение

третьего." И в этом, как выше, не представляется никакой для нас понятной

пользы. Нельзя также и тут предположить, чтобы это соотношение было

случайное; вероятность против этого представляет отношение бесконечности к

единице. И по Лапласу, вопрос опять-таки разрешается с помощью гипотезы

туманных масс. Неужели факты эти не многознаменательны?

Но самый многознаменательный факт представляют кольца Сатурна. Они, как

замечает Лаплас, служат наличными свидетелями того генетического процесса,

который он предполагает. Тут мы имеем сохранившуюся на постоянные времена

одну из форм, через которые каждая планета и каждый спутник должны были в

свое время пройти, и движения этих тел именно таковы, каковы они и должны

быть по нашей гипотезе. "Продолжительность вращения планеты, - говорит

Лаплас, - должна, по этой гипотезе, быть меньше продолжительности вращения

ближайшего тела, обращающегося вокруг нее." И затем он указывает на тот

факт, что период времени, употребляемый Сатурном на обращение на своей оси,

относится ко времени, употребляемому его кольцами, как 427 к 438 - разница,

которой и следовало ожидать {После напечатания этой статьи открытие у Марса

двух спутников, вращающихся вокруг него в периоды более короткие, чем период

вращения самого Марса вокруг своей оси, показало, что вывод, на котором

здесь настаивает Лаплас, имеет лишь общий, а не абсолютный характер. Если бы

предположение, что все части сосредоточивающегося туманного сфероида

вращаются с одинаковою угловою скоростью, было необходимо, то исключение из

этого правила казалось бы необъяснимым; но если, как предполагалось в

предыдущем отделе, из процесса образования туманного сфероида вытекает, что

его наружные слои будут вращаться вокруг общей оси с большей угловой

скоростью, чем внутренние, то объяснение возможно. Хотя в ранние стадии

концентрации, когда туманное вещество, и особенно его периферические части,

очень разрежены, действие трения жидкости будет слишком незначительно для

того, чтобы сильно изменить то различие угловой скорости, какое существует,

тем не менее когда концентрация Солнца достигла своей последней стадии и

вещество переходит из газообразного в жидкое и твердое состояние и когда

увлекающие токи (concvection currents) стали общими для всей массы (чего,

вероятно, не бывает вначале), то угловая скорость периферической части

постепенно сделается одинаковой с угловой скоростью внутренних частей. Тогда

становится понятным, почему у Марса периферическая часть, более и более

оттянутая назад внутреннею массою, утеряла часть своей скорости в промежуток

времени между образованием самого отдаленного спутника и достижением своей

окончательной формы.}.

Относительно колец Сатурна можно еще заметить, что место, где находятся

кольца, имеет немалое значение. Кольца, отделившиеся в ранние периоды

процесса концентрации вещества и состоящие из вещества газообразного,

имеющего весьма слабое сцепление, не могут обладать большой способностью

сопротивления силам разрывающим, которые вытекают из неполного равновесия;

поэтому кольца превращаются в спутников. Мы можем ожидать, что кольцо, более

плотное, твердое, капельножидкое или состоящее из небольших раздельных масс

(каковы кольца Сатурна, как это теперь известно), может образоваться лишь

близ тела планеты, когда она достигла такой степени концентрации, что ее

экваториальные части заключают в себе вещества, способные легко перейти в

капельножидкое и наконец в твердое состояние. Но и тогда кольцо может

образоваться лишь при известных условиях. При быстровозрастающем перевесе,

который притягательная сила приобретает в последние стадии концентрации,

центробежная сила не может, при обыкновенных условиях, вызвать отделение

колец, когда масса уже сделалась плотной. Только там, где центробежная сила

была всегда очень велика и остается значительною до конца, как, например,

это мы видим в Сатурне, можно ожидать образование колец плотных.

Итак, мы видим, что кроме тех наиболее выдающихся особенностей

Солнечной системы, которые первые навели на мысль о постепенном ее развитии,

есть еще много второстепенных особенностей, указывающих в том же

направлении. Если бы даже не было других доказательств, одни эти особенности

механического устройства в их целости были бы уже достаточны для

установления гипотезы туманных масс.

Но от механического устройства Солнечной системы перейдем теперь к

физическим ее особенностям и посмотрим прежде всего, какие выводы можно

сделать из сравнения плотностей составляющих ее тел.

Факт, что, вообще говоря, более плотные планеты суть ближайшие к

Солнцу, рассматривается многими как одно из многочисленных указаний,

подтверждающих происхождение Солнечной системы из туманного вещества.

Допуская по праву, что крайние части вращающегося туманного сфероида в

ранние периоды сосредоточения должны быть сравнительно разрежены и что

увеличение плотности, происходящее во всей массе по мере того, как она

сжимается, простирается и на крайние части массы, так же как и на остальные,

сторонники этого мнения утверждают, что кольца, отделяющиеся одно за другим,

должны становиться все плотнее и плотнее и образовывать планеты, имеющие все

большую и большую плотность. Но, не касаясь уже других возражений против

этого объяснения, оно оказывается совершенно недостаточным для истолкования

фактов. Если принять за единицу плотность Земли, плотности прочих тел будут:


Нептун Уран Сатурн Юпитер Марс Земля Венера Меркурий Солнце

0,17 0,25 0,11 0,23 0,45 1,00 0,92 1,26 0,25


Этот ряд представляет два, по-видимому, непреодолимых затруднения.

Во-первых, последовательность чисел дает перерывы. Нептун имеет одинаковую

плотность с Сатурном, чему, по предложенной гипотезе, не надлежало бы быть.

Уран плотнее Юпитера, чего не должно было бы быть. Уран плотнее Сатурна, и

Земля плотнее Венеры, факты эти не только не поддерживают вышеприведенного

объяснения, но прямо противоречат ему. Второе возражение, еще более

очевидным образом подрывающее это воззрение, состоит в малой плотности

Солнца Если в тот период, когда Солнце распространялось до орбиты Меркурия,

степень сгущения в нем частиц была такова, что отделившееся от него кольцо

образовало планету, плотность которой равняется плотности железа, то само

Солнце, когда оно уже окончательно сосредоточилось, должно иметь плотность,

значительно превышающую плотность железа, а между тем его плотность лишь

немногим превышает плотность воды. Вместо того чтобы быть гораздо плотнее

ближайшей планеты, плотность Солнца составляет одну пятую плотности этой

планеты.

Но из того, что эти аномалии опровергают положение, будто относительные

плотности планет служат прямым указанием на степень сгущения туманного

вещества, отнюдь не следует, чтобы они опровергали самый процесс.

Различие плотностей в телах Солнечной системы может обусловливаться

несколькими возможными причинами: 1) различиями между планетами в отношении

элементарных веществ, составляющих их, или различиями в пропорциях таких

элементарных веществ, если они в планетах однородны; 2) различиями в

количестве вещества, так как при одинаковости других условий взаимное

притяжение молекул уже должно делать большую массу более плотной, чем

небольшую; 3) различиями в температуре, потому что при одинаковых других

условиях те тела, которые имеют более высокую температуру, будут иметь

меньшую плотность; 4) различиями физического строения: смотря по тому,

газообразны, жидки или тверды тела; или, иначе, различиями в относительном

количестве твердого, жидкого и газообразного вещества, которое они в себе

содержат.

Совершенно возможно и даже вероятно, что действуют все эти причины и

что они принимают разнообразное участие в произведении различных

результатов. Но на пути к определенным выводам встречаются затруднения. Тем

не менее если мы обратимся к гипотезе генезиса туманностей, то получим хоть

некоторое объяснение.

В охлаждении небесных тел участвуют несколько факторов. Примером

первого и самого простого из них служит любой очаг, где мы замечаем, как

быстро чернеют крошечные угольки, падающие в золу, в сравнении с большими

кусками угля, долго остающимися в раскаленном виде. Этот фактор заключается

в отношении между увеличением поверхности и увеличением объема: поверхности

в подобных телах увеличиваются пропорционально квадратам их радиусов, тогда

как объемы увеличиваются пропорционально кубам радиусов. Так, сравнивая

Землю с Юпитером, диаметр которого приблизительно в 11 раз больше диаметра

Земли, мы видим, что поверхность его в 125 раз больше поверхности Земли,

тогда как объем его в 1 390 раз больше. Даже если мы предположим, что

температура и плотность одинаковы, и примем по внимание лишь тот факт, что

через данную площадь поверхности должно остыть в одном случае в 11 раз

большее количество вещества, чем в другом, то получим громадную разницу во

времени, какое потребовалось бы на сгущение одной планеты сравнительно с

другой. Но есть еще второй фактор, в силу которого разница получилась бы еще

более значительная, чем та, какая происходит в силу таких геометрических

отношений. Выделение теплоты из охлаждающейся массы происходит посредством

проводимости, или посредством перемещения (convectoin), или же посредством

того и другого вместе. В твердых телах оно происходит исключительно

посредством проводимости; в жидких и газообразных главную роль играет

перемещение или смешение (convection) - посредством циркулирующих токов,

которые постоянно перемещают горячие и холодные части. Чем больше размеры

еще не сгустившихся сфероидов, газообразных, или капельножидких, или

смешанных, тем больше является препятствий к охлаждению вследствие большего

расстояния, какое должны пройти циркулирующие токи. Конечно, отношение это

сложное: скорость токов неодинакова. Тем не менее очевидно, что в шаре,

диаметр которого в 11 раз больше, перемещение вещества от центра к

поверхности и обратно от поверхности к центру потребует гораздо больше

времени, хотя бы движение не испытало задержки. Но движение его в тех

случаях, которые мы рассматриваем, сильно задерживается. Во вращающемся

вокруг своей оси сфероиде оказывают свое действие силы, замедляющие его и

растущие со скоростью вращения. В таком сфероиде различные части вещества

(предполагая одинаковую угловую скорость в их вращении вокруг своей оси, к

чему они будут все больше и больше стремиться по мере уплотнения) должны

различаться по своей абсолютной скорости в зависимости от их расстояний от

оси, причем циркулирующие токи должны постоянно изменять это расстояние,

вследствие чего непременно или уменьшается, или увеличивается количество

движения в каждой частице. При прохождении через капельножидкую среду каждая

частица благодаря трению теряет силу, то увеличивая свое движение, то

замедляя его. Отсюда является то, что, когда больший сфероид имеет также и

большую скорость вращения, относительная медленность циркулирующих токов и

вытекающее отсюда замедление охлаждения должны быть гораздо больше, чем те,

какие можно ожидать вследствие того добавочного расстояния, которое должно

быть пройдено каждой частью.

Теперь обратим внимание на соответствие между выводами и фактами.

Во-первых, если мы сравним группу больших планет (Юпитер, Сатурн и Уран) с

группой малых планет (Марс, Земля, Венера и Меркурий), то увидим, что малая

плотность идет рука об руку с большим размером и большой скоростью вращения

и большая плотность идет рука об руку с малым размером и с малой скоростью

вращения. Во-вторых, это отношение становится еще более ясным, если мы

сравним крайние примеры - Сатурн и Меркурий. Частная противоположность этих

двух планет, подобно общей противоположности групп, указывает на ту истину,

что малая плотность, подобно стремлению к образованию спутников, связана с

отношением между центробежной силой и силой тяжести, так как у Сатурна, с

его многочисленными спутниками и меньшей плотностью, центробежная сила на

экваторе равна приблизительно 1/6 силы тяжести, тогда как у Меркурия, не

имеющего спутников, при наибольшей плотности центробежная сила равна лишь

1/360 силы тяжести.

Тем не менее существуют известные факторы, которые, влияя

противоположным образом, видоизменяют и усложняют эти действия. При

одинаковости других условий взаимное тяготение между частями в большой массе

разовьет большее количество теплоты, чем это произошло бы в меньшей массе. А

получившееся от этого различие в температуре будет содействовать более

быстрому выделению теплоты. К этому следует прибавить большую скорость

циркулирующих токов, какую вызовут более интенсивные силы, действующие в

сфероидах большего размера, - противоположность, которая становится еще

значительнее вследствие относительно меньшей задержки от трения, какой

подвержены более обильные токи. В этих-то причинах, а также и в причинах,

указанных раньше, мы и можем искать вероятное объяснение того факта, который

иначе представлял бы аномалию, - факт этот заключается в том, что, хотя

масса Солнца в тысячу раз больше массы Юпитера, тем не менее она достигла

такой же степени уплотнения (концентрации), потому что сила притяжения

Солнца, которая на его поверхности приблизительно в десять раз больше, чем

сила тяжести на поверхности Юпитера, должна подвергать его центральные части

относительно очень интенсивному давлению, вызывая во время сокращения

относительно быстрый генезис теплоты. Следует еще заметить, что, хотя

циркулирующие токи в Солнце должны пройти гораздо большие расстояния, тем не

менее его вращение относительно так медленно, что угловая скорость его

вещества составляет приблизительно лишь 1/60 угловой скорости Юпитера;

получающееся в результате препятствие для циркулирующих токов незначительно,

и выделение теплоты гораздо меньше задерживается. Здесь можно также

заметить, что в совокупности действий этих факторов можно усмотреть причину

той большей концентрации, которой достиг Юпитер в сравнении с Сатурном, хотя

из этих двух планет Сатурн более раннего происхождения и меньшего размера;

потому что в то время, как сила тяготения в Юпитере больше чем в 2 раза

превосходит силу тяготения в Сатурне, скорость его вращения лишь

незначительно больше, так что сопротивление центробежной силы силе

центростремительной составляет немного более половины.

Но теперь, судя хотя бы поверхностно о влиянии этих отдельных факторов,

действующих одновременно различными путями и в различной степени (некоторые,

способствуя концентрации, другие - противясь ей) достаточно очевидно, что

при одинаковости других условий большие по размеру туманные сфероиды,

употребляя больше времени на остывание, медленнее достигнут высокого

удельного веса и что там, где различие в размере так громадно, как между

большими и малыми планетами, малые могут достигнуть относительно высокого

удельного веса, когда большие достигли лишь низкого удельного веса. Далее

явствует, что такое изменение процесса, какое получается от более быстрого

развития теплоты в больших массах, будет уравновешено там, где большая

скорость вращения сильно препятствует циркулирующим токам.

Следовательно, при подобном объяснении, различный удельный вес планет

может служить дальнейшим доказательством в пользу гипотезы туманных масс.

Увеличение плотности и выделение теплоты - явления, имеющие соотношение

одно к другому, поэтому в предыдущем отделе, трактующем об относительной

плотности небесных тел в связи со сгущением туманных масс, многое было

сказано и относительно сопровождающего эти явления развития и рассеивания

теплоты. Однако совершенно помимо предыдущих суждений и выводов следует

заметить тот факт, что в настоящих температурах небесных тел вообще мы

находим еще добавочное подтверждение гипотезы, и притом весьма существенное.

Потому что если, как выше предположено, теплота должна быть неизбежно

вызвана силою сцепления частиц в рассеянном веществе, то мы должны найти во

всех небесных телах или теперь существующую высокую температуру, или следы

прежде существовавшей. Это мы и находим там и в такой степени, как того

требует гипотеза.

Наблюдения, показывающие, что по мере удаления в глубь Земли от ее

поверхности мы наблюдаем прогрессирующее повышение температуры вместе с

очевидным доказательством, которое представляют нам вулканы, - необходимо

приводят к заключению, что на большой глубине температура чрезвычайно

высокая. Остается ли внутренность Земли до сих пор в расплавленном состоянии

или, как утверждает сэр Уильям Томсон, она уже сделалась твердою, во всяком

случае, все согласны с тем, что жар в ней в высшей степени интенсивен. Кроме

того, установлено, что степень повышения температуры, по мере удаления в

глубь Земли от ее поверхности, именно такова, какую мы нашли бы в массе,

находящейся в состоянии охлаждения неопределенный период времени. Луна также

показывает нам своими неровностями и своими несомненно потухшими вулканами,

что и в ней происходил процесс охлаждения и сокращения подобно тому, какому

подвергалась Земля. Теологических объяснений этим фактам не существует.

Часто повторяющиеся, которые влекут за собою массу смертей, землетрясения и

извержения вулканов, скорее, заставляют предполагать, что было бы лучше,

если бы Земля была сотворена с низкой внутренней температурой. Но если мы

рассмотрим эти факты в связи с гипотезой туманных масс, то увидим, что до

сих пор сохранившийся внутренний жар есть один их выводов из нее. Земля

должна была пройти через газообразное и расплавленное состояние прежде, чем

она сделалась твердою, и должна еще почти бесконечный период времени своим

внутренним жаром свидетельствовать о своем происхождении.

Группа больших планет дает нам замечательное доказательство этого. Выше

приведенный a priori вывод, что большая величина вместе с относительно

высокой пропорцией центробежной силы к силе тяжести должны сильно замедлять

агрегацию и, задерживая образование и рассеивание теплоты, делать процесс

охлаждения медленным, - был в последние годы подтвержден выводами,

сделанными a posteriori, так что в настоящее время астрономы пришли к

заключению, что в своем физическом состоянии большие планеты находятся на

полпути между состоянием Земли и состоянием Солнца. Тот факт, что центр

диска Юпитера вдвое или втрое ярче его окружности, вместе с фактом, что он,

по-видимому, испускает больше света, чем можно объяснить отражением

солнечных лучей, и что в его спектре видна "красная звездная линия", принят

как доказательство того, что он сам светится. Вместе с тем громадные и

быстрые перевороты в его атмосфере, гораздо более значительные, чем те,

какие могли бы быть вызваны получаемым от Солнца жаром, а также образование

пятен, аналогичных с пятнами Солнца и, подобно солнечным пятнам, проявляющих

более высокую степень вращения близ экватора, чем дальше от него, -

заставляют предполагать очень высокую внутреннюю температуру. Так, в

Юпитере, как и в Сатурне, мы находив такие состояния, которые, не допуская

никакого теологического объяснения (потому что состояния эти очевидно

исключают возможность жизни), допускают объяснения, которые дает гипотеза

туманных масс.

Но этим еще не кончаются выводы, которыми снабжает нас температура. Нам

остается упомянуть еще об одном весьма крупном и еще более значительном

факте. Если Солнечная система образовалась через сосредоточение рассеянного

вещества, развивавшего теплоту по мере того, как оно вследствие тяготения

приходило в настоящее свое плотное состояние, то мы имеем некоторые

очевидные следствия для относительных температур полученных тел. При

равенстве остальных условий, масса, образовавшаяся позднее, должна и

остывать позднее; она должна сохранить в течение почти бесконечного времени

большее количество теплоты, чем массы, которые образовались ранее. При

равенстве остальных условий наибольшая масса, вследствие присущей ей большей

агрегационной силы, достигнет высшей температуры, чем другие, и

лучеиспускание в ней будет совершаться деятельнее. При равенстве остальных

условий наибольшая масса, несмотря на достигаемую ею высшую температуру,

будет, благодаря своей относительно малой поверхности, медленнее утрачивать

развивающуюся в ней теплоту. Вот почему, если существует масса, которая не

только образовалась позднее других, но еще в громадной степени превосходит

их в объеме, то масса эта должна достигнуть гораздо большей степени жара,

чем другие, и пребудет в этом состоянии сильного жара долгое время после

того, как остальные остыли. Именно такую массу представляет нам Солнце. Одно

из следствий гипотезы туманных масс состоит в том, что Солнце приобрело свою

настоящую плотную форму в период гораздо позднейший, чем тот, в который

планеты стали определившимися телами. Количество вещества, содержащегося в

Солнце, около пяти миллионов раз превышает количество вещества,

содержащегося в наименьшей планете, и около тысячи раз - количество вещества

в наиболее крупной. И между тем как вследствие громадной силы тяготения

атомов к их общему центру теплота развивалась в нем чрезвычайно деятельно,

удобства для ее рассеивания были сравнительно малы. Вот почему высокая

температура должна была в нем сохраниться и по настоящее время. Таково

состояние центрального тела, являющееся неизбежным выводом из гипотезы

туманных масс, и его-то мы и встречаем в действительности в Солнце. (Хотя

нижеследующий параграф содержит в себе несколько сомнительные предположения,

тем не менее я воспроизвожу его совершенно в таком виде, в каком он появился

в 1858 г.; почему я это делаю, выяснится со временем само собою.)

Быть может, не мешает рассмотреть несколько поближе, каково, по всей

вероятности, должно быть состояние поверхности Солнца. Известно, что вокруг

шара из горячих расплавленных веществ, которые, как предполагают, составляют

видимое тело Солнца (согласно доказательству, приведенному в предыдущем

отделе, который теперь перенесен в "Прибавление", тело Солнца считалось

пустым и наполненным газообразным веществом большой упругости), существует

объемистая атмосфера; об этом равно свидетельствуют как меньший блеск

окраины Солнца, так и явления, представляющиеся во время полного его

затмения. Спрашивается теперь, из чего же должна состоять эта атмосфера? При

температуре, превышающей почти в тысячу раз температуру расплавленного

железа, каковою оказывается по вычислениям температура поверхности Солнца,

большинство известных нам твердых веществ, если не все они, должно прийти в

газообразное состояние; и хотя громадная притягательная сила Солнца должна в

значительной мере сдерживать это стремление принимать форму паров, все же не

подлежит ни малейшему сомнению, что, если тело Солнца состоит из

расплавленных веществ, некоторые из них должны постоянно подвергаться

испарению. Невероятно, чтобы плотные газы, постоянно образующиеся таким

образом, составляли всю атмосферу Солнца. Если мы в праве делать

какие-нибудь выводы, основываясь на гипотезе туманных масс или на аналогиях,

представляемых планетами, то мы должны прийти к тому заключению, что внешняя

часть солнечной атмосферы состоит из так называемых постоянных газов, т. е.

из таких, которые не могут сгущаться в капельную жидкость даже при низкой

температуре. Если мы примем в соображение тот порядок вещей, который должен

был существовать здесь, на Земле, в то время, когда поверхность Земли была в

расплавленном состоянии, то мы увидим, что вокруг расплавленной и до

настоящего времени поверхности Солнца существует, по всей вероятности, слой

плотного воздухообразного вещества, состоящий из сублимированных металлов и

металлических смесей, а над этим слоем другой, состоящий из сравнительно

редкой среды, подобной воздуху. Что же произойдет в этих двух слоях? Если бы

оба они состояли из постоянных газов, то они не могли бы оставаться

отдельными один от другого; подчиняясь известному закону, они образовали бы

при удобных обстоятельствах однообразную смесь. Но это отнюдь не может

случиться, когда нижний слой состоит из веществ, находящихся в газообразном

состоянии лишь при чрезвычайно высокой температуре. Отделяясь от

расплавленной поверхности, поднимаясь, расширяясь и охлаждаясь, они наконец

достигнут такой высоты, за пределами которой они не могут существовать в

форме паров, но должны сгуститься и осесть. Между тем высший слой,

обыкновенно заключающий свое определенное количество этих более плотных

веществ, подобно тому как наш воздух заключает свое определенное количество

воды, и готовый отлагать их при каждом понижении температуры, должен

обыкновенно быть не в состоянии воспринимать в себя еще большее количество

их из нижнего слоя. А потому нижний слой этот должен постоянно оставаться

совершенно отдельным от верхнего {Я собирался выпустить часть

вышеприведенного параграфа, написанного еще до того времени, как

установилось учение о физическом строении Солнца, по причине некоторых

физических затруднений, мешающих приведенным в нем доводам, когда,

просматривая новейшие астрономические сочинения, я нашел, что предлагаемая в

этом параграфе гипотеза относительно строения Солнца имеет сходство с

несколькими гипотезами, предложенными после того Цельнером, файем и Юнгом.

Поэтому я решил оставить его в таком виде, в каком он явился вначале.

Имевшееся в виду сокращение было внушено признанием той истины, что для

того, чтобы вызвать неподвижность в механическом смысле слова, газообразная

внутренность Солнца должна иметь плотность, по крайней мере одинаковую с

плотностью расплавленной оболочки (в центре даже большую плотность), а это,

по-видимому, предполагает более высокий удельный вес, чем тот, какой оно

имеет. Может быть, конечно, что неизвестные элементы, открытые в Солнце

посредством спектрального анализа, суть металлы очень низкого удельного веса

и что, составляя большую пропорцию, чем другие, более легкие, металлы, они

могут образовать расплавленную оболочку, не более плотную, чем

предполагается фактами. Но на это надо смотреть лишь как на возможность.

Впрочем, отбрасывать заключение относительно строения фотосферы и ее

оболочки нет надобности. Как ни спекулятивны казались эти выводы из гипотезы

туманных масс, опубликованные в 1858 г. и совершенно расходящиеся с

общепринятыми тогда верованиями, тем не менее они оказались не вполне

неосновательными. А в конце 1859 г. было сделано открытие Кирхгофа,

доказывающее существование в солнечной атмосфере различных металлических

паров.}.


Рассматриваемые в общей сложности эти различные группы доводов

составляют полное доказательство. Мы видели, что обычные за последнее время

мнения о сущности туманных пятен, как скоро разобрать их критически,

вовлекают своих сторонников в различные нелепости; между тем как, с другой

стороны, мы видим, что различные явления, представляемые туманными пятнами,

можно объяснить различными степенями, до которых дошел в них процесс

осаждения и сгущения редко рассеянного вещества. Мы видели, что кометы как

своим физическим устройством, так и своими неизмеримо удлиненными и различно

направленными орбитами, распределением этих орбит и видимым соотношением

своего устройства с Солнечной системой, свидетельствуют о том, что эта

система некогда существовала в виде туманной массы. Гипотеза туманных масс

опирается не только на те резко выдающиеся особенности планетных движений,

которые первые навели на мысль о ней, но и на другие, замечаемые при более

тщательном наблюдении: таковы слегка различные наклоны планетных орбит,

различие в скоростях их вращения и в направлении осей, на которых они

вращаются; с другой стороны, гипотеза эта подтверждается некоторыми

особенностями спутников, преимущественно же большим или меньшим изобилием их

именно в тех местах, где гипотеза предполагает большее или меньшее их

изобилие. Если мы проследим процесс сгущения туманных масс в планеты, то мы

дойдем до таких заключений относительно внутреннего устройства планет,

посредством которых объясняются различные аномалии, представляемые их

плотностями, и в то же время примиряются между собой некоторые, по-видимому,

противоречащие факты. Наконец, оказывается, что выводы, делаемые a priori из

гипотезы туманных масс относительно температуры небесных тел, подтверждаются

наблюдением, таким образом объясняются как абсолютные, так и относительные

температуры Солнца и планет. Рассмотрев эти различные доказательства в общей

их сложности, заметим, что гипотезой туманных масс объясняются главнейшие

явления Солнечной системы и всего неба вообще; с другой же стороны, обратим

внимание на то, что обычная космогония не только не опирается ни на одну

фактическую данную, но прямо не согласна со всеми нашими положительными

сведениями о природе, - мы видим, что доказательство наше получает огромный

перевес.


В заключение мы должны заметить, что, хотя генезис Солнечной системы и

других подобных ей бесчисленных систем и становится таким образом понятен,

тем не менее окончательная тайна остается столь же великой тайной, как и

прежде. Загадка бытия не разрешена, она просто отодвинута далее. Гипотеза

туманных масс не бросает ни малейшего света на происхождение вещества,

рассеянного в пространстве, а между тем происхождение вещества, рассеянного

в пространстве, столь же нуждается в объяснении, как и происхождение

плотного вещества. Генезис атома так же трудно постигнуть, как и генезис

планеты. Мало того, с принятием этой гипотезы Вселенная не только не

становится для нас меньшей тайной, но еще гораздо большей. Мироздание,

понимаемое как мануфактурная работа, стоит несравненно ниже мироздания,

совершавшегося путем развития. Человек может собрать машину, но он не может

заставить ее развиваться. То обстоятельство, что было время, когда наша

стройная Вселенная действительно существовала в возможности, как

бесформенное вещество, рассеянное в пространстве, составляет факт гораздо

более изумительный, чем образование Вселенной по механическому способу,

который обыкновенно предлагают. Те, которые вообще считают себя вправе от

явлений умозаключать о вещах в самих себе (нуменах), могут совершенно

справедливо утверждать, что гипотеза туманных масс предполагает первую

причину, настолько же превосходящую механического бога, насколько этот

последний превосходит фетиш дикаря.
Прибавление
Вышеизложенный опыт содержит так много умозрительных заключений, что

мне казалось нежелательным включать в него что-либо еще более умозрительное.

Поэтому-то я счел за лучшее поместить отдельно некоторые взгляды

относительно генезиса так называемых элементов во время сгущения туманных

масс и относительно сопровождающих его физических явлений. Вместе с тем мне

казалось лучшим выделить из опыта некоторые более спорные заключения, прежде

в нем находившиеся, для того чтобы излишне не запутывать его общие выводы.

Эти новые части вместе с некоторыми прежними, которые здесь являются в более

или менее измененном виде, я прилагаю в ряде примечаний.

ПримечаниеI. В пользу того мнения, что так называемые элементы суть

соединения, существуют как частные, так и общие основания. Между частными

основаниями можно назвать параллелизм между аллотропией и изомерией,

многочисленные линии в спектре каждого элемента и периодический закон

Ньюлэндза и Менделеева. Из более общих оснований, которые в отличие от этих

химических или химико-физических причин можно назвать космическими,

главнейшими можно считать следующие.

Общий закон эволюции, если он и не ведет к прямому заключению, что так

называемые элементы суть соединения, тем не менее дает a priori основание

предполагать, что они таковы. Материя, составляющая Солнечную систему,

развиваясь физически из относительно однородного состояния, какое она

представляла, будучи туманною массою, в относительно разнородное состояние,

какое представляют Солнце, планеты и спутники, в то же время развивалась и

химически из относительно однородного состояния, в котором она состояла из

одного или немногих типов материи, в относительно разнородное состояние, в

котором она состоит из многих типов материи, чрезвычайно различных по своим

свойствам. Этот вывод из закона, который, как нам теперь известно,

распространяется на весь мир, имел бы большое значение, если бы даже его не

подтверждала индукция, но обзор групп химических элементов вообще дает нам

несколько категорий индуктивных доказательств, поддерживающих этот вывод.

Первая категория доказательства та, что с тех пор, как охлаждение Земли

достигло значительной степени, составные части ее коры становятся все более

и более разнородными. Когда так называемые элементы, первоначально

существовавшие в свободном состоянии, образовали окиси, кислоты и другие

двойные соединения, то общее число различных веществ чрезвычайно увеличилось

получились новые вещества более сложные, чем прежние, и их свойства стали

разнообразнее, т е скопления сделались более разнородными по составным своим

частям, по составу каждой части и по числу отличительных химических

признаков Когда в позднейший период образовались соли и другие соединения

такой же степени сложности, опять явилась большая разнородность как в

соединениях, так и в их частях А когда, еще позже, стало возможно

существование веществ, причисляемых к органическим, то подобными же путями

появилось еще большее многообразие Итак, если химическая эволюция, насколько

мы ее можем проследить, направлялась от однородного состояния к

разнородному, то не можем ли мы предположить, по справедливости, что так

было с самого начала?

Если мы вернемся назад от недавних периодов истории Земли и найдем, что

линии химической эволюции постоянно сходятся, пока они не приведут нас к

телам, которые мы не можем разложить, то не вправе ли мы предположить, что

если бы мы могли проследить эти линии еще дальше в прошлое, то дошли бы до

разнородности, все еще уменьшающейся по числу и природе веществ, пока не

достигли бы чего-нибудь похожего на однородность.

Подобный же вывод можно получить при рассмотрении сродства и

устойчивости химических соединений. Начиная со сложных азотистых соединений,

из которых образовались живые существа и которые в истории Земли суть

позднейшие и вместе с тем наиболее разнородные, мы видим, что как сродство,

так и устойчивость в них чрезвычайно малы. Их частицы не входят в химическое

соединение с частицами других веществ так, чтобы образовать еще более

сложные соединения, и составные их части при обыкновенных условиях часто не

могут держаться вместе. Ступенью ниже по составу стоит громадное количество

кислородно-водородно-углеродистых соединений, большое число которых

выказывает положительное стремление к соединению и при обыкновенной

температуре устойчиво. Переходя к неорганической группе, мы находим в солях

и других соединениях большое сродство между составными их частями и

соединения, которые в большинстве случаев не легко разложимы. И затем, дойдя

до окисей, кислот и других двойных соединений, мы найдем, что во многих

случаях элементы, из которых они состоят, будучи приближены друг к другу,

при благоприятных условиях соединяются с большою энергией и что многие из их

соединений не разлагаются посредством одного жара. Итак, если, возвращаясь

назад от новейших и наиболее сложных веществ к древнейшим и простейшим

веществам, мы увидим в общем большое увеличение в сродстве и устойчивости,

то из этого следует, что если тот же закон применим и к самим простым

веществам, какие нам известны, то можно предположить, что составные части

этих веществ, если они сложные, соединены вследствие гораздо большего

сродства, чем какое нам известно, и что степень устойчивости их далеко

превосходит ту устойчивость, с какой знакомит нас химия. Вследствие этого

представляется возможным предположить существование класса веществ

неразложимых и потому кажущихся простыми. Вывод таков, что эти вещества

образовались в ранние периоды охлаждения Земли при условиях такого жара и

такого давления, степень которых мы в настоящее время не можем ни с чем

сравнить.

Еще подтверждение того предположения, что так называемые элементы суть

соединения, получается от сравнения их как агрегатов по отношению к их

повышающемуся частичному весу с агрегатом тел, заведомо сложных и также

рассматриваемых по отношению к их повышающемуся частичному весу. Сопоставьте

двойные соединения, как класс, с четвертными соединениями, как классом.

Частицы, образующие окиси (щелочные, кислотные или нейтральные) хлористых,

сернистых и т. п. соединений, сравнительно малы и, соединяясь с большой

энергией, образуют устойчивые соединения. С другой стороны, частицы,

образующие азотистые тела, сравнительно громадны и вместе с тем химически

недеятельны те соединения, в которые входят их более простые типы, не могут

сопротивляться разлагающим силам. Подобное же различие замечается при

взаимном сопоставлении так называемых элементов. Те из них, у которых

атомный вес сравнительно низок, - кислород, водород, калий, натрий и т. п. -

выказывают большую готовность соединяться между собой, и действительно,

многим из них при обыкновенных условиях нельзя помешать соединиться.

Наоборот, вещества большого атомного веса - "благородные металлы" - при

обыкновенных условиях индифферентны к другим веществам, и те соединения,

которые они образуют, при специально к тому приспособленных условиях, легко

разрушаются. Так как в телах, заведомо сложных, увеличивающийся частичный

вес связан с появлением известных свойств, и в телах, которые мы причисляем

к простым, увеличивающийся частичный вес связан с появлением подобных же

свойств, то мы можем считать это добавочным указанием на сложную природу

элементов.

Следует прибавить еще один разряд явлений, соответствующих

вышеупомянутым и специально нас касающихся. Рассматривая химические явления

вообще, мы видим, что развитие теплоты обыкновенно уменьшается по мере того,

как увеличивается степень сложности и вытекающая отсюда массивность частиц.

Во-первых, мы знаем тот факт, что во время образования простых соединений

развивается гораздо больше теплоты, чем во время образования соединений

сложных. Элементы, соединяясь друг с другом, обыкновенно выделяют много

теплоты, между тем как тогда, когда образовавшиеся из них соединения дают

новые соединения, выделяется лишь немного теплоты, и, как показывают опыты

проф. Эндрюса, теплота, выделяемая при соединении кислот с основаниями,

бывает обыкновенно меньше в тех случаях, когда частичный вес основания

больше. Затем, во-вторых, мы видим, что при соединении между самими

элементами, там, где их атомный вес невелик, получается гораздо больше

теплоты, чем при соединении элементов, имеющих больший атомный вес. Если мы

продолжим наше предположение, что так называемые элементы суть соединения, и

если по этому закону, если он и не всеобщий, считать неразложимые вещества

за разложимые, то получаются два заключения. Во-первых, те первичные и

вторичные соединения, посредством которых получились элементы, должны были

сопровождаться выделением теплоты, превышающим все известные нам степени.

Во-вторых, между самими этими первичными и вторичными соединениями те,

посредством которых образовались элементы с малыми частицами, дали более

интенсивную теплоту, чем те, посредством которых образовались элементы с

более крупными частицами, так как элементы, образовавшиеся из окончательных

соединений, должны по необходимости быть позднейшего происхождения и в то же

время должны быть менее устойчивы, чем элементы более раннего происхождения.

Примечание II. Можем ли мы из этих положений, особенно из последнего,

вывести какие-либо умозаключения относительно развития теплоты во время

сгущения туманных масс? И затронут ли каким-либо образом эти умозаключения

те, какие приняты в настоящее время?

Во-первых, кажется возможным заключить из физико-химических фактов

вообще, что сосредоточение рассеянной материи туманных масс в конкретные

массы стало возможным лишь через посредство тех соединений, из которых

образовались элементы. Если мы вспомним, что водород и кислород в свободном

состоянии оказывают почти непреодолимое сопротивление к переходу в жидкое

состояние, тогда как при химическом их соединении они легко переходят в

жидкое состояние, то это может навести нас на мысль, что таким же образом и

те, более простые типы материи, из которых образовались элементы, не могли

дойти даже до той степени плотности, какую представляют известные газы, не

подвергаясь соединениям, которые мы можем назвать протохимическими,

следствием каждого такого протохимического соединения являлось выделение

теплоты, и тогда взаимное притяжение частей могло произвести дальнейшее

сгущение туманной массы.

Если мы таким образом различим два источника теплоты, сопровождающей

сгущение туманных масс, - теплоту, происходящую от протохимических

соединений, и теплоту, происходящую от сжатия, вызванного силой притяжения

(причем и ту и другую можно объяснить прекращением движения), то можно

заключить, что источники эти принимают неодинаковое участие в ранние и более

поздние стадии агрегации. Представляется вероятным, что в то время, когда

рассеивание теплоты велико, а сила взаимного притяжения незначительна,

главным источником теплоты является соединение единиц материи, более

простых, чем какие-либо известные нам, в известные нам единицы материи,

тогда как, наоборот, в то время, когда уже достигнута тесная агрегация,

главным источником теплоты является сила притяжения, с вытекающим из нее

давлением и постепенным сокращением. Предположим, что это так; посмотрим,

что же можно из этого заключить. Если в то время, когда туманный сфероид, из

которого образовалась Солнечная система, наполнял орбиту Нептуна, он достиг

уже такой степени плотности, при которой стало возможным соединение тех

единиц материи, из которых состоят частицы натрия, и если согласно

вышеуказанным аналогиям теплота, развившаяся от этого протохимического

соединения, была очень велика в сравнении с теплотой, получающейся от

известных нам химических соединений, то можно заключить, что туманный

сфероид во время своего сокращения должен был выделить гораздо большее

количество теплоты, чем в том случае, если бы у него вначале была

обыкновенная температура и если б ему предстояло освободиться лишь от той

теплоты, какая произошла вследствие сокращения Мы хотим этим сказать, что

при оценке прошлого периода, во время которого происходило усиленное

выделение теплоты Солнцем, необходимо принимать во внимание первоначальную

температуру, а она могла сделаться чрезвычайно значительной от

протохимических изменений, происходивших в древние периоды {Конечно,

является вопрос, не была ли высокая температура вызвана еще ранее теми

столкновениями небесных масс, которые привели материю в состояние

туманностей? Согласно предположению, высказанному в "Основных началах" (

136, изд. 1862 г. и 182 последующих изданий), после того как совершились все

те второстепенные распадения (диссолюции), какие следуют за эволюциями,

должны совершиться еще распадения больших тел, в которых или на которых

совершились второстепенные эволюции и распадения, и приводились доводы в

пользу того мнения, что такие распадения будут когда-нибудь произведены теми

громадными превращениями механического движения в молекулярное, являющимися

следствием столкновений, основанием для этих доводов служит утверждение

Гершеля, что в звездных скоплениях должны происходить столкновения. Можно,
однако, возразить, что, хотя в тесных звездных скоплениях и справедливо

ожидать такого результата, тем не менее трудно предположить, чтобы такой

результат мог получиться во всей нашей звездной системе, члены которой и

промежутки между членами которой можно приблизительно сравнить с булавочными

головками, находящимися в 50 милях одна от другой. Казалось бы, что целая

вечность должна пройти, прежде чем вследствие сопротивления эфира или

какой-либо иной причины отдельные члены звездной системы могут быть

приведены в такую взаимную близость, какая сделала бы столкновения

вероятными.}.

Что касается продолжительности существования солнечной теплоты в

будущем, то в ее вычислениях неизбежно должна получиться разница, смотря по

тому, принимаются ли в расчет те протохимические изменения, какие, может

быть, должны еще произойти. Как и справедливо то, что количество теплоты,

долженствующей выделиться, измеряется количеством движения, долженствующего

потеряться, и что это количество должно быть одинаково, достигается ли

сближение частиц посредством химических соединений, или посредством

взаимного притяжения, или посредством того и другого, тем не менее,

очевидно, все зависит от степени окончательно достигнутой плотности, а это

должно в большой мере зависеть от природы окончательно образующихся веществ.

Хотя посредством спектрального анализа и была недавно открыта в солнечной

атмосфере платина, все-таки кажется очевидным, что в ней сильно преобладают

металлы малого частичного веса. Если считать предыдущие выводы верными, то

можно принять за вероятное, что те первичные соединения, посредством которых

образуются элементы с тяжелыми частицами, до последнего времени невозможные

в большом размере, произойдут позже и что в результате плотность Солнца

сделается чрезвычайно велика в сравнении с тем, какова она теперь. Я говорю

"до настоящего времени невозможные в большом размере" потому, что вполне

вероятно то предположение, что такие элементы могут образоваться и могут

продолжать существовать только в известных частях солнечной массы, где

давление достаточно сильно, но где жар не слишком велик. А если это так, то

отсюда вывод, что внутреннее ядро Солнца, имеющее более высокую температуру,

чем его поверхностные слои, может состоять исключительно из металлов низкого

атомного веса и что это может отчасти служить причиной его низкого удельного

веса, кроме того, можно заключить, что, когда с течением времени внутренняя

температура упадет, могут образоваться элементы, состоящие из тяжелых

частиц, по мере того как их существование в ней делается возможным, причем

образование каждого элемента сопровождается развитием теплоты {Последние

мысли были мною прибавлены в то время, когда эта книга уже печаталась Меня

побудило к этому чтение некоторых заметок проф. Дюара, заключавших в себе

наброски лекции, читанной им в Королевском институте во время сессии 1880 г.

Разбирая, при каких условиях могли образоваться "наши так называемые

элементы, если они состоят из начальной материи", проф. Дюар, рассуждая на

основании известных свойств сложных веществ, приходит к заключению, что в

каждом случае в образовании принимали участие давление, температура и

природа окружающих газов.}. Если это верно, то из этого, по-видимому,

следует, что количество теплоты, какое должно выделиться из Солнца, и

продолжительность периода, во время которого будет происходить это выделение

теплоты, должны быть гораздо значительнее, чем если предположить, что Солнце

постоянно будет состоять из преобладающих в нем теперь элементов и что оно

способно достигнуть лишь той степени плотности, какую допускает такой его

состав.

Примечание III. Имеют ли все небесные тела одинаковое внутреннее



строение, или они в этом отношении различны между собой? Если они различны,

то можем ли мы из процесса сгущения туманных масс вывести те условия, при

которых они принимают тот или другой характер? Эти вопросы обсуждались в

предыдущем опыте в первом его издании, и хотя полученные там выводы и не

могут быть приняты в той форме, какая им там дана, тем не менее выводы эти

являются как бы предзнаменованием других, которые, может быть, и могут быть

приняты. Обсуждая возможные причины неравенства удельного веса в членах

Солнечной системы, там я говорил, что причинами этими могу быть: 1)

"разнородность вещества или веществ, составляющих эти различные тела; 2)

различия в количестве вещества, так как при одинаковости остальных условий

уже взаимное тяготение атомов должно делать большую массу более плотною, чем

небольшую; 3) различия в устройстве: массы могут сплошь состоять или из

твердого, или из капельножидкого вещества, или же иметь внутри себя пустоты,

наполненные упругим воздухообразным веществом. Из этих трех возможных причин

обыкновенно указывают на первую, более или менее измененную от действия

второй".


Это было написано, когда спектральный анализ еще не дал нам своих

открытий, а потому, само собою разумеется, нельзя было заметить, как

открытия эти противоречат первому из вышеупомянутых предположений; но после

указания на другие могущие быть сделанными возражения следовало дальнейшее

рассуждение:

"Тем не менее, несмотря на эти затруднения, обычная гипотеза состоит в

том, что Солнце и планеты, в том числе и Земля, состоят или из

капельножидкого, или из твердого вещества, или же имеют твердую кору с

капельножидким ядром {В то время, когда это было написано, установившаяся

телеология, казалось, делала необходимым то предположение, что все планеты

обитаемы и что даже под фотосферой Солнца существует жизнь. Но позднее

влияние телеологии настолько уменьшилось, что эта гипотеза не может больше

считаться общепринятой.}".

После замечания относительно того, что простота этой гипотезы не должна

склонить нас к принятию ее без всякой критической оценки и что если

какая-либо другая гипотеза возможна физически, то, по справедливости, можно

и допустить ее, следует тот довод, что, проследив процесс сгущения в

туманном сфероиде, мы придем к заключению об окончательном образовании

расплавленной оболочки с ядром, состоящим из газообразной материи высокого

давления. Затем идет следующий параграф:

"Но что же, спрашивается, станет с этим газообразным ядром, когда оно

будет подвергаться громадному давлению оболочки, имеющей несколько тысяч

миль толщины? Возможно ли, чтобы воздухообразная масса противостояла такому

давлению? Весьма возможно. Доказано, что даже если теплота, порождаемая

давлением, получила возможность выделяться, некоторые газы не могут быть

приведены в капельножидкое состояние ни одной из сил, которые мы можем

произвести. Недавно сделанная в Вене неудачная попытка привести кислород в

капельножидкое состояние ясно доказывает это громадное сопротивление.

Стальной поршень, употребленный при этом, был буквально укорочен от

произведенного давления, а между тем газ не мог быть приведен в

капельножидкое состояние! Следовательно, если сила расширения так велика

даже в том случае, когда развившаяся теплота рассеивается, какова же она

должна быть, когда значительная часть теплоты удерживается, как это было бы

в разбираемом нами случае? Опыты Г. Коньяра де Латура показали, что газы

могут под влиянием давления приобретать плотность капельножидкой массы,

сохраняя свою воздухообразную форму, при том только условии, чтобы

температура оставалась чрезвычайно высокой. В таком случае каждое увеличение

теплоты есть увеличение отталкивающей силы атомов; самое усиление давления

порождает усиленную способность сопротивления, и это будет так, до каких бы

размеров ни дошло сжимание. Одно из следствий принципа сохранения сил

состоит в том, что, если при возрастающем давлении газ удерживает всю

теплоту, которая при этом развивается, сила его сопротивления становится

безусловно безграничной. Вот почему внутреннее устройство планет, описанное

нами, физически столь же прочно, как и то, которое обыкновенно принимают".

Если бы этот и следующие за ним параграфы были написаны пятью годами

позже, когда проф. Эндрюс опубликовал отчет о своих исследованиях, то

заключающиеся в нем положения, сделавшись более определенными и вместе с тем

более обоснованными, были бы освобождены от ошибочного предположения, что

указанное внутреннее строение есть всеобщее. Рассмотрим, руководствуясь

результатами, полученными проф. Эндрюсом, каковы, по всей вероятности, были

бы последовательные изменения в сгущающемся туманном сфероиде.

Проф. Эндрюс показал, что для всякого рода газообразной материи

существует температура, выше которой никакое количество давления не может

вызвать переход в жидкое состояние Замечание, сделанное a priori в

вышеприведенном отрывке, что "если при возрастающем давлении газ удерживает

всю теплоту, которая развивается, то сила его сопротивления становится

безусловно безграничною", согласуется с выводом, достигнутым индуктивным

путем, что если температура не понижена до "критической точки", то как бы

велика ни была прилагаемая сила, газ не перейдет в жидкое состояние В то же

время опыты, сделанные проф. Эндрюсом, показывают, что если температура

понизилась до той точки, при которой становится возможным переход в жидкое

состояние, то он произойдет там, где давление прежде достигнет требуемой

силы Каковы же будут выводы по отношению к сгущающимся туманным сфероидам?

Представим себе сфероид такой величины, какая нужна для образования

одной из меньших планет, и состоящий снаружи из обширной облачной атмосферы,

образовавшейся из труднее сгущающихся элементов, а внутри из паров металлов,

причем эти внутренние пары, следствие существования в них перемешивающих

токов (convection), мало различаются по температуре. Представим себе дальше,


что постоянное лучеиспускание довело внутреннюю массу паров металлов до

критической точки. Не вправе ли мы сказать, что при известных размерах

сфероида давление окажется недостаточно сильным для того, чтобы произвести

переход в жидкое состояние в каком-либо другом месте, кроме центра, или,

другими словами, что при понижении температуры и усилении давления

соединенные условия давления и температуры, необходимые для перехода в

жидкое состояние, прежде всего будут достигнуты в центре? Если это так, то

переход в жидкое состояние, начинаясь в центре, будет оттуда

распространяться к окружности, и, в силу того закона, что твердые тела,

находясь под давлением, требуют более высокой температуры, при которой они

могут расплавиться, чем тогда, когда они не подвергаются давлению, переход в

твердое состояние, весьма возможно, начнется с центра и распространится в

позднейший период подобным же образом к наружным частям в таком случае в

конце концов получится такое состояние, какое, как утверждает сэр Уильям

Томсон, существует на Земле. Но теперь представьте, что вместо такого

сфероида - у нас сфероид, скажем, в двадцать или тридцать раз больше что

случится тогда? Несмотря на перемешивающие токи, температура в центре должна

всегда быть выше, чем где бы то ни было, и в процессе охлаждения

"критическая точка" температуры будет достигнута раньше в наружных частях.

Хотя на поверхности не будет существовать требуемого давления, тем не менее

в большом сфероиде, очевидно, должна быть такая глубина под поверхностью, на

которой давление будет достаточно, если температура достаточно низка. Отсюда

можно заключить, что где-то между центром и поверхностью в предполагаемом

большем сфероиде явится то состояние, описанное проф. Эндрюсом, в котором

"мерцающие струи" жидкости плавают в газообразной материи одинаковой

плотности. Можно также заключить, что постепенно, по мере продолжения этого

процесса, струи эти будут становиться обильнее, тогда как промежутки с

газообразной материей будут сокращаться, пока в конце концов жидкость не

займет всего пространства. Таким образом, в результате получится

расплавленная оболочка, содержащая газообразное ядро одинаковой с нею

плотности на поверхности их соприкосновения и более плотное в центре, -

расплавленная оболочка, которая будет медленно утолщаться вследствие

нарастания как внутри, так и снаружи.

Можно вполне справедливо заключить, что в конце концов на этой

расплавленной оболочке образуется твердая кора. На возражение, что

отвердение не может начаться на поверхности, потому что образовавшиеся

твердые части должны опуститься вниз, можно дать два ответа. Во-первых,

некоторые металлы расширяются при отвердевании и потому должны плавать.

Во-вторых, что так как окружающая среда предполагаемого сфероида состояла бы

из газов и металлоидов, то в расплавленной оболочке постоянно накоплялись бы

соединения из этих газов и металлоидов, или друг с другом, или с металлами,

и кора, состоящая из окислов, хлористых и сернистых соединений и т. п., имея

гораздо меньший удельный вес, чем расплавленная оболочка, легко

поддерживалась бы ею.

Такая планета, очевидно, не могла бы быть прочной. Она всегда могла бы

подвергнуться катастрофе вследствие изменений в ее газообразном ядре. Если

бы, при каких-либо условиях давления и достигнутой температуры, составные

части этого газообразного ядра внезапно вступили бы в протохимические

соединения, образующие новый элемент, то мог бы получиться взрыв, который

расшатал бы всю планету и со страшной быстротой разбросал бы ее осколки по

всем направлениям. Если бы предполагаемая планета между Юпитером и Марсом

как по величине, так и по своему положению была средняя между двумя

рассмотренными нами случаями, то она, по-видимому, отвечала бы всем

условиям, при которых могла бы случиться подобная катастрофа.

Примечание IV. Высказанный в предыдущем примечании довод отчасти

приводит нас к вопросу, который, по-видимому, требует пересмотра, а именно к

вопросу о происхождении малых планет или планетоидов. Согласно гипотезе

Ольберса в том виде, в каком она была им предложена, разрыв предполагаемой

планеты между Марсом и Юпитером должен был произойти в недалеком прошлом, а

это заключение оказывается недопустимым вследствие того открытия, что такой

точки пересечения орбит планетоидов, какую требует гипотеза, вовсе не

существует. Расследование того вопроса, существовало ли прежде большее

приближение к подобной точке пересечения, чем теперь, дало отрицательный

ответ, и в настоящее время считается, что эта гипотеза должна быть

отвергнута. Тем не менее допускается, что пертурбации, происходящие от

взаимодействия самих планетоидов друг на друга, были бы достаточны, чтобы в

течение нескольких миллионов лет уничтожить все следы места пересечения их

орбит, если оно когда-либо существовало. Но если мы это допустим, то почему

же гипотеза должна быть отвергнута? Принимая во внимание общепринятую

продолжительность существования Солнечной системы, мы не видим, почему

промежуток времени в несколько миллионов лет может представить затруднение.

Взрыв мог произойти как десять миллионов лет тому назад, так и в более

близкий нам период. А кто допустит это, тот должен согласиться, что

вероятность гипотезы должна быть оценена по другим данным.

Прежде чем приступить к более подробному обсуждению, посмотрим, что

можно заключить из истории открытия планетоидов и из данных относительно

размеров тех из них, которые были открыты в позднейшее время. В 1878 г.

проф. Ньюкомб, рассуждая о преобладании доказательств в пользу того мнения,

что число и величина планетоидов ограниченны, говорил, что "вновь открытые

планетоиды не кажутся в общем гораздо мельче открытых десять лет тому

назад"; и дальше, что "открытия новых планетоидов, по всей вероятности,

будут происходить реже и реже, прежде чем еще сотня их будет открыта". Если

мы рассмотрим таблицы, заключающиеся в только что выпущенном четвертом

издании "Описательной астрономии" Чемберса (т. I), то увидим, что средняя

величина планетоидов, открытых в 1868 г. (год, избранный Ньюкомбом для

сравнения), равняется 11,56, тогда как средняя величина планетоидов,

открытых в 1888 г., равняется 12,43. Далее, заметим, что хотя после того,

как писал проф. Ньюкомб, открыто уже более девяноста планетоидов, тем не

менее новые открытия их ни в каком случае не сделались реже: в 1888 г. было

прибавлено к списку еще десять планетоидов; следовательно, количество

открываемых планетоидов осталось приблизительно такое же, как в предыдущие

десять лет. Итак, если бы указания, сделанные проф. Ньюкомбом, оправдались,

то можно было бы предположить, что число планетоидов ограниченно, в

противном же случае мы можем заключить, что число их неограниченно. Вполне

справедливым кажется тот вывод, что эти планетоиды считаются не сотнями, а

тысячами, что более сильные телескопы будут продолжать открывать планеты еще

меньших размеров и что прибавление к списку их прекратится лишь тогда, когда

вследствие ничтожных размеров они станут невидимы.

Приступая теперь к тщательной оценке двух гипотез относительно генезиса

этих многочисленных тел, я могу прежде всего заметить, что Лаплас, может

быть, и не предложил бы своей гипотезы, если бы знал, что вместо четырех

подобных тел их существуют сотни, если не тысячи. Предположение, что они

произошли вследствие распадения туманного кольца на многочисленные мелкие

части, вместо того чтобы стянуться в одну массу, может быть, в таком случае

не показалось бы ему столь вероятным Оно показалось бы ему еще менее

вероятным, если бы он знал все то, что с тех пор было открыто о громадном

различии орбит по их величине, по их разнообразному и часто большому

эксцентриситету и по их разнообразным и часто значительным наклонениям

Рассмотрим эти, а также и другие их особенности.

1) Разность средних расстояний наиболее далеких и наименее далеких

планетоидов измеряется в 200 миллионов миль, так что вся орбита Земли могла

бы поместиться в пределах занимаемого ими пояса и осталось бы еще по 7

миллионов миль с каждой стороны, к этому надо еще прибавить, что самое

обширное пространство, в котором встречаются планетоиды, равняется поясу в

270 миллионов миль. Если бы ширина колец, из которых образовались Меркурий,

Венера и Земля, равнялась бы одной шестой наименьшей ширины этого пояса или

одной девятой наибольшей, то они слились бы туманных колец вовсе не было бы,

а был бы сплошной диск. Так как один из планетоидов захватывает орбиту

Марса, то из этого следует, что туманное кольцо, из которого образовались

планетоиды, должно было походить на кольцо, из которого образовался Марс.

Как же это предположение согласуется с гипотезой туманных масс? 2)

Обыкновенно предполагают, что различные части туманного кольца имеют

одинаковую угловую скорость. Хотя это предположение, может быть, и не вполне

верно, все-таки оно вернее, чем предположение, что внутренняя часть кольца

имеет угловую скорость, приблизительно в три раза большую, чем угловая

скорость наружной части, а между тем оно-то и принимается. Период обращения

Туле равняется 8,8 года, а период обращения Медузы З,1 года. 3)

Эксцентриситет орбиты Юпитера = 0,04816, а эксцентриситет орбиты Марса =

0,09311. Если брать при вычислении не отдельные планетоиды, а группы первых

открытых планетоидов и последних, получится, что средний эксцентриситет этих

скоплений в три раза больше эксцентриситета Юпитера и в полтора раза больше

эксцентриситета Марса, если же сравнивать эксцентриситеты отдельных членов

группы, то некоторые из них в тридцать пять раз больше других. Каким образом

могли получиться в этом туманном поясе, из которого, как предполагают,

образовались планетоиды, эксцентриситеты, так сильно отличающиеся как один

от другого, так и от эксцентриситетов соседних планет? 4) То же самое можно

спросить и относительно наклонений орбит. Среднее наклонение орбит

планетоидов в четыре раза больше наклонения орбиты Марса и в шесть раз

больше наклонения орбиты Юпитера, а между орбитами самих планетоидов

наклонение одних в пятьдесят раз больше наклонения других. Как объяснить все

эти различия гипотезой происхождения планетоидов из туманного кольца5 5) Еще

гораздо труднее ответить на вопрос, каким же образом могли существовать

вместе чрезвычайно различные эксцентриситеты и наклонения, раньше чем были

разъединены части туманного кольца, и каким образом они продолжали

существовать после разъединения? Если бы все большие эксцентриситеты были

обнаружены в тех членах группы, какие находятся на окраинах ее, а малые

эксцентриситеты - во внутренних ее членах, и если бы наклонения были

распределены так что орбиты с большим наклонением принадлежали бы к одной

части группы, а орбиты с небольшим наклонением к другой части группы то

трудность объяснения не была бы еще непреодолимою. Но на самом деле не так

орбиты с различными наклонениями перемешаны, и в их распространении не

наблюдается никакой правильности. Итак, возвращаясь к туманному кольцу, мы

задаемся во просом каким образом случилось, что каждая часть туманной

материи давшая начало отдельному планетоиду сгустившись и потом отделившись,

получила движение вокруг Солнца столь отличающегося своим эксцентриситетом и

наклонением от движений своих соседей? Затем является еще вопрос каким

образом удалось такой части туманного кольца уплотнившейся в планетоид,

пробить себе дорогу через все различно движущиеся подобные же массы туманной

материи и сохранить свою индивидуальность? Мне кажется, что нельзя даже и

представить себе ответа на эти вопросы. Обратимся теперь к другой гипотезе.

Во время пересмотра предыдущего опыта и подготовки к новому изданию

вышедшего в 1883 г тома, в котором помещен этот опыт, мне явилась мысль, что

изучение распределений и движений планетоидов должно бы несколько уяснить их

происхождение. Если, как предполагал Ольберс, они явились вследствие разрыва

планеты, когда-то вращавшейся в области, занимаемой ими теперь, то

заключения будут таковы. Во-первых, осколки должны быть наиболее обильны в

пространстве, ближайшем к первоначальной орбите самой планеты, и менее

обильны в отдалении от нее. Во-вторых, больших осколков должно быть

сравнительно мало, тогда как число мелких осколков должно увеличиваться по

мере уменьшения их размера; в-третьих, так как некоторые из меньших осколков

должны были быть отброшены дальше, чем большие, то наибольшее уклонение в

среднем расстоянии от среднего расстояния первоначальной планеты окажется у

самых мелких членов этого скопления, и, в-четвертых, у этих самых мелких

членов будут орбиты, наиболее отличающиеся от остальных по эксцентриситету и

по наклонению. В четвертом издании сочинения Чемберса "Руководство

описательной и практической астрономии" (первый том которого лишь недавно

был выпущен) находится список элементов (взятый из Берлинского

Астрономического ежегодника за 1890 г ), всех малых планет (числом 281),

какие были открыты до конца 1888 г. Видимая светимость, выраженная

соответствующими звездными величинами, служит единственным указанием

вероятного сравнительного размера громадного большинства планетоидов

исключение составляют только некоторые из первых открытых планетоидов.

Теперь рассмотрим по порядку каждый пункт 1) Между 2,50 и 2,80 (принимая

среднее расстояние Земли от Солнца) есть пространство, в котором планетоиды

встречаются в наибольшем изобилии. Среднее между этими крайними пределами,

2,65, приблизительно то же, что среднее расстояний четырех наибольших таких

тел, открытых прежде других, которое доходит до 2,64. Имеем ли мы основание

сказать, что большее скопление планетоидов в этих границах (что, однако,

составляет несколько меньшее расстояние, чем то, какое, по эмпирическому

закону Боде, приписывается первоначальной планете) в противоположность

остальным, далеко друг от друга разбросанным и сравнительно немногим

планетоидам, расстояния которых немного больше 2 или 3, представляет факт,

согласующийся с рассматриваемой нами гипотезой {Здесь можно заметить (хотя

главное значение этого будет обсуждаться в следующем примечании), что

среднее промежуточное расстояние позднее открытых планетоидов несколько

больше, чем расстояние раньше открытых, и доходит до 2,61 для э от 1 до 35 и

2,80 для э от 211 до 245. Я обязан этим наблюдением Линну, внимание которого

было обращено на это во время проверки изложенных мною здесь положений для

того, чтобы включить сюда и позднейшие открытия, сделанные после того, как

абзац этот был написан.} (2) Всякая таблица видимых величин планетоидов

наглядно показывает, насколько число меньших членов скопления превосходит

число тех, которые сравнительно велики, и с каждым годом такое различие в

числе крупных и мелких планетоидов становится все заметнее. Только один из

них (Веста) превосходит по яркости звезду седьмой величины, тогда как другой

(Церера) находится между седьмою и восьмою величиною, а третий (Паллада)

выше восьмой, но между восьмою и девятою насчитывается их шесть, между

девятою и десятою двадцать, между десятою и одиннадцатою пятьдесят пять,

ниже одиннадцатой величины известно гораздо большее число, а в

действительности число их, вероятно, еще гораздо значительнее, мы не можем

сомневаться в этом, если сообразим, как трудно найти те чрезвычайно неясные

члены группы, разглядеть которые возможно лишь в самые сильные телескопы.

(3) Такого же рода доказательство дает нам приблизительное сопоставление их

средних расстояний. Из 13 наибольших планетоидов, видимая яркость которых

превосходит яркость звезды 9,5 величины, ни у одного среднее расстояние не

превышает 3 - Планетоидов, величина которых, по крайней мере, 9,5 и меньше

10, насчитывается 15, и из них только у одного среднее расстояние превышает

3 Планетоидов, величина которых между 10 и 10,5, - 17, и из них также только

у одного среднее расстояние превышает 3 В следующей группе 37 планетоидов, и

из них 5 имеют такое большое среднее расстояние. В следующей группе из 48

планетоидов 12 с таким средним расстоянием, в следующей из 47 их 13. Из

планетоидов двенадцатой величины и слабее открыто 72, и из тех, орбиты

которых были вычислены, не менее 23 имеют среднее расстояние, превышающее 3

сравнительно со средним расстоянием Земли. Из этого очевидно, до какой

степени неустановившийся характер имеют слабейшие члены той обширной семьи,

с которою мы имеем дело. (4) Для пояснения следующего пункта можно заметить,

что из числа тех планетоидов, размер которых был приблизительно вычислен,

орбиты двух наибольших, Весты и Цереры, имеют эксцентриситет, колеблющийся в

пределах между 0,05 и 0,10, тогда как орбиты двух наименьших, Мениппы и Евы,

имеют эксцентриситет, колеблющийся между 0,20 и 0,25, между 0,30 и 0,35.

Затем между планетоидами, открытыми в более недавнее время, имеющими такие

малые диаметры, что измерение их оказалось невозможным, мы находим

чрезвычайно неустановившиеся, Гильду и Туле, со средними расстояниями в 3,97

и 4,25, Этра с такою эксцентрическою орбитою, что она пересекает орбиту

Марса и Медузы, имеющую наименьшее среднее расстояние от Солнца. (5) При

сравнении средних эксцентриситетов орбит планетоидов, сгруппированных по их

уменьшающимся размерам, не получается никаких очень определенных

результатов, за исключением того, что семь планетоидов Полигимния, Аталанта,

Евридика, Этра, Ева, Андромаха и Евдора, имеющие наибольшие эксцентриситеты

(колеблющиеся между 0,30 и 0,38), - все принадлежат к разряду меньших

звездных величин. При рассмотрении наклонений орбит мы также не встречаем

очевидного подтверждения, так как сильно наклоненные орбиты встречаются у

меньших планетоидов, по-видимому, не в большей пропорции, чем у других. Но

дальнейшее обсуждение этого вопроса показывает, что существует два пути,

могущие повести к неправильности этих последних сравнений Один состоит в

том, что наклонения измеряются от плоскости эклиптики вместо того, чтобы

быть измеренными от плоскости орбиты предполагаемой планеты Другой, более

важный, заключается в том, что поиски планетоидов, естественно,

производились в том сравнительно узком поясе, внутри которого находится

большинство их орбит, и что, следовательно, те, у которых орбиты имеют

наибольшие наклонения, могли легко остаться незамеченными, особенно если они

к тому же принадлежат к числу наименьших планетоидов Кроме того, принимая во

внимание общее отношение, существующее между наклонением орбит планетоидов и

их эксцентриситетами, кажется вероятным, что между орбитами этих еще не

открытых планетоидов многие чрезвычайно эксцентричны. Сознавая всю

недостаточность доказательства, мне тем не менее кажется, что оно много

говорит в пользу верности гипотезы Ольберса и совершенно не согласуется с

гипотезой Лапласа. Я не должен упустить из вида еще замечательный факт

относительно планетоидов, открытый Д'Аррестом, а именно "Если бы представить

себе их орбиты в виде колец из какого-нибудь твердого вещества, то кольца

эти оказались бы так перепутаны между собою, что можно было бы, приподнявши

одно из них, поднять и все остальные", факт этот не находится в согласии с

гипотезой Лапласа, которая предполагает большую или меньшую концентрацию, но

находится в полном согласии с гипотезой взорванной планеты.

Затем следует рассмотреть явления, отношение которых к разбираемому

нами вопросу почти не принято во внимание, я говорю о метеоритах и падающих

звездах. Природа и распределение этих явлений согласуются с гипотезой

взорванной планеты и, как мне кажется, не согласуются ни с какой другой.

Теория о вулканическом происхождении метеоритов и падающих звезд, основанная

на известном факте, что на Солнце происходят такие взрывы, которые в силах

выбросить эти метеориты с соответствующей скоростью совершенно недопустима.

Падающие на Землю метеориты положительно не допускают предположения об их

солнечном происхождении. Так же нерационально было бы отнести их

происхождение к вулканам планет. Если бы даже минеральные их свойства

соответствовали такому происхождению, чего часто не бывает (потому что

вулканы не извергают железа), никакие планетные вулканы не могли бы

выбрасывать их с той быстротой, какая предполагается необходимой, и не могла

бы выдержать того громадного давления, какое в данном случае необходимо,

подобно тому как картонное ружье не могло бы вынести силу ружейной пули Но

очевидно, что метеориты, при всем разнообразии их минералогического

характера, находятся в полном согласии с гипотезой их происхождения из коры

планеты, а что сила взрыва этой планеты могла бы сообщить им, а также и

падающим звездам требуемую скорость, является заключением справедливым.

Известные нам планетоиды суть не что иное, как такие же осколки коры, только

больших размеров - от 200 до 12 миль в диаметры, одновременно с ним должно

было бы быть отброшено еще большее число осколков коры, размер которых

уменьшался бы вместе с увеличением их числа. Если те массы, которые по

временам пролетают через атмосферу Земли и падают на ее поверхность,

произошли действительно таким образом, то этот процесс объяснил бы нам и

происхождение того бесконечно большого числа масс гораздо меньшего размера,

которые в виде падающих звезд сгорают в атмосфере Земли. Представим себе,

насколько это возможно, процесс взрыва.

Представим себе, что диаметр рассыпавшейся планеты равнялся 20 000

миль; что ее твердая кора имела тысячу миль толщины, что внутри этой коры

находился слой расплавленной металлической массы, имевшей также около тысячи

миль толщины, и что остальное пространство внутри, с диаметром в 16 000

миль, было занято массой газов такой же плотности, выше "критической точки",

которые, войдя в протохимическое соединение между собою, вызвали

разрушительный взрыв. Первоначальные трещины в коре должны были находиться

на большом расстоянии одна от другой, может быть, в среднем на расстоянии,

равняющемся толщине коры. Если предположить, что расстояния эти были

приблизительно одинаковы, то по экватору планеты было бы таких трещин от 60

до 70. К тому времени, когда первоначальные куски таким образом разделенные,

были бы приподняты над поверхностью планеты на высоту 1 мили, образовавшиеся

трещины имели бы на поверхности ширину приблизительно в 170 ярдов. Эти

большие массы при своем передвижении от центра должны были бы, конечно, сами

начать распадаться на куски, особенно на своих поверхностях. Но, оставив в

стороне получившиеся осложнения, мы видим, что когда массы выдвинулись бы

наружу на 10 миль, то каждая трещина между ними имела бы милю в ширину.

Несмотря на действие громадных сил, должен был бы пройти некоторый

промежуток времени, прежде чем эти чрезвычайно большие части коры могли

получить сколько-нибудь значительную быстроту движения. Может быть,

вычисления наши будут несколько ниже, чем следует, если мы предположим, что

понадобилось бы 10 секунд, чтобы поднять их на первую милю, и что по

истечении 20 секунд они поднялись бы на 4 мили, а к концу 30 секунд на 9

миль. Допустив это, спросим, что же должно бы было происходить в каждой

трещине, глубиною в тысячу миль, которая в течение полминуты раскрылась

почти на милю, а в последующую половину минуты образовала отверстие в 3 мили

ширины. Прежде всего из нее должны были бы вылететь громадные фонтаны

расплавленных металлов, составлявших внутренний жидкий слой, а будучи

выброшены в пространство, эти фонтаны должны были бы разделиться на

сравнительно небольшие массы. Затем, когда отверстие достигло бы нескольких

миль в ширину, вслед за расплавленными металлами должна была бы последовать

газообразная материя такой же плотности, которая извергалась бы вместе с

расплавленными металлами. Вскоре газы повлекли бы за собой части жидкого

слоя, постоянно стягивающегося, пока в этом вихре не понеслись бы миллионы

малых масс, биллионы меньших масс и триллионы капель. Все это выбрасывалось

бы в пространство потоком, извержение которого продолжалось бы много секунд

или даже несколько минут. Если мы вспомним быстроту движения потоков,

исходящих из поверхности Солнца, и предположим, что вихри, вызванные этим

взрывом, достигли хотя одной десятой этой быстроты, то придем к выводу, что

эти мириады малых масс и капель должны были быть выброшены со скоростью,

какую имела планета, и приблизительно по тому же направлению. Я говорю

приблизительно, потому что они несколько уклонились бы вследствие трения и

неправильностей жерла, через которое они выбрасывались бы, а также и

вследствие вращения планеты. Но заметьте, что, хотя все они имели бы

громадную скорость, тем не менее скорость их не была бы одинаковая. Вначале

вихрь значительно задерживался бы сопротивлением, какое представляли бы

стены жерла, по которому он несся. Когда же это сопротивление ослабело бы,

то быстрота вихря достигла бы своего maximum'a, а затем, когда пространство

для выхода сделалось бы очень широко и, следовательно, давление изнутри

меньше, то скорость уменьшилась бы. Вследствие этого почти бесчисленные

частички планетных брызг, а также и те частицы, какие образовались от

сгущения сопровождающих их металлических паров, начали бы разделяться, одни

быстро подвигаясь вперед, другие отставая, пока поток их, постоянно

удлиняясь, не образовал бы орбиту вокруг Солнца или, скорее, скопление

бесчисленных орбит, широко разделяющихся у афелия и перигелия и сближающихся

на половине пути, где они могли бы унестись в пространство двух миллионов

миль, подобно орбитам ноябрьских метеоров. В позднейшей стадии взрыва, когда

большие массы, выдвинувшись далеко наружу, также распались бы на куски

всяких величин, начиная с величины Весты и кончая величиною аэролита, и

когда вышеописанные жерла уже перестали бы существовать, содержимое планеты

рассеялось бы с меньшей скоростью и не в одинаковом направлении. В этом мы

видим объяснение как потоков, так и единичных падающих звезд, видимых для

невооруженного глаза, а также и тех в двадцать раз более многочисленных,

какие видны лишь в телескоп.

Дальнейшим веским доказательством служат кометы с короткими периодами

обращения. Из 13 комет, составляющих эту группу, у 12 орбиты проходят между

орбитами Марса и Юпитера, лишь у одной из них афелий находится за орбитой

Юпитера. Значит, почти все они появляются в том же пространстве, как и

планетоиды. Можно предположить, что периоды обращения комет находятся в

известной связи с периодами обращения планетоидов. Периоды обращения

планетоидов простираются от 3,1 до 8,8 лет, и все эти двенадцать комет имеют

приблизительно такие же периоды обращения кратчайший период равняется 3,29,

а длиннейший 8,86 года. Эта группа комет, сходная с планетоидами по

занимаемому ею поясу, сходная с ними и по своим периодам обращения, имеет с

ними сходство еще в том отношении, как указал Линн, что у всех их движение

прямое. Как могло случиться такое близкое родство, откуда взялась эта группа

комет, имеющая столько общего с планетоидами и члены которой так похожи

между собою и в то же время так непохожи на кометы вообще? Это прямо наводит

на мысль, что они суть также продукт того взрыва, от которого произошли

планетоиды, аэролиты и метеорные потоки, и ближайшее рассмотрение вероятных

обстоятельств показывает нам, что появления подобных продуктов можно было

ожидать. Если бы предполагаемая планета была похожа на своего соседа Юпитера

в том, что имела бы атмосферу, или на другого своего соседа Марса в том, что

имела бы на своей поверхности воду, или же на того и другого в этих

отношениях, то эти поверхностные массы жидкости, пара и газа, выброшенные в

пространство вместе с твердыми веществами, дали бы материал для образования

комет. В результате получились бы кометы, непохожие между собою по строению.

Если бы образовалась трещина под одним из морей, то расплавленные металлы и

металлические пары, проносясь в ней, как было выше описано разложили бы

часть воды, унесенной с ними, и освобожденные кислород и водород смешались

бы с неразложенными парами. В одних случаях могла быть выдвинута часть

вещества атмосферы, вероятно, с частями пара, а в других случаях одни лишь

массы воды. Подвергаясь большому жару на перигелии, части эти по дальнейшим

своим действиям различались бы между собой. Случилось бы опять, что

выброшенные рои метеоритов увлекли бы с собою массы паров и газов, отчего и

получилась бы та структура комет, которая им теперь приписывается. Иногда то

же самое сопровождало бы и метеорные потоки.

Итак, посмотрим на противоположность между двумя гипотезами. Гипотеза

Лапласа казалась вероятною в то время, когда были известны всего четыре

планетоида, но по мере увеличения числа планетоидов она становилась все

менее вероятною, и, наконец, когда планетоиды стали насчитываться сотнями, а

потом и тысячами, она сделалась прямо невероятною. Помимо того, и по другим

причинам против нее можно сделать много возражений. Она предполагает

существование туманного кольца такой громадной величины, что оно должно было

бы захватить кольцо Марса. Кольцо это имело бы такие различия между угловыми

скоростями своих час гей, какие совершенно не соответствовали бы гипотезе

туманных масс. Средние эксцентриситеты орбит его частей должны были бы

сильно отличаться от средних эксцентриситетов соседних орбит, а средние

наклонения орбит его частей должны были бы также сильно отличаться от

средних наклонений соседних орбит. Орбиты его частей, перемешанные и

распределенные без всякой правильности, должны были бы иметь такое

разнообразие эксцентриситета и наклонения, какое необъяснимо в частях одного

и того же туманного кольца, и во время сгущения в планетоиды каждая часть

должна была бы сохранить свое направление, пробиваясь через скопление других

небольших туманных масс, двигавшихся каждая по особому пути, непохожему на

ее путь. С другой стороны, гипотеза взорванной планеты подтверждается каждым

прибавлением к числу открытых планетоидов, большим числом планетоидов

меньшего размера, большим скоплением их в предполагаемом месте исчезнувшей

планеты, большими средними расстояниями, встречающимися между самыми

меньшими членами скопления, самыми большими эксцентриситетами в орбитах этих

самых меньших членов и запутанностью всех орбит. Дальнейшим подтверждением

гипотезы служат аэролиты, столь разнообразные по своему характеру, но все

напоминающие кору планеты, различное расположение на небе радиантов потоков

падающих звезд, а также отдельные падающие звезды, видимые для простого

глаза, и более многочисленные, видимые при помощи телескопов. Кроме того,

гипотеза эта согласуется с открытием группы из 13 комет, причем 12 из них

имеют средние расстояния, приходящиеся внутри пояса планетоидов, имеют

соответствующие им периоды обращения, одни и те же прямые направления и

связаны с роем метеоров и с метеорными потоками. Не имеем ли мы основание

утверждать, что если существовала между Марсом и Юпитером планета, которая

подверглась взрыву, то взрыв этот должен был образовать именно такие кучи

тел и вызвать такие явления, какие мы действительно и находим?

И в чем же состоит возражение? Лишь в том, что если взрыв случился, то

он должен был случиться много миллионов лет тому назад, возражение, которое,

в сущности, даже и не есть возражение, потому что предположение, что взрыв

случился много миллионов лет тому назад, не более основательно, чем

предположение, что он случился недавно.

Возражают еще, что некоторые из получившихся осколков должны бы иметь

обратные движения Но вычисления показывают, что это не так. Если мы примем

за настоящую ту скорость, которая, по вычислению Лагранжа, была бы

достаточна для того, чтобы дать четырем главным планетоидам занимаемые ими

положения, то можем заключить, что при такой скорости осколки, выброшенные

назад во время взрыва, не получили бы обратных движений, а лишь сократили бы

свои прямые движения приблизительно с 11 миль в секунду до 6 миль в секунду.

Тем не менее очевидно, что это уменьшение скорости необходимо обусловило бы

образование в высшей степени эллиптических орбит, более эллиптических, чем

какие-либо известные нам в настоящее время. Это представляется мне самым

серьезным возражением из всех встречавшихся до сих пор. Все-таки, принимая

во внимание, что, по всей вероятности, остается еще громадное число

некоторых планетоидов, вполне вероятно, что между ними окажутся и такие,

орбиты которых будут отвечать этому требованию.

Примечание V. Незадолго до пересмотра предыдущего опыта друзья мои при

двух случаях упомянули о замечательных фотографических изображениях туманных

масс, недавно полученных г-ном Исааком Робертсом и выставленных в

Королевском Астрономическом Обществе, причем ими было высказано мнение, что

изображения эти представляют именно то, чем Лаплас мог бы воспользоваться

для иллюстрации своей гипотезы Г-н Роберте любезно прислал мне снимки с этих

фотографий, а также и несколько других, иллюстрирующих эволюцию звезд. Те

фотографии, на которых изображены большие туманные массы в Андромеде и Canum

Venaticorum, а также и 81 Мессье, и поразительны, и поучительны, так как

иллюстрируют генезис туманных колец вокруг центральной массы.

Но я могу, однако, заметить, что эти фотографии, по-видимому, наводят

на мысль о необходимости какого-нибудь изменения в общепринятом понятии,

потому что они довольно ясно показывают, что процесс этот вовсе не так

однообразен, как предполагают Общепринятое понятие состоит в том, что до

появления колец, образующих планеты, возникает громадный вращающийся

сфероид. Но обе фотографии, по-видимому, указывают на то, что, по крайней

мере, в некоторых случаях части туманной материи, составляющие кольца,

принимают определенную форму раньше, чем они достигнут центральной массы.

Представляется возможным, что движения, полученные этими, отчасти

сформированными, кольцами, мешают им приблизиться к телу, которое они

окружают и которое еще сохраняет свою неправильную форму.

Как бы то ни было, однако, и каковы бы ни были размеры зарождающихся

систем (а кажется, необходимо заключить, что они неизмеримо больше нашей

Солнечной системы), процесс остается, в сущности, один и тот же. Процесс

этот в настоящее время воспроизведен экспериментально, и мы имеем основание

сказать, что учение о генезисе туманных масс переходит из области гипотезы в

область установленной истины.
V НЕЛОГИЧЕСКАЯ ГЕОЛОГИЯ
Наклонность к обобщению, которой в большей или меньшей степени обладают

все умы и без которой, собственно говоря, разум не может существовать, имеет

свои неизбежные неудобства. Только посредством нее может быть достигнута

истина, а между тем она почти неизбежным образом вовлекает нас в

заблуждение. Без стремления утверждать о всяком новом случае то, что

оказалось верным в случаях, подлежавших наблюдению, рациональное мышление

было бы невозможно. А между тем это-то необходимое стремление постоянно

заставляет людей принимать, основываясь на ограниченном числе опытов, такие

положения, которым они ошибочно приписывают всеобщую и безусловную верность.

С одной стороны, впрочем, на обстоятельство это вряд ли можно смотреть как

на зло, потому что без преждевременных обобщений мы никогда не дошли бы до

истинного обобщения. Если б для того, чтобы формулировать факты, мы

дожидались, пока все они будут собраны, неорганизованная масса накопившихся

фактов была бы так велика, что мы не могли бы с нею справиться. Только с

помощью временной группировки могут они быть приведены в такой порядок, при

котором становятся доступны дальнейшей разработке, а эта временная

группировка есть лишь другое название для предварительного обобщения.

Прекрасным примером того, как неизменно люди следуют по этому пути и какими

необходимыми ступенями к истине является заблуждение, служит история

астрономии. Небесные тела описывают круги около Земли, говорили самые ранние

наблюдатели, основываясь отчасти на видимых фактах, отчасти на том, что им

было известно по опыту о движениях, происходящих на Земле около центров.

Принимая за неимением какого бы то ни было другого представления все такие

движения за круговые, они уподобляли им и движения небесных тел. Без этого

предварительного мнения, как ни ошибочно оно было, невозможно было бы

сравнение положений, которое показало, что движение небесных тел нельзя

изобразить кругами, и привело к гипотезе эпициклов и эксцентриков. Только с

помощью этой гипотезы, столь же ошибочной, но дающей лучшее объяснение

видимых явлений и, следовательно, ведущей к более точным наблюдениям, -

только с помощью этой гипотезы стало возможно Копернику доказать, что

гелиоцентрическая теория более вероятна, чем геоцентрическая, а Кеплеру -

что планеты двигаются вокруг Солнца по эллипсам. И опять-таки без этой

приблизительной истины, открытой Кеплером, Ньютон не мог бы дойти до того

общего закона, из которого явствует, что движение небесного тела вокруг

своего центра тяжести не происходит непременно по эллипсу, но может

происходить и по какому-либо другому коническому сечению. Наконец, лишь

после того, как закон тяготения был проверен, сделалось возможно определить

действительные пути планет, их путников и комет и доказать, что вследствие

пертурбаций орбиты их всегда более или менее уклоняются от правильной кривой

линии. На этих последовательных теориях мы можем проследить как стремление,

свойственное человеческому уму, перескакивать от немногих данных к широким

обобщениям, оказывающимся впоследствии или совершенно ошибочными, или

справедливыми только отчасти, так и необходимость этих переходных обобщений,

служащих ступенями к окончательному обобщению.

В ходе геологических умозрений явственно высказываются те же законы

мышления. Мы встречаемся с догматами более чем наполовину ложными, которые

между тем в течение известного времени принимаются за всеобщую истину. Мы

видим, что в подтверждение этих догматов собираются доказательства; но

мало-помалу накопляются факты, противоречащие им, вследствие чего при

известных обстоятельствах видоизменяется и самый догмат. Далее, мы видим,

что согласно с этой несколько усовершенствованной гипотезой получается

лучшая классификация фактов; новые факты, быстро собираемые теперь один за

другим, приводятся в порядок и истолковываются с большей легкостью, и все

это, в свою очередь, обусловливает дальнейшие поправки в гипотезе. Находясь

еще в настоящее время в самой середине этого процесса, мы не имеем

возможности дать удовлетворительный отчет о развитии геологической науки,

рассматриваемой с этой точки зрения, нам известны только ранние периоды

этого развития. Тем не менее для нас не только интересно будет проследить,

каким образом более здравые воззрения на историю Земли, принятые теперь,

развились из грубых воззрений, предшествовавших им, но обзор этот окажется

еще в высшей степени поучительным. Мы увидим, как сильно еще до сих пор

влияние старых идей на умы не только общества, но и самих геологов. Мы

увидим, каким образом того рода доказательства, которые подрыли отчасти эти

старые идеи, с каждым днем умножаются и грозят произвести и другие подобные

же перевороты. Словом, мы увидим, как далеко мы подвинулись в выработке

истинной геологической теории, а увидев это, будем более в состоянии судить,

которое из различных противоречащих мнений наиболее согласно с несомненно

догнанным направлением геологических открытий.

Бесполезно и в то же время невозможно было бы перечислять здесь все

предположения, которые в древние времена высказывались людьми, обладавшими

немалым запасом проницательности, - предположения, из которых иные и

содержали в себе известную долю истины. Но возникая в неблагоприятные

времена, предположения эти не пустили корней, а потому и не касаются нашего

предмета. Нам нет никакого дела до идей, которые, как бы хороши они ни были,

не дали никакого научного плода, мы имеем дело только с теми, из которых

развилась существующая геологическая система Вот почему мы начнем с Вернера.

Основываясь на видимых явлениях, представляемых земной корой в

небольшом округе Германии, и наблюдая постоянный порядок, в котором пласты

лежат один над другим, а также свойственные каждому из этих пластов

физические признаки, Вернер заключил, что подобные же пласты следуют один за

другим в том же порядке по всей поверхности земного шара. Далее, видя из

слойчатого устройства многих формаций и из органических остатков,

содержащихся в других, что они осадочного происхождения, Вернер заключил,

что эти общие всему земному шару слои оседали один за другим из хаотической

жидкости, когда-то покрывавшей нашу планету. Таким образом, на основании

весьма неполного знакомства с одной тысячной долей земной коры он построил

широкое обобщение, которое применил ко всей земной коре. И заметьте, эта

нептуническая гипотеза, хотя и опиралась, по-видимому, на самые выдающиеся

факты окружающей среды, оказалась совершенно не выдерживающей анализа.

Совершенно непонятно, каким образом всеобщий хаотический раствор мог

осаждать, один за другим, многочисленные, резко определенные пласты,

разнящиеся друг от друга по составу. Еще непонятнее, каким образом

осаждаемые таким способом пласты могут содержать остатки животных и

растений, которые не могли существовать при предполагаемых условиях. Но как

ни нелепа была эта гипотеза с физической точки зрения, она признавала, хотя

и в извращенном виде, одного из великих деятелей, участвующих в

геологических изменениях, именно воду. Она послужила также к выражению того

факта, что формации земной коры расположены в известном порядке. Далее, она

отчасти способствовала созданию номенклатуры, без которой невозможно было

уйти далеко вперед. Наконец, она дала образец, с которым можно было

сравнивать расположение пластов в различных местностях, подмечать различия и

составлять таблицу существующих в действительности разрезов. Гипотеза эта

была первым временным обобщением и служила если не необходимой, то полезной

ступенью к более истинным обобщениям.

Вслед за этим грубым представлением, приписывавшим все геологические

явления одному влиянию, действовавшему в продолжение одного только

первобытного периода, появилось значительно исправленное представление,

приписывавшее их двум влияниям, действовавшим поочередно в последовательные

периоды. Готтон обратил внимание на тот факт, что осадочные слои и до сих

пор образуются на дне моря из ила, приносимого реками, далее, он принял в

соображение, что те пласты, из которых по преимуществу состоит видимая

поверхность Земли, носят следы, указывающие на образование их из прежде

бывшего материка, и заключил, что пласты эти могли превратиться в сушу

только через повышение почвы, последовавшее за их образованием, таким

образом, он пришел к тому выводу, что в течение неопределенного периода

времени должны были в прошлом происходить периодические перевороты,

поднимавшие материки и сопровождавшиеся промежутками покоя, в продолжение

которых образовавшиеся таким образом материки смывались и снова превращались

в подводные пласты, долженствовавшие, в свою очередь, быть поднятыми над

поверхностью океана. Заметив, что действие огня, которому многие из прежних

геологов приписывали образование базальтовых скал, является в бесчисленном

множестве мест источником потрясений, он полагал, что этим-то действием и

обусловливались вышеупомянутые периодические перевороты. В этой теории мы

видим во-первых, что влияние воды, признанное еще прежде, принималось

действующим не по какому-то неизведанному нами способу, как у Вернера, но по

такому, который ежедневно повторяется на наших глазах, во-вторых, что огонь,

принимавшийся сперва за причину лишь некоторых, особенных, формаций, был

признан всеобщим деятелем, но таким, способ действия которого оставался

гадательным. Единственный процесс, признаваемый Вернером, Готтон развил из

катастрофического и необъяснимого в правильный и объяснимый, с другой

стороны, второй противоположный первому процесс, значение которого он

впервые оценил надлежащим образом, рассматривался им как катастрофический,

не приравнивался ни к одному из известных нам процессов и оставался

необъясненным. Мы должны здесь заметить, что факты, собранные и приведенные

во временный порядок согласно с теорией Вернера, послужили, несколько

времени спустя, к подтверждению более рациональной теории Готтона, по

крайней мере в той ее части, которая касается формаций нептунического

происхождения, между тем как учение о периодических подземных потрясениях, в

том неразработанном виде, в каком понимал его Готтон, было временным

обобщением, служившим полезной ступенью к теории вулканического действия.

Со времени Готтона развитие геологического мышления пошло еще дальше в

этом же направлении. Эти первоначальные общие учения были разработаны

подробнее. Открыли, что в образовании Земли участвовали гораздо более

многочисленные и разнообразные деятели, чем прежде предполагалось. Гипотеза

огненного происхождения была объяснена рациональным образом, подобно тому

как до нее была объяснена гипотеза водного происхождения Ни на чем не

основанное предположение о внезапных значительных повышениях почвы,

происходящих после долгих промежутков покоя, развилось в ту обстоятельную

теорию, что острова и материки суть накопившиеся результаты небольших

последовательных повышений почвы, подобных тем, которые происходят при

обыкновенных землетрясениях. Входя в большие подробности, мы находим,

во-первых, что геологи настоящего времени вместо того, чтобы рассматривать

смывание почвы, производимое дождями и реками, как единственную причину,

обусловливающую сглаживание материков и производящую неровности земной

поверхности, видят в этом смывании лишь частную причину этих неровностей,

далее, мы находим, что новые пласты, образующиеся на дне моря, оказываются

продуктами не одних только речных осадков, но отчасти происходят и от

действия волн и морских приливов на берега. Во-вторых, мы видим, что

Готтоново представление о поднятии почвы действием подземных сил не только

видоизменилось с приравниванием этих подземных сил тем силам, которые

действуют при обыкновенных землетрясениях, но оказывается еще из новейших

исследований, что кроме повышений земной поверхности тем же путем происходят

и понижения ее, что как местные повышения, так и всеобщие, материковые,

принадлежат к одной и той же категории, что все эти изменения суть, по всей

вероятности, следствия постоянно продолжающегося оседания земной коры на

остывающее и сжимающееся ядро. Наконец, в-третьих, мы видим, что кроме этих

главных двух противоположных деятелей современная геология признает еще

несколько других второстепенных влияний, каковы, например, влияние глетчеров

и ледяных гор, влияние коралловых полипов, влияние протозой с кремнистой или

известковой скорлупой, каждое из этих влияний, как ни незначительны они

кажутся с первого взгляда, оказывается способным произвести мало-помалу

значительные изменения земной поверхности. Итак, новейшие успехи геологии

еще далее отодвинули нас от первоначальных представлений. Вместо одной

катастрофической причины, действовавшей когда-то повсеместно, как учил

Вернер, вместо одной общей постоянной причины, встречавшей после долгих

промежутков времени противодействие со стороны катастрофической причины, как

предполагал Готтон, - мы признаем теперь действие нескольких причин, которые

все более или менее общи и постоянны. Для объяснения явлений, представляемых

земной корой, мы уже не прибегаем к гипотетическим влияниям, но с каждым

днем все яснее видим, что явления эти произошли от сил, совершенно схожих с

теми, которые действуют в настоящее время, - от сил, действовавших в

бесконечно разнообразных сочетаниях в продолжение неизмеримо долгих периодов

времени.

Проследив таким образом вкратце ход развития геологической науки и

указав ту точку, на которой она стоит в настоящее время, посмотрим теперь,

каким образом на ней и до сих пор отзывается влияние грубой первоначальной

гипотезы, которая ей служила точкой отправления, так что и по настоящее

время учения, давно оставленные, как несостоятельные в теории, продолжают на

практике придавать известный склад понятиям геологов и порождать различные

верования, оказывающиеся совершенно незащитимыми с точки зрения логики. Мы

увидим, как, с одной стороны, эти простые общие представления, с которых

началась наука, сами собой вталкиваются прежде всех других в голову всякому

начинающему заниматься этим предметом и как различные влияния содействуют

поддержанию вытекающего из этого разлада. С другой стороны, мы увидим, как

первоначальная номенклатура периодов и формаций необходимым образом

поддерживает и первоначальные понятия, скрывавшиеся под этими словами, и как

необходимость привести новые данные в известный порядок естественным образом

разрешается насильственным включением этих новых данных в старую

классификацию, если только несовместимость их с нею не оказывается чересчур

уж очевидной. Несколько фактов послужат самым лучшим введением к последующей

критике.

Вплоть до 1839 г. предполагалось на основании кристаллического строения

метаморфических скал острова Энглези, что они древнее всех скал соседнего

материка; но впоследствии оказалось, что скалы эти одинаковой древности со

сланцами и песчаниками Карнарвона и Марионета. Возьмем другой пример, так

как сланцевые изломы прежде всего были найдены в самых нижних скалах, то

признак этот сочли за указание самой глубокой древности; это повлекло за

собою серьезные ошибки, так как в настоящее время оказывается, что та же

особенность минерального строения встречается и в каменноугольной системе.

Еще пример: на основании литологического вида, представляемого некоторыми

красными конгломератами и песчаниками северо-западного берега Шотландии, их

долго считали принадлежащими к древнему красному песчанику; между тем по

тому же литологическому виду в настоящее время доказано тождество этих пород

с нижними силурийскими. Мы привели лишь немногие примеры того, как мало

следует доверять минеральным особенностям там, где дело идет об определении

древности и относительного положения пластов. Из недавно появившегося

третьего издания Siluria можно набрать многочисленные примеры, говорящие в

подтверждение нашей мысли. Сэр Р. Морчисон считает положительно доказанным,

что кремнистые стиперские камни Шропшира совершенно соответствуют

тремодакским сланцам Северного Валлиса. Судя по ископаемым, находимым в

сланцах и известняке близ Бала, эти последние одинаковой древности с

карадокским песчаником, находящимся в сорока милях от первого места. В

Радноршире формация, входящая в классификации под названием верхней

лландоверийской горной породы, описывается в различных местностях то как

"песчаник или конгломерат", то как "нечистый известняк", то как "твердый

грубый песчаник", то как "кремнистый песчаник". Это представляет довольно

значительное разнообразие для небольшого пространства, занимаемого одним

графством. Некоторые песчаные слои на левом берегу реки Тови, которые сэр Р.

Морчисон (основываясь, вероятно, на минеральных их свойствах)

классифицировал в своей Silurian System под рубрикой карадокского песчаника,

оказываются теперь, по его же приговору, на основании попадающихся в них

ископаемых остатков, принадлежащими к формации Лландейло. А между тем до сих

пор продолжают делать и принимать выводы, основанные на минеральных

признаках. Несмотря на то что Siluria, как и многие другие геологические

сочинения, доказывает многочисленными примерами, что нередко на пространстве

немногих миль встречаются горные породы одинаковой древности, резко

разнящиеся одна от другой по своему составу, между тем как породы, весьма

различные по степени древности, нередко бывают сходны по своему составу,

несмотря на то что сам сэр Р. Морчисон, как, например, в вышеприведенном

случае, показывает нам, как в прежней деятельности его не раз вводило в

заблуждение доверие к литологическим доказательствам, - несмотря на все это,

во всей "Siluria", рассуждения его показывают, что он считает совершенно

естественным ожидать от формаций одинаковой древности тождества химического

состава, на каком бы далеком расстоянии они ни находились друг от друга.

Так, например, упоминая о Силурийских скалах Южной Шотландии, он говорит:

"Когда я в 1850 г. проезжал дорогой между Домфри и Моффатом, мне пришло в

голову, что однообразный красноватый или пурпурный песчаник и сланец,

встречающиеся на севере от первого города и так сильно напоминающие нижние

горные породы Лонгмайнда, Лланбериса и С.-Давида, должны быть одинаковой

древности с этими последними". Далее он снова настаивает на том факте, что

эти пласты "совершенно тождественны по своему составу с нижними горными

породами Силурийской области". На основании этого тождества минеральных

признаков и сделано заключение, что эта шотландская формация современна

самым нижним формациям Валлиса, потому что количество имеющихся налицо

палеонтологических данных слишком незначительно, чтобы с помощью его можно

было подтвердить или опровергнуть подобного рода положение. Если б между

Валлисом и Шотландией пролегали непрерывно подобные пласты, расположенные в

том же порядке, тогда, конечно, вряд ли что можно было бы возразить против

подобного вывода. Но дело в том, что сам сэр Р. Морчисон допускает, что в

Вестморланде и Комберланде некоторые члены этой системы "принимают

литологический вид, совершенно отличный от того, который они имеют в

Силурийской и Валлисской областях", следовательно, нет никакого основания

ожидать минералогической непрерывности в Шотландии. Итак, очевидным образом

предположение, что эти шотландские формации одинаковой древности с

лонгмайндскими в Шробшире, предполагает тайное верование, что известные

минеральные признаки свойственны известным эпохам. Но еще более

поразительными окажутся примеры влияния этого тайного верования, которые нам

остается привести. Сэр Р. Морчисон не только ожидает повторения

лонгмайндских пластов в такой сравнительно близкой области, как шотландские

низменности; но и в Рейнских провинциях некоторые "кварцевые плитняки и

песчаники, схожие с лонгмайндскими", приводят его, по-видимому, к тому

заключению, что они современны вышеназванным породам вследствие их сходства

с последними. "Кварцы в кровельных черепицах с зеленоватым оттенком,

напоминавшие нам нижние шиферные пласты Комберланда и Вестморланда",

очевидно, предполагаются современными последним. Далее он замечает, что в

России поверх каменноугольных известняков вдоль западной окраины Уральского

хребта лежит пласт песчаника и песчаного камня, занимающий то же место в

общем порядке, которое жерновой песчаник (millstone grit) занимает в Англии.

Называя эту группу "представительницей жернового песчаника", сэр Р. Морчисон

ясно показывает, что он считает сходство минерального состава некоторого

рода доказательством одновременности происхождения даже на таком большом

расстоянии. Мало того, он отыскивает этого рода сходства на скатах Андских

гор и в Соединенных Штатах и тут принимает их за указание принадлежности

формаций к известному периоду. И делает он это не потому, чтобы стоял

теоретически за соотношение между литологическими свойствами и степенью

древности пласта. Нет; на той самой странице, из которой мы только что

привели выписку (Siluria, p. 387), он говорит: "Между тем как мягкой нижней

силурийской глине и пескам С.-Петербурга соответствуют в недрах Уральского

хребта твердый сланец и кварц с золотыми жилами, мягкий красный и зеленый

девонский мергель Валдайских гор заменяется на западном скате этого хребта

твердыми, искривленными и изломанными пластами известняка". Но эти и другие

подобные факты, допускаемые им, по-видимому, не имеют в его глазах большого

значения. Сам он признает, что потсдамский песчаник Северной Америки,

английский лингулийский лещадник и квасцовый шифер Скандинавии принадлежат к

одному и тому же периоду; ему вполне известно, что между силурийскими

формациями Валлиса встречаются оолитовые пласты, подобные пластам вторичного

периода, но тем не менее во всех его умозаключениях более или менее

проглядывает то предположение, что формации, схожие между собой по составу,

принадлежат к одной и той же эпохе. Не ясно ли видно из этого, что давно

отвергнутая гипотеза Вернера продолжает и до сих пор влиять на геологические

умозрения?

Но нам возразят, быть может, что, "хотя отдельные пласты и не

представляют непрерывности на больших протяжениях, мы замечаем эту

непрерывность в системах пластов. Хотя на протяжении немногих миль один и

тот же слой постепенно переходит из глины в песок или утончается и совсем

исчезает, но группа пластов, к которой он принадлежит, не подвергается

подобным изменениям и сохраняет в самых отдаленных друг от друга местностях

то же соотношение к другим группам".

Таково действительно общее мнение. На этом предложении, как кажется,

основаны общепринятые геологические классификации. Силурийская система,

девонская система, каменноугольная система представляются в наших книгах как

группы формаций, которые всюду следуют одна за другой в данном порядке и из

которых каждая отдельно имеет всюду одинаковую древность. Хотя, может быть,

и не утверждают, что этот ряд систем повсеместен, тем не менее предположение

это, по-видимому, принимается за верное. В Северной и Южной Америке, в Азии,

в Австралии ряды пластов причисляются к той или другой из этих групп, и одно

из оснований, приводимых в оправдание этого причисления, заключается в том,

что они обладают известными минеральными признаками и лежат друг на друге в

известном порядке. Хотя, по всем вероятиям, ни один сведущий геолог не

станет утверждать, что европейская классификация пластов применима ко всему

земному шару, тем не менее все геологи или, по крайней мере, большинство их

пишут таким образом, как будто и в самом деле оно было так. Между читателями

геологических книг девять десятых выносят то впечатление, что деление систем

на первичную, вторичную и третичную имеет абсолютное, неизменное применение,

что эти крупные деления расчленимы на меньшие подразделения, из которых

каждое резко отличается от всех прочих и всюду может быть распознаваемо по

известным, свойственным ему признакам, и что во всех частях земного шара эти

второстепенные системы начались и кончились каждая со своей стороны в один и

тот же период. Каждый раз как они встречаются с выражением "каменноугольная

эпоха", они понимают его в том смысле, что это была каменноугольная эпоха

для всей Земли, что, как прямо утверждает Гуго Миллер, это была эпоха, когда

вся Земля была покрыта растительностью, несравненно более роскошной, чем в

последующие периоды; и если б кто-нибудь из этих господ в одной из наших

колоний встретил слой каменного угля, он принял бы как само собой

разумеющееся, что слой этот современен каменноугольным слоям Англии.

А между тем мнение, что геологические "системы" повсеместны, столь же

несостоятельно, как и первое, рассмотренное нами- оно столь же нелепо, если

его рассматривать a priori, и равно несовместимо с фактами. Хотя известная

группа пластов, классифицированных вместе под рубрикой оолитовых, может

быть, и распространяется на большее протяжение, чем один какой-нибудь пласт

из этой группы, тем не менее достаточно изучить обстоятельства ее отложения,

чтобы убедиться, что оолитовая группа, так же как и каждый из отдельных

составляющих ее пластов, имеет происхождение чисто местное и что вряд ли

может существовать в какой-либо другой местности группа, вполне

соответствующая ей как по своим признакам, так и по времени своего начала и

окончания. Образование подобных групп предполагает область оседания, в

которую были сброшены слои, составляющие группу. Каждая область оседания

должна по необходимости быть ограничена; и предполагать, что где-либо в

другом месте существуют группы слоев, совершенно соответствующие тем,

которые известны под именем оолитовых, значило бы предполагать, что в

современных друг другу областях оседания происходили совершенно одинаковые

процессы. Мы не имеем никакого основания предполагать это и имеем все

основания предполагать противоположное. Ни один из современных геологов не

решится открыто утверждать, что в современных друг другу областях оседания

по всему пространству земного шара могут встречаться такие условия, которые

необходимы для образования оолита; каждый геолог скажет вам, что

соответствующие группы пластов, необходимые в других местах, будут, по всем

вероятиям, представлять совершенно иные минеральные признаки. Мало того, не

только явления, происходящие в этих современных друг другу областях

оседания, будут более или менее различны по своей сущности, но едва ли

найдется хоть два таких случая, в которых эти явления совпадали бы во

времени своего начала и окончания. Предположение, что отдельные части земной

поверхности могут начать оседать одновременно и перестать оседать тоже

одновременно, имеет против себя большой перевес вероятностей, а между тем

только такого рода совпадение могло бы произвести соответствующие друг другу

группы пластов. Процесс оседания в различных местностях начинается и

кончается с величайшей неправильностью, вот почему группы слоев,

образующихся в этих местностях, лишь в крайне редких случаях могут

соответствовать друг другу. Если мы станем сравнивать их одну с другой по

времени, то пределы их будут непременно расходиться Они не будут

укладываться ни в какие определенные деления. Переходя к фактам, мы видим,

что они с каждым днем подтверждают положение, высказанное нами a priori.

Возьмем для примера систему старого красного песчаника. На севере Англии она

представляется одним только пластом конгломерата. В Герфордшире, в

Вустершире и в Шропшире она расширяется в группу пластов, имеющую от восьми

до десяти тысяч футов толщины и состоящую из конгломератов, из красного,

зеленого и белого песчаника, из красного, зеленого и пятнистого мергеля и

уплотненного известняка. К юго-западу, как, например, между Кермартеном и

Пемброком, эти пласты старого красного песчаника представляют значительные

литоло-гические изменения На противоположном берегу Бристольского пролива

они выказывают новые изменения в минеральных признаках. Наконец, в Южном

Девоне и в Корнваллисе соответствующие этой системе пласты, состоящие

преимущественно из сланца, шифера и известняка, так различны от

вышеупомянутых, что их долгое время причисляли к силурийской системе. Когда

мы видим, таким образом, что в известных направлениях целая группа осадков

утончается и что минеральные ее признаки изменяются в пределах довольно

незначительного пространства, не ясно ли становится для нас, что вся группа

осадков была чисто местная? И когда мы находим в других местностях формации,

схожие с формацией старого красного песчаника или с девонской, можно ли

утверждать положительно или даже признавать только вероятным, что каждая из

этих формаций началась и кончилась одновременно с названными нами? Можно ли

обойтись без самых разительных, несомненных доказательств, чтобы заставить

нас поверить такому совпадению?

А между тем влияние этого стремления принимать местные явления за общие

еще так сильно отзывается в геологических умозрениях, что даже самые

осторожные люди не могут, по-видимому, совершенно от него избавиться. На 158

странице своих Оснований геологии сэр Чарльз Ляйель говорит:

"Основываясь на том факте, что в Англии группа красного мергеля и

красного песчаника, содержащая также соль и гипс, лежит между лиасом и

каменноугольной формацией, геологи сочли себя вправе относить к тому же

периоду все пласты красного мергеля и песчаника с примесью соли или гипса,

попадающиеся не только в различных частях Европы, но и в Северной Америке, в

Перу, в Индии, в соляных пустынях Азии и Африки, словом, во всех частях

света... Напрасно возражали им, указывая на невероятность гипотезы,

предполагающей, что все текущие воды земного шара некогда одновременно

заключали отсед красного цвета. Но наконец опрометчивость этого заключения,

приписывающего одинаковую древность всем вышеупомянутым пластам красного

мергеля и песчаника, была достаточно изобличена открытием, что даже в Европе

пласты эти принадлежат ко многим различным эпохам".

Но, несмотря на то что в этом месте и в других, высказывающих ту же

мысль, сэр Чарльз Ляйель восстает против изложенного им здесь воззрения, сам

он, по-видимому, не совсем от него освободился. Хотя он положительно

отвергает старую гипотезу, что по всему пространству земного шара те же

непрерывные слои лежат один на другом в правильном порядке, наподобие

лепестков луковицы, тем не менее он пишет так, как будто геологические

"системы" действительно следовали одна за другой в таком порядке. Читая его

Руководство, можно подумать, что он придерживается того мнения, что

первичная эпоха кончилась и вторичная началась по всему земному шару в одно

и то же время, что эти термины и впрямь соответствуют резко обозначенным

всемирным периодам в природе. Так, он принимает, что деление между

камбрианской и нижней силурийской системой в Америке соответствует

хронологически делению между камбрианской и нижней силурийской системой в

Валлисе, он считает несомненным, что границы, отделяющие нижнюю силурийскую

систему от средней и среднюю от верхней в одной местности, одновременны с

теми же границами в другой местности. Не заставляет ли это предполагать, что

он считает геологические "системы" всемирными в том смысле, что отделение их

одной от другой всюду было одновременно? Хотя он, без сомнения, отрекся бы

от этого положения, как догмата его верования, но не влияет ли оно

бессознательно для него на его мышление? Не вправе ли мы сказать, что хотя

гипотеза луковичных лепестков и умерла, но дух ее продолжает жить какой-то

трансцендентальной жизнью в умозаключениях ее противников?

Рассмотрим теперь другое основное геологическое учение. Мы

подразумеваем то учение, что пласты одинаковой древности содержат и

одинаковые ископаемые остатки и что, следовательно, древность и

относительное положение любого пласта могут быть легко распознаваемы по

содержащимся в нем ископаемым остаткам. Между тем как теория, что пласты,

представляющие одинаковые минеральные признаки, всюду оседали одновременно,

всеми явно отвергалась, принята была теория, что в каждую геологическую

эпоху повсюду существовали одинаковые животные и растения и что,

следовательно, эпоха, к которой принадлежит формация, может быть легко

распознаваема по содержащимся в формации органическим остаткам. Хотя, быть

может, ни один из первоклассных геологов не решится прямо защищать эту

теорию, без оговорок, тем не менее она как бы подразумевается во всех

ходячих геологических умозаключениях.

А между тем эта теория едва ли состоятельнее первой. Мы не имеем

никакого основания с достоверностью полагать, что формации, содержащие

одинаковые органические остатки, одновременны по своему происхождению. Точно

также слишком смело было бы утверждать, что формации, содержащие различные

органические остатки, непременно различны и по времени своего происхождения.

Положения эти, без сомнения, поразят большинство читателей, но они,

безусловно, принимаются самыми высокими авторитетами. Сэр Чарльз Ляйель

признает, что на органические остатки должно полагаться в этом отношении "с

такими же ограничениями, как и на минеральные признаки". Сэр Генри де ла

Беч, который приводит различные примеры в подтверждение этой истины,

указывает между прочим на резкую разницу, которая должна существовать между

ископаемыми остатками наших каменноугольных пластов и остатками морских

слоев, образовавшихся в тот же период. Но несмотря на то, что в отвлеченных

рассуждениях ясно сознается опасность основывать положительные выводы на

данных, представляемых нам ископаемыми остатками, на практике вообще мало

обращают внимания на эту опасность. Общепринятые заключения относительно

степени древности пластов мало принимают ее в соображение; и многие геологи,

по-видимому, даже совершенно не подозревают ее существования. В Siluria сэр

Р. Морчисон всюду принимает, что одни и те же или родственные породы жили по

всему лицу Земли в одно и то же время. В России, в Богемии, в Соединенных

Штатах, в Южной Америке пласты классифицируются как принадлежащие к той или

другой части силурийской системы только на том основании, что они содержат

схожие между собою ископаемые остатки; достаточно, чтобы в них попадалось

известное количество одинаковых или родственных между собою пород - и

принадлежность их к одной и той же эпохе, в какой бы местности эти пласты ни

находились, считается делом несомненным В России относительное положение

пластов определяется на основании того факта, что вместе с некоторыми

венлокскими формами в нем попадаются экземпляр Pentamerus oblongus.

Основываясь на том факте, что одна форма ракообразных, известная под именем

евриптерий, составляет отличительный признак верхней лодлоуской горной

породы, автор замечает, что "евриптерий попадаются в так называемом черном

трауматовом сланце в Вестморланде, в Онейдском графстве в Нью-Йорке, сланце,

который, по всем вероятиям, окажется соответствующим верхней лодлоуской

породе". Это "по всем вероятиям" показывает нам, до какой степени сильна

уверенность в повсеместном распределении одних и тех же организмов в одну и

ту же эпоху, и в то же время служит нам образчиком легкости, с которой эта

уверенность порождает из себя самой всякие доказательства, заранее

подготовляя умы находить тождество во времени там, где ископаемые породы

оказываются одинаковыми. Сэр Р. Морчисон истолковывает так не только

формации России, Англии и Америки, но простирает тот же прием и на антиподов

Ископаемые остатки, находимые в колонии Виктории, он заодно с интендантом,

посланным от правительства, классифицирует как принадлежащие к нижней

силурийской или лландоверийской эпохе, другими словами, он принимает за

несомненный факт, что в то время, когда известные породы ракообразных и

моллюсков жили в Валлисе, подобные им породы ракообразных и моллюсков жили в

Австралии. А между тем невероятность подобного совпадения легко можно

доказать фактами, сообщаемыми самим же сэром Р. Морчисоном. Если, как он

замечает, ископаемые остатки ракообразных, находящиеся в самых верхних

силурийских горных породах Ланаркшира, действительно "все, за исключением

одного сомнительного случая, резко отличаются от всех других известных

пород, встречающихся на том же горизонте в Англии", то какое же основание

имеем мы предполагать, что породы, жившие во время силурийского периода на

противоположной стороне земного шара, были приблизительно одинаковы с

существовавшими здесь? Это учение о повсеместном распределении видов не

только подразумевается в выводах сэра Р. Морчисона, но и положительно

высказывается им. "Уже одно, присутствие граптолита, - говорит он, - прямо

указывает, что горная порода, содержащая его, принадлежит к силурийской

системе." И говорит он это несмотря на то, что сам не раз предостерегал

читателя против подобных обобщений. По мере того как геология подвигалась

вперед, не раз оказывалось, что та или другая ископаемая порода, которую

долгое время считали характеристической для одной какой-нибудь формации,

была открываема и в других формациях. Лет около двенадцати тому назад не

бывало еще примера, чтобы гониатиты попадались ниже девонских пластов; но в

настоящее время в Богемии их находили в пластах, которые считаются


принадлежащими к силурийской системе. В очень недавнем времени оказалось,

что ортоцеры, которые до сих пор считались исключительно палеозоическим

типом, могут попадаться и вместе с мезозоическими аммонитами и белемнитами.

Но как ни многочисленны подобного рода открытия, они все еще не могут

поколебать верования, что принадлежность пласта к той или другой эпохе может

быть определена нахождением в нем одного какого-нибудь ископаемого вида Мало

того, это верование переживает доказательства, наносящие ему более роковые

удары. Говоря о силурийской системе в Западной Ирландии, сэр Р. Морчисон

замечает "Близ Маама профессор Николь и я собрали остатки, из которых одни

можно было отнести к нижней силурийской системе, другие же - к верхней

силурийской". И затем он называет несколько ископаемых видов, которые в

Англии свойственны верхней части лодлоуской горной породы или самым верхним

силурийским пластам, несколько других видов, которые "во всех остальных

местностях, сколько известно, попадаются только в пластах лландоверийской

эпохи", - другими словами: в пластах, принадлежащих к средней силурийской

эпохе, и, наконец, несколько таких видов, которые до сих пор встречались

только в нижних силурийских пластах, лишь немногим выше самых древних слоев

с ископаемыми остатками. Что же доказывают эти факты? Они явно доказывают,

что виды, которые в Валлисе отделены пластами, имеющими более двадцати тысяч

футов толщины, и, следовательно, принадлежат, по-видимому, к периодам,

значительно отдаленным друг от друга, в сущности, жили в одно и то же время.

Они доказывают, что моллюски и морские лилии, считавшиеся до сих пор

исключительно принадлежащими к самым древним силурийским пластам и

предполагавшиеся вымершими задолго до того времени, когда появились моллюски

и морские лилии позднейших силурийских пластов, в действительности

существовали в одно время с последними и что очень легко может быть, что

последние появились в столь же ранний период, как и первые. Они доказывают,

что не только минеральные свойства осадочных формаций, но и собрание

органических видов, содержащихся в них, в значительной мере зависят от

местных условий Она доказывают, что ископаемые остатки, попадающиеся в какой

бы то ни было группе пластов, отнюдь не могут быть принимаемы за

представителей флоры или фауны исключительно того периода, к которому они

принадлежат. Словом, факты эти набрасывают сильную тень сомнения на многие

геологические обобщения.

Но, несмотря на целый ряд подобных фактов и на прямо высказываемое

мнение, что свидетельству органических остатков следует доверять в этом

отношении "с такими же ограничениями, как и свидетельству минеральных

признаков", сэр Чарльз Ляйель делает положительные заключения на основании

этого свидетельства, делает он их даже там, где количество общих ископаемых

видов незначительно, а расстояние местности велико. Порешив, что в различных

местностях Европы отличительный признак эоценовых пластов составляют

нуммулиты, он заключает, не приводя в подтверждение своего мнения никаких

дальнейших доказательств, что всюду, где попадаются нуммулиты, будь то в

Марокко, в Алжире, в Египте, в Персии, в Синде, в Куче, в Восточной Бенгалии

или на границах Китая, формация, содержащая их, должна принадлежать к

средней эоценовой системе. И из этого положения он делает следующий важный

вывод:

"Как скоро мы дошли до убеждения, что формация, содержащая нуммулитов,



занимает среднее место в группе эоценовых пластов, нас поражает

сравнительная близость к ним эпох, к которым должны быть отнесены некоторые

из самых важных переворотов в физической географии Европы, Азии и Северной

Африки. Все горные цепи, как-то: Альпы, Пиренеи, Карпатские и Гималайские

горы, в состав центральных и верхних частей которых входят в значительных

размерах пласты, содержащие нуммулитов, могли образоваться только по

окончании среднего эоценового периода" (Руководство, стр. 232).

Еще более резкий пример встречаем мы на следующей странице. Основываясь

на том факте, что один слой в Клайборне, в Алабаме, содержащий "до

четырехсот видов морских раковин", в том числе содержит и Cardita

planicosta, "а также несколько других видов, тождественных с европейскими

или, по крайней мере, очень близко подходящих к ним", сэр Чарльз Ляйель

говорит, что "в высшей степени вероятно, что клайборнские слои имеют

одинаковую древность с центральной или бракльшамской группой в Англии".

Итак, мы видим, что автор предполагает современность на основании такого

рода общности, которая нисколько не превышает общность, встречаемую в одной

и той же стране между слоями, резко разнящимися друг от друга по своей

давности. Не производит ли это на нас такого рода впечатление, как будто

автор позабыл вышеупомянутое предостережение, высказанное им же самим? На

этот раз он принимает, кажется, что виды, широко раскинувшиеся в

пространственном отношении, имели существование, тесно ограниченное во

времени; но на деле было совершенно наоборот. Наклонность к

систематизированию пренебрегает фактическими доказательствами и втискивает

природу в рамку, слишком тесную для ее бесконечного разнообразия.

Но нам возразят, быть может: "Неужели и тогда, когда в различных

местностях порядок, в котором пласты лежат один на другом, минеральные

признаки и ископаемые остатки одинаковы, - неужели и тогда мы не вправе с

достоверностью заключить, что формации, представляющие такое полное сходство

между собой, принадлежат одному и тому же периоду? Если, например, в

Соединенных Штатах мы встречаем тот же порядок, в котором силурийская,

девонская и каменноугольная системы следуют одна за другой, как и у нас,

если эти системы и там отличаются теми же литологическими свойствами и

представляют те же ископаемые признаки, не вправе ли мы заключить, что

каждая из этих групп пластов отложилась в Америке в те же периоды, как и у

нас?".

На это возражение, которое с первого взгляда представляется весьма



основательным, мы ответим, во-первых, что доказательства, говорящие в пользу

такого соотношения, всегда бывают более или менее сомнительного свойства. Мы

уже имели случай намекать на некоторых "идолов" (употребляя метафору

Бэкона), которым геологи, сами того не подозревая, приносят жертву, толкуя

устройство еще мало изведанных местностей. Руководствуясь классификацией

пластов, существующих в Европе, и принимая, что группы пластов других частей

света должны непременно совпадать с какими-нибудь из групп пластов,

известных у нас, геологи, естественным образом, слишком торопятся признавать

существование параллелизма на основании недостаточных доказательств. Они

редко задают себе предварительный вопрос: имеют ли еще рассматриваемые ими

формации соответствующие им формации в Европе? Для них вопрос лежит в том: к

которой из европейских групп причислить им эти формации? с которой они

представляют наиболее сходства? от которой они наименее разнятся? Неизбежным

результатом такого способа исследования является большая небрежность в

выводах. До чего доходит эта небрежность, нам не трудно будет показать

примерами. Там, где пласты прерываются, как, например, между Европой и

Америкой, нельзя иметь никаких доказательств, основанных на порядке, в

котором пласты лежат один на другом, независимо от минералогических

признаков и от органических остатков. Всюду, где нельзя проследить пласты в

непрерывной связи, минералогические признаки и органические остатки служат

единственным средством для определения принадлежности пластов к той или

другой системе. Что касается надежности минералогических признаков, то мы

уже видели, что они почти не имеют никакого значения, и ни один из

современных геологов не решится утверждать, что на них можно полагаться.

Если группа старого красного песчаника в Средней Англии совершенно разнится

в литологическом отношении от соответствующей ей группы в Южном Девоне, то

ясно, что сходство в строении и в составе не может служить достаточным

основанием для приравнивания слоев из другой части света к которой-нибудь из

европейских систем. Итак, единственным критерием остаются ископаемые

остатки; для того же, чтобы убедить читателя, с какой малой точностью

прилагают этот критерий, достаточно одного примера. Из сорока шести видов

английских девонских кораллов только шесть встречаются в Америке, и это

несмотря на обширную область распространения, занимаемую, как известно,

антозоями. То же следует заметить о моллюсках и о морских лилиях; как

кажется, в Америке хотя и встречается несколько таких родов, которые

попадаются и в Европе, но едва ли есть один вид, тождественный с нашими. И

сэр Чарльз Ляйель признает, что "крайне трудно определить в точности,

насколько нью-йоркские подразделения, перечисленные выше, параллельны с

членами европейской девонской системы, - до того малочисленны виды, общие

обеим системам". А между тем на основании этой-то общности в ископаемых

остатках предполагается, что вся девонская система в Соединенных Штатах

современна всей девонской системе в Англии. И это-то положение, что

девонская система Соединенных Штатов соответствует нашей девонской системе,

составляет один из доводов, на основании которых сэр Чарльз Ляйель

утверждает, что поверхлежащие каменноугольные формации обеих стран совпадают

во времени своего образования. Не правы ли мы были, говоря, что

доказательства, на основании которых делаются подобного рода заключения,

весьма сомнительны? Нам могут, конечно, совершенно основательно возразить,

что это соотношение, принимаемое за доказательство синхронизма между

формациями, далеко лежащими одна от другой, не есть соотношение между

известными пластами и известными видами, а соотношение между общими

признаками содержащихся в этих формациях собраний ископаемых остатков -

между физиономиями (facies) обеих фаун. На это мы скажем, что, хотя такого

рода соотношение и может служить более убедительным доказательством

синхронизма, чем рассмотренные нами выше, оно все-таки недостаточно

убедительно. Как скоро мы выводим синхронизм из подобного рода соотношения,

мы допускаем тем самым, что во все продолжение каждой геологической эпохи

существовало легко распознаваемое сходство между группами органических форм,

населяющих различные части земного шара, и что причинны, видоизменявшие

органические формы в одной какой-нибудь части земного шара в формы,

характеризующие следующую за тем эпоху, одновременно влияли и во всех

остальных частях земного шара, обусловливая соответствующее изменение в

свойственных этим частям органических формах. Между тем предположение это не

только слишком смело, но прямо противоречит всем вероятностям. Гораздо

вероятнее, что причины, изменявшие различные фауны, были не общие, а

местные; что, следовательно, между тем как фауны некоторых стран быстро

изменялись, фауны других оставались почти неподвижны и что когда в

последних, в свою очередь, наставали изменения, то изменения эти не

поддерживали параллелизма, а, напротив, обусловливали расхождение форм.

Но, предполагая даже, что местности, отстоящие одна от другой на

несколько сотен миль, могут представлять группы пластов, совершенно

совпадающих как в порядке распределения, так и в минеральных признаках и в

свойственных им ископаемых остатках, - все-таки современность этих групп не

может считаться положительно доказанной, потому что весьма легко могут

встретиться условия, при которых подобные группы могут значительно разниться

относительно времени своего образования. Так, представим себе материк,

пласты которого срезаны на поверхности в косвенном направлении к линии

берега и идут, положим, в направлении западо-северо-запада, между тем как

берег простирается с запада на восток: ясно, что каждая группа пластов будет

выходить на взморье своим поперечным разрезом в известной точке берега,

рядом с этой точкой, более на запад, будет выходить на берег следующая

группа пластов и т. д. Так как локализация морских животных и растений в

значительной мере зависит от свойства горных пород и их осыпей, то понятно,

что каждая часть этого берега будет иметь свою, более или менее резко

отличающуюся, флору и фауну. Посмотрим теперь, какой же результат должно

иметь действие волн в течение геологической эпохи? По мере того как море

будет делать медленные захваты в материке, место, в котором каждая группа

слоев вырезается на взморье, будет все более отодвигаться на запад; вместе с

нею будут перемещаться и свойственные ей рыбы, мягкотелые, ракообразные

животные и водоросли. Далее, осыпь каждой из этих групп пластов, по мере

того как точка, где они вырезаются на взморье, передвигается к западу, будет

отлагаться поверх осыпи соседней передовой группы. Результатом всех этих

процессов, продолжающихся в течение трех громадных периодов времени, которые

потребны для геологических изменений, будет то, что соответственно с каждым

восточным пластом образуется пласт, простирающийся далеко на запад и

который, хотя и будет занимать то же положение относительно других пластов,

состоять из тех же веществ и содержать в себе те же ископаемые остатки,

будет тем не менее моложе первого, быть может, на целый миллион лет.

Но всего нагляднее можно убедиться в незаконности или, по крайней мере,

в сильной сомнительности некоторых обычных геологических выводов, обратив

внимание на перемены, происходящие на Земле в настоящее время, и спросив

себя, насколько эти перемены могут служить подтверждением вышеупомянутых

выводов. Если мы будем строго придерживаться современного метода и изъяснять

геологические явления, - метода, принятию которого так много способствовал

сэр Чарльз Ляйель и заключающегося в изъяснении этих явлений причинами,

подобными тем, которые действуют в настоящее время, то мы тотчас же увидим,

до какой степени невероятны многие из принятых выводов.

Вдоль каждой береговой линии, смываемой мало-помалу волнами, образуются

песок, ил и голыши. Эта осыпь, застилающая соседние части морского дна,

имеет в каждой местности свои более или менее резкие особенности,

определяемые свойством разрушенных пластов. В проливе Ла-Манш она совсем не

та, как в Ирландском проливе; на западном берегу Ирландии она совсем не та,

как на восточном, и т. д. В устье каждой большой реки отлагается осадок,

разнящийся более или менее от осадка других рек цветом и составом и

образующий где красные пласты, где желтые, где бурые, серые или

грязно-белые. Кроме этих различных формаций, образующихся в дельтах рек и

вдоль берегов, есть еще другие, гораздо более обширные и еще резче

отличающиеся одна от другой. На дне Эгейского моря накопляется в настоящее

время слой крылоногих раковин, которые, без сомнения, со временем образуют

известковую скалу. На несколько сот тысяч квадратных миль дно океана между

Великобританией и Северной Америкой покрывается пластом мела, и обширные

пространства Тихого океана устилаются осадками кораллового известняка. Таким

образом по всему пространству земного шара образуется и в настоящее время

бесчисленное множество пластов, резко разнящихся друг от друга в

литологическом отношении. Назовите наудачу любую часть морского дна и

спросите, схожи ли осадки, образующиеся в ней, с осадками какой-либо другой

отдаленной части морского дна, - и почти наверняка окажется, что нет. Все

вероятности стоят на стороне не тождества, а напротив - разнообразия.

В порядке размещения пластов друг над другом встречается подобное же

разнообразие. Каждая область земной поверхности имеет свою история

повышений, понижений и периодов покоя; и история эта отнюдь не совпадает

хронологически с историей какой-либо другой области. Речные дельты оседают в

настоящее время на формации совершенно различных периодов, некоторые на

очень древние, другие на новейшие. Между тем как в одном месте осела группа

пластов, имеющая несколько сот футов толщины, в другом месте осел один

только слой мелкого ила. Между тем как одна область земной коры, остающаяся

в течение долгого периода времени над поверхностью океана, не представляет

никаких следов изменений, кроме тех, которые происходят от выветривания;

другая область земной коры носит следы различных изменений уровня,

обусловивших образование различных масс осыпи, расположившихся пластами.

Если вообще можно делать какие бы то ни было заключения на основании

происходящих в настоящее время процессов, то мы должны прийти к тому

заключению, что не только везде порядок размещения пластов одного над другим

разнится более или менее от порядка их размещения в других местностях, но

что и в каждой местности существуют группы пластов, которым во многих других

местностях нет вовсе соответствующих членов.

Относительно органических тел, заключающихся в формациях, образующихся

в настоящее время, правило это оказывается столь же верным, если еще не

более. Даже вдоль одного и того же берега, на небольших расстояниях,

органические формы значительно разнятся между собой. Но они отличаются еще

гораздо больше на берегах, отдаленных друг от друга. К этому присоединяется

еще и то обстоятельство, что весьма различные между собой организмы, живущие

вместе по соседству с одним и тем же берегом, не оставляют своих остатков в

одних и тех же осадочных слоях. Так, например, на дне Адриатического моря,

где, смотря по преобладающим течениям, осадки в одних местах состоят из

тины, в других из известкового вещества, доподлинно известно, что различные

виды раковин, существующие вместе, погребаются то в той, то в другой из этих

формаций. У наших собственных берегов морские остатки, находимые в

нескольких милях от берега, на отмелях, где собираются рыбы, отличны от тех,

которые находятся возле самого берега, где водятся только прибрежные виды.

Значительная часть морских организмов обладает таким устройством тела,

которое не дозволяет им переходить в состояние окаменелости; между

остальными большинство уничтожается по смерти разными породами хищников.

Таким образом, ни один из осадочных слоев по соседству с нашими берегами не

может считаться даже приблизительно полным представителем фауны окружающего

его моря, а и того менее современных фаун других морей, лежащих в той же

широте, и еще менее фаун морей, лежащих под совсем другими широтами.

Органические остатки, погребаемые в настоящее время в Даггерской отмели, не

могут нам дать почти никакого понятия о рыбах, ракообразных животных и

моллюсках, кораллах, погребаемых в Бенгальском заливе. Упоминать о такой

простой и очевидной истине было бы почти нелепостью, если бы обстоятельства

не вынуждали нас настаивать на ней. Еще строже проводится это правило там,

где мы имеем дело с организмами, живущими на суше. При более многочисленных

и резких отличиях между животными и растениями, свойственными отдаленным

друг от друга странам, наш список этих животных и растений представляет еще

большие пробелы. Шоу насчитывает на земном шаре более двадцати ботанических

областей, занимаемых группами форм, до того отличными одна от другой, что,

если бы эти формы были найдены в окаменелостях, геологи затруднились бы

отнести их к одному и тому же периоду. Что касается фаун, то арктическая

отличается от умеренной, умеренная от тропической и южная умеренная от

северной умеренной. Мало того, даже в южном умеренном поясе две области

Южной Африки и Южной Америки обладают различными млекопитающими, птицами,

пресмыкающимися, рыбами, моллюсками и насекомыми. Раковины и кости, лежащие

в настоящее время на дне озер и лиманов в этих различных областях,

положительно не представляют того сходства, которое обыкновенно ожидают

встретить в ископаемых остатках пластов одинаковой древности. Формы более

близких к нам периодов, вырытые в какой-либо из этих областей, были бы

весьма неполными представителями современной нам флоры и фауны земною шара.

Судя на основании обычных геологических методов, подробное рассмотрение

осадков в арктическом круге может считаться положительным доказательством,

что хотя в современный нам период и существовало несколько пород

млекопитающих, но пресмыкающихся вовсе не было; с другой стороны, отсутствие

млекопитающих в Галапагосском архипелаге, где встречается множество

пресмыкающихся, может считаться доказательством прямо противоположного. В то

же время формации, простирающиеся почти на две тысячи миль вдоль большого

барьерного рифа в Австралии, - формации, в которых ничего не заключается,

кроме кораллов, морских ежей, моллюсков, ракообразных и рыб, с небольшой

примесью черепах, птиц и китообразных животных, могли бы дать повод

заключить, что в наше время не существовало ни наземных пресмыкающихся, ни

млекопитающих, живущих на суше. Говоря об Австралии, мы не можем не привести

еще примера, который уже один, сам по себе, мог бы служить вполне

убедительным доказательством нашего положения. Фауна этой страны резко

отличается от фауны всех других стран. На суше все туземные млекопитающие,

за исключением летучей мыши, принадлежат к низшему подклассу двуутробок;

насекомые тоже заметным образом отличаются от насекомых всех прочих стран.

Окружные моря содержат множество более или менее странных форм. Между рыбами

существует один вид акулы, который служит единственным уцелевшим

представителем рода, процветавшего в ранние геологические эпохи. Предположим

теперь, что новейшие пласты с ископаемыми млекопитающими в Австралии будут

рассматриваться человеком, не имеющим никакого понятия о существующей

австралийской фауне; если он будет рассуждать по обычному способу, он вряд

ли решится классифицировать эти остатки с остатками настоящего времени.

Можем ли мы после этого полагаться на умалчиваемое предположение, что

такие-то формации, находящиеся в самых отдаленных одна от другой частях

земного шара, принадлежат к одному и тому же периоду на том только

основании, что органические части, заключающиеся в них, представляют

некоторую общность характеристических признаков; или что такие-то другие

формации принадлежат к различным периодам потому только, что физиономия их

фаун различна?

Но нам могут возразить, что "в прошлые эпохи те же или более близкие

друг другу органические формы имели более широкую область распространения,

чем в настоящее время". Быть может, оно и было так; но доводы, приводимые в

подтверждение этого, отнюдь этого не доказывают. Аргумент, на котором

основано это умозаключение, имеет то неудобство, что его очень легко можно

привести в пример доказательств ложным кругом. Ископаемые остатки, как уже

было замечено выше, служат единственными данными, на основании которых можно

удостовериться в соответственности далеко отстоящих одна от другой формаций.

Итак, если об одновременности отдаленных формаций мы заключаем по сходству

их ископаемых остатков, то как же можно утверждать, что схожие между собой

животные и растения имели некогда более широкую область распространения, чем

теперь, только на том основании, что они встречаются в одновременных

пластах, лежащих на далеком расстоянии друг от друга? Не очевидна ли

ложность подобного рода умозаключения? Но даже если бы и не возникало

подобного рокового возражения, все же доказательство, приводимое в

подтверждение этого мнения, оказывается неудовлетворительным. Мы не должны

забывать, что общность органических остатков, принимаемая обыкновенно за

достаточное доказательство соответственности во времени, в сущности, есть

весьма неполная общность. Когда сравниваемые между собой осадочные слои

далеко отстоят один от другого, нельзя и ожидать, чтобы нашлось много видов,

общих им обоим; достаточно, если окажется значительное количество общих

родов. Если бы было доказано, что в течение геологического прошлого каждый

род жил лишь в продолжение небольшого промежутка времени - промежутка,

измеряемого одной какой-нибудь группой пластов, - еще можно было бы что-либо

заключить из подобной общности родов. Но совсем иное дело, когда мы узнаем,

что многие роды продолжали существовать в течение громадных эпох, измеряемых

несколькими обширными системами пластов "Между моллюсками роды, известные

под названием жемчужниковых (Avicula), pa-кушковых (Modiola), просверлинок

(Terebratula), лопаточек (Lingula), кружочков (Orbicula), находятся начиная

от силурийских горных пород вплоть до нашего времени." Итак, если между

самыми древними формациями, содержащими ископаемых, и новейшими существует

такая степень общности, то не вправе ли мы заключить, что, по всем

вероятиям, должна существовать большая общность между такими слоями, которые

отнюдь не принадлежат к одной и той же эпохе?

Итак, умозаключение, приводящее к тому результату, что схожие между

собой органические формы имели некогда более широкую область

распространения, чем теперь, вдвойне ложно; следовательно, и классификации

иноземных пластов, основанные на этом умозаключении, не заслуживают доверия.

Судя на основании существующего распределения органической жизни, едва ли

можно ожидать встретить схожие между собой остатки в географически

отдаленных друг от друга пластах одной и той же эпохи; там же, где мы

встречаем значительное сходство между ископаемыми остатками пластов,

географически отдаленных один от другого, там сходство это, по всей

вероятности, обусловливается больше сходством условий, чем одновременностью

происхождения. Если на основании причин и следствий, наблюдаемых нами в

настоящее время, мы будем заключать о причинах и следствиях прошлого

времени, то мы увидим, что многие из общепринятых учений лишены всякого

прочного основания. Так, мы видим, что современный нам геологический период

характеризуется для значительной части Тихого океана изобилием кораллов, в

северной части Атлантического океана он является периодом образования

больших меловых осадков, в долине же Миссисипи он может быть назван периодом

каменноугольных пластов. Мы видим также, что для одного обширного материка

он является по преимуществу периодом двуутробных млекопитающих, тогда как

для другого обширного материка он является периодом одноутробных

млекопитающих. Принимая в соображение все эти факты, мы имеем полное право

недоверчиво относиться к упомянутым широким обобщениям, основанным на беглом

исследовании пластов, занимающих всего только какую-нибудь десятую долю

земной поверхности.

Первоначальным назначением настоящей статьи было представить обзор

сочинений Гуго Миллера, но она разрослась в статью более общего содержания.

Тем не менее два учения, которые нам осталось подвергнуть критике, могут

быть весьма удобно разобраны в связи с его именем, так как он был самым

ревностным их сторонником. Но прежде всего мы должны сказать несколько слов

о значении упомянутого автора.

Всем известно, что он был человек самый почтенный в своей жизненной

деятельности. Что он был прилежный и успешный труженик на поприще геологии,

об этом вряд ли еще нужно упоминать. В пользу его характера и умственных

способностей говорит уже то обстоятельство, что он с помощью неутомимого

постоянства из темного, безызвестного положения доработался до почтенного

места в литературном и научном мире. Наконец, достаточно заглянуть в любое

из его сочинений, чтобы убедиться в замечательном его умении представлять

свои факты и доводы в привлекательной форме. Во всяком случае; мы не можем

не уважать его, как человека деятельного и умного, обладавшего, кроме того,

значительной долей поэтического дарования. Но признавая за ним все эти

достоинства, мы должны присовокупить, что в научном мире он пользуется

далеко не такой высокой репутацией, как среди общей массы читателей Отчасти

потому, что наши соседи шотландцы любят-таки не в меру трубить про свои

отечественные знаменитости, отчасти благодаря очаровательному способу

изложения, отличающему все сочинения Гуго Миллера и доставившему ему широкий

круг читателей, отчасти, быть может, и вследствие похвального сочувствия к

человеку, который сам себе проложил дорогу, - как бы то ни было, только на

долю его досталось такое количество похвал, которому, как ни чужды мы

желания лишить их его, все-таки не следует дозволять ослеплять читателей

относительно его недостатков как ученого. Дело в том, что он слишком всецело

отдавался своим предвзятым идеям, чтобы быть философом в геологии. Его всего

уместней будет назвать богословом, занимавшимся геологией. Преобладающая

идея, под влиянием которой он писал, явствует из самых заглавий двух его

сочинений: Следы ног Создателя; Свидетельство камней. Рассматривая

геологические факты как доводы, говорящие за известные религиозные мнения

или против них, он едва ли мог относиться к геологическим фактам

беспристрастно. Главной его целью было опровергнуть гипотезу постепенного

развития, предполагаемые выводы которой были ему антипатичны, силе его

чувства соответствовала и односторонность его мышления Он допускал, что "Бог

мог бы столь же легко и произвести виды путем постепенного развития, как он

поддерживает их путем постепенного развития, существование первоначальной

великой причины равно совместимо с обеими гипотезами". Тем не менее он

считал гипотезу развития противоречащей началам христианской религии и

потому силился ее опровергнуть От внимания его, по-видимому, ускользал тот

факт, что общие геологические учения, которых придерживался он сам,

отвергались многими на подобном же основании и что сам он не раз подвергался

нападкам за свое противохристианское учение. Он, по-видимому, не замечал,

что подобно тому, как противники его были не правы, обвиняя в

нерелигиозности те теории, которые в его глазах не имели ничего

нерелигиозного, так и он мог быть не прав, осуждая на том же основании

теорию развития Словом, ему не доставало той высшей веры, которая знает, что

все истины должны гармонировать между собой, и которая поэтому спокойно идет

за доказательствами, куда бы они ни привели ее.

Само собой разумеется, что, разбирая критически его сочинения, мы не

можем не коснуться того великого вопроса, разработке которого он

преимущественно посвящал все труды свои. Два учения, которые нам осталось

рассмотреть в настоящей статье, находятся в непосредственном соотношении с

этим вопросом; а мы уже выше упоминали, что намереваемся рассмотреть их в

связи с деятельностью Гуго Миллера, так как он во всех своих умозаключениях

предполагал эти учения безусловно верными. Не должно, впрочем, предполагать,

чтобы мы стремились доказать то, что он, со своей стороны, стремился

опровергнуть. Поставив себе задачей показать, что геологические доводы,

приводимые им против гипотезы постепенного развития, основаны на неверных

предположениях, мы вовсе не намереваемся показать, что геологические доводы

противоположной стороны построены на предположениях верных. Мы надеемся

сделать очевидным для читателя, что геологические свидетельства, имеющиеся

налицо по настоящее время, недостаточны для окончательного принятия которой

бы то ни было из этих двух гипотез, что едва ли можно надеяться и в будущем

собрать достаточное количество свидетельств для окончательного принятия того

или другого мнения и что если вопрос этот когда-либо и будет решен, то он

должен быть решен на основании других, не геологических, данных.

Первое из обычных учений, о котором мы только что упоминали, состоит в

том, что в истории прежней жизни нашей планеты встречаются два больших

пробела; а из этого обстоятельства заключают, что, по крайней мере, два раза

прежде бывшие обитатели Земли были почти совершенно уничтожены и на место их

был создан новый разряд существ. Уподобляя общую жизнь на земном шаре нити,

Гуго Миллер говорит:

"Она представляет непрерывность от настоящего времени вплоть до начала

третичного периода; затем она обрывается так круто, что за исключением

микроскопических диатомей, о которых я упоминал в прошлый раз, одной формы

раковин до одной формы кораллов, ни один из видов не продолжается по ту

сторону перерыва. Далее, впрочем, где замыкается вторичный период, сплетение

видов снова начинается и продолжается вплоть до начала второго отдела, и

затем, в том самом месте, где палеозоический отдел замыкается, следует новый

крутой перерыв, за который перекинулись только два вида растений, да и

относительно этого факта существует еще сомнение".

Не только Гуго Миллер, но и большинство геологов заключают из этих

перерывов, что на поверхности нашей планеты создавались новые существа, и

для обозначения трех преемственных жизненных систем употребляются термины:

палеозойский, мезозойский и кайнозойский. Правда, что некоторые геологи

принимают это верование не без оговорок, зная, до какой степени

геологические исследования постоянно стремятся к восполнению того, что

некогда считалось широкими пробелами. Сэр Чарльз Ляйель замечает, что

"пробел, существующий в Великобритании между ископаемыми твердого плитняка

(лиаса) и ископаемыми талькового известняка, восполняется в Германии богатой

фауной и флорой раковистого известняка, кейпера и пестрого песчаника,

которые, как нам известно, занимают в хронологическом отношении как раз

промежуточное положение". Далее он замечает, что "вплоть до очень недавнего

времени ископаемые отчасти каменноугольных пластов были отделены от остатков

предшествующей силурийской группы очень резкой пограничной чертой, но

новейшие открытия указали нам в Девоншире, в Бельгии, в Эйфеле и в Вестфалии

на существование фауны промежуточного периода". И далее: "За последние годы

нам удалось уменьшить пробел, все еще отделяющий меловой период от

эоценового в Европе". Мы, со своей стороны, присовокупим, что после того,

как Гуго Миллер написал вышеприведенную тираду, второй из великих перерывов,

о которых он упоминает, был в значительной мере сужен открытием пластов,

содержащих палеозойские и мезозойские роды перемешанными между собой. Тем не


менее до сих пор еще многие, по-видимому, допускают в фауне и флоре земного

шара существование двух великих переворотов, и геологическая номенклатура

обыкновенно предполагает эти два переворота.

Прежде чем мы станем искать объяснения этих явлений, взглянем на

различные второстепенные причины, обусловливающие перерывы в геологической

последовательности органических форм. Мы начнем с более общих, изменяющих

климат, а через изменение климата - и распределение органической жизни.

Между этими причинами можно указать одну, о которой, сколько нам известно,

но упоминал никто из писавших об этом предмете. Причина эта заключается в

известном медленном астрономическом ритме, вследствие которого Северное и

Южное полушария поочередно подвергаются большим крайностям температуры.

Вследствие слабой эллиптичности земной орбиты расстояние Земли от Солнца

изменяется приблизительно на 3 000 000 миль. В настоящее время афелий

совпадает с нашим северным летом, а перигелий с летом Южного полушария. Но

вследствие медленного движения земной оси, которое производит предварение

равноденствий, с течением времени должно произойти обратное: Земля будет

всего ближе к Солнцу в течение лета Северного полушария и всего дальше от

него в течение лета Южного полушария или в течение северной зимы. Период,

необходимый для завершения того медленного движения, которое обусловливает

эти изменения, составляет приблизительно около 26 000 лет; и если бы не было

другого процесса, несколько видоизменяющего первый, оба полушария поочередно

испытывали бы это совпадение своего лета с наименьшим расстоянием Земли от

Солнца по истечение периода, продолжающегося 13 000 лет. Но дело в том, что

в то же время происходит еще более медленное изменение в направлении большой

оси земной орбиты, вследствие чего вышеизложенные изменения, происходящие

поочередно в обоих полушариях, завершают свой цикл приблизительно в 21 000

лет. Другими словами, если в данное время наибольшая близость Земли к Солнцу

совпадает с серединой нашего лета, а наибольшая отдаленность от Солнца - с

серединой нашей зимы, то через 10 500 лет Земля будет всего далее от Солнца

в середине нашего лета и всего ближе к нему в середине нашей зимы. Разница

расстояний Земли от Солнца в двух предельных положениях этих поочередных

изменений составляет одну тридцатую долю; следовательно, разница между

количествами теплоты, получаемыми от Солнца в летний день при этих

противоположных условиях, доходит до одной пятнадцатой. Относя эти изменения

не к нулю нашего термометра, а к температуре небесного пространства, сэр

Джон Гершель вычисляет, что "23o Фаренгейта составляют наименьшее изменение

температуры при таких условиях, которые можно разумно приписывать

существующим изменениям в расстоянии от Солнца". Итак, каждое полушарие

имеет эпохи, в которых за коротким и чрезвычайно жарким летом следует

продолжительная и очень холодная зима. Вследствие медленного изменения в

направлении земной оси эти крайности постепенно смягчаются. К концу 10 500

лет достигается противоположное состояние, умеренно жаркое, продолжительное

лето сменяется теплой и непродолжительной зимой. В настоящее время

преобладание моря в Южном полушарии в значительной мере способствует

смягчению тех крайностей, которым подвергается это полушарие вследствие

астрономических своих условий. С другой стороны, значительное преобладание

материка в Северном полушарии способствует усилению разницы, которая

существует на этом полушарии между летом и зимой; так что в настоящее время

климат обоих полушарий не очень резко отличается друг от друга. Но через

десять тысяч лет Северное полушарие подвергнется гораздо сильнейшим годовым

колебаниям температуры, чем в настоящее время.

В последнем издании своих Очерков астрономии сэр Джон Гершель признает

это обстоятельство важным элементом в геологических процессах и считает

весьма вероятным, что оно отчасти влияло на те климатические изменения, на

которые указывают памятники прошлого Земли. Чтобы обстоятельство это играло

важную роль в наиболее резких переменах климата, о которых свидетельствуют

нам фактические данные, едва ли вероятно, так как мы имеем повод думать, что

изменения эти происходили гораздо медленнее и продолжались долее; но что оно

могло повлечь за собой ритмическую крайность или большую умеренность

климатов, обусловленных другими причинами, кажется нам несомненным фактом.

Столь же несомненным представляется нам и тот факт, что согласно с этими

изменениями в климате происходили и известные ритмические изменения в

распределении организмов, и на эти-то ритмические изменения мы желали бы

обратить внимание читателя, как на одну из причин меньших перерывов,

замечаемых в преемственности ископаемых остатков. Каждый вид животных и

растений имеет свои границы холода и жара, в пределах которых он только и

может существовать; и пределы эти в значительной мере определяют

географическое положение данного вида. Он не может простираться севернее

известной широты, потому что он не переносит более суровой зимы и в то же

время не может простираться и южнее, потому что лето для него было бы

слишком жарким. Бывает еще и так, что действие температуры на влажность

воздуха или на распределение организмов, которыми известный вид питается,

косвенным образом мешают ему распространяться за известные пределы.
Спрашивается теперь, какой результат принесет медленное изменение климата,

происходящее как было описано выше? Предположим, что мы взяли точкой

отправления эпоху, когда времена года наименее резко отличаются одно от

другого; очевидно, что во время перехода к эпохе наиболее резких

противоположностей каждый вид животных и растений будет постепенно изменять

границы своего распределения, отодвигаемый далее где возрастающим зимним

холодом, где возрастающими летними жарами, и будет удаляться в такие

местности, которые еще представляют благоприятные условия для его

существования. Таким образом, в продолжение десяти тысяч лет для каждого

вида произойдет отлив от известных областей, обитаемых им прежде, а в

продолжение новых десяти тысяч лет снова произойдет прилив в эти области.

Остатки его исчезнут из пластов, образующихся в этих местностях, и не будут

появляться в течение нескольких последующих пластов; затем они снова

появятся в пластах, лежащих поверх последних. Но в каком виде появятся они

снова? Будучи подвержены в течение 21 000 лет своего медленного отступления

и столь же медленного возвращения переменяющимися условиями жизни, они,

конечно, и сами подвергнутся изменениям и, по всем вероятиям, во время

вторичного своего появления будут представлять некоторые отличия в строении,

а может быть, и во внешнем виде образуют новые видоизменения, а может быть,

и новые подвиды.

К этой причине второстепенных пробелов в последовательном ряде

органических форм, причине, на которой мы остановились потому, что она до

сих пор не была принимаема в соображение, присоединяются еще многие другие.

Кроме этих периодически возвращающихся перемен климата бывают еще и другие,

неправильные, перемены, обусловливаемые новыми распределениями моря и суши.

Эти перемены, являющиеся порой более значительными, порой менее

значительными, чем ритмические изменения, должны, подобно последним,

обусловливать в каждой области прилив и отлив видов, а следовательно, и

большие или меньшие, смотря по обстоятельствам, перерывы в

палеонтологическом ряде организмов. Другие, более частные, геологические

изменения должны производить и другие, более местные, пробелы в

последовательности ископаемых остатков. Так, вследствие повышения почвы,

происшедшего во внутренности материка, естественный дренаж страны

видоизменяется, и вместо того осадка, который она прежде доставляла морю,

большая река начинает приносить осадок, неблагоприятный для различных

животных и растений, обитающих в ее дельте; вследствие чего эти породы

исчезают из этой местности; по прошествии же долгого периода времени они,

быть может, снова в ней появятся в измененной форме. Повышения или понижения

берегов или морского дна, влекущие за собой уклонения морских течений, по

необходимости должны перемещать и место жительства многих пород, для которых

эти течения благоприятны или вредны; далее, это новое распределение течений

должно изменять и распределение осадочных пластов, приостанавливая таким

образом зарытие органических остатков в одних местностях и начиная его в

других.


Объем настоящей статьи не позволяет нам вычислить множество других

подобных причин, к которым можно отнести пробелы, поражающие нас в

палеонтологических памятниках прошлого. Но вычислять здесь эти причины было

бы совершенно бесполезно; они великолепно изложены и объяснены примерами в

Основаниях геологии сэра Чарльза Ляйеля.

Но если эти второстепенные изменения земной поверхности производят

небольшие пробелы в ряде ископаемых остатков, то не должны ли более крупные

перевороты производить и большие пробелы? Если местное повышение или

понижение почвы обусловливает на том тесном пространстве, которым оно

ограничивается, исчезновение нескольких звеньев в цепи ископаемых форм, то

не явствует ли из этого, что повышение или понижение почвы, обнимающее

значительную часть земной поверхности, должно обусловить на большом

протяжении исчезновение значительного количества подобных звеньев?

Когда в течение длинного периода медленно оседавший материк уступает

место широкому океану, имеющему несколько миль глубины, на дне которого не

могут образоваться осадки, приносимые реками или смываемые с берегов, и

когда, по прошествии другого громадного периода времени, дно этого океана

снова начинает медленно подниматься и становиться местом образования новых

пластов, не очевидно ли, что ископаемые остатки, содержащиеся в этих новых

пластах, будут, по всей вероятности, иметь очень мало общего с ископаемыми

остатками пластов, лежащих под ними? Возьмем для примера северную часть

Атлантического океана. Мы уже упоминали о том факте, что между Англией и

Соединенными Штатами дно океана покрывается осадочным меловым слоем, начало

этого процесса восходит, по всей вероятности, еще к тому времени, когда

произошло великое оседание земной коры, вследствие которого и появился

Атлантический океан в отдаленную геологическую эпоху. Этот мел состоит из

крошечных панцирей многодырочных раковинок (Forammifera), к которым

примешиваются остатки небольших мягкокожих ракообразных (Ento mostraca) и,

по всем вероятиям, небольшое количество раковин крылоногих (Pteropoda), хотя

зонд до сих пор еще не приносил ни одного экземпляра последних Таким

образом, эта новая меловая формация в отношении высших органических форм

является совершеннейшим пробелом. Изредка разве кости какого-нибудь

полярного медведя, приплывшего на льдине, могли упасть на морское дно или

мертвый разлагающийся кит мог подобным же образом оставить по себе следы. Но

подобные остатки должны быть до такой степени редки, что, предположив даже

эту новую меловую формацию доступной непосредственному наблюдению, целые сто

лет могут пройти прежде, чем их откроют в ней Но предположим теперь, что

через несколько миллионов лет дно Атлантического океана поднимется и поверх

него залягут слои береговых или лиманных осадков, осадки эти будут содержать

в себе остатки флоры и фауны, до того отличных от всего, попадающегося в

нижележащих пластах, что их очень легко принять за новосозданные формы.

Итак, мы видим, что рядом с непрерывностью жизни на поверхности земли

не только могут, но и должны существовать большие перерывы в цепи ископаемых

остатков, вот почему эти перерывы отнюдь не могут быть рассматриваемы как

доводы, говорящие против теории постепенного развития.

Нам осталось разобрать еще одно распространенное учение, и это учение

более всякого другого влияет на отношение к вопросу постепенного развития.

С самого начала спора доводы спорящих сторон вращались около тех

свидетельств, указывающих на постепенное усовершенствование органических

форм, которые мы видим в восходящем ряде наших осадочных формаций. С одной

стороны, люди, которые утверждают, что высшие организмы развились из низших,

так же как и приверженцы мнения, что прогрессивно высшие организмы были

созданы последовательно в позднейшие периоды, указывают на свидетельство

палеонтологических фактов, как говорящих в пользу их воззрений. С другой

стороны, униформисты, которые не только отвергают гипотезу развития, но

отрицают и тот факт, что современные жизненные формы стоят выше форм

прошлого, возражают, что палеонтологические свидетельства в настоящее время

еще очень неполны, что, хотя мы и не нашли до сих пор остатков существ с

высшей организацией в пластах наиболее глубокой древности, это еще не дает

нам права утверждать, что подобных существ вовсе не существовало в то время,

когда эти пласты оседали, и что, по всем вероятиям, геологические

исследования со временем откроют искомые существа.

Нельзя не сознаться, что до сих пор свидетельства оказываются в пользу

последней партии. С каждым годом геологические открытия показывают, как мало

вообще можно давать цены отрицательным фактам. Убеждение, что в древнейших

слоях нет следов высших организмов, явилось не вследствие отсутствия

подобных остатков, а вследствие неполного исследования. В образчике этой

неполноты сэр Чарльз Ляйель, на стр 460 своего Руководства к элементарной

геологии, приводит список. Из этого списка оказывается, что в 1709 г. не

знали о существовании рыб в пластах, лежащих ниже пермской системы. В 1793

г. их нашли в лежащих ниже каменноугольной системы, в 1828 г. - в девонской,

в 1840 г. - в верхней силурийской. О пресмыкающихся мы читаем, что в 1710 г

самое нижнее найдено в пермской системе, в 1844 г. - в каменноугольной, в

1852 г. - в верхней девонской. С другой стороны, список млекопитающих

показывает, что в 1798 г. не было еще открыто ни одного млекопитающего ниже

среднего эоцена; но что в 1818г. они были открыты в нижней оолитовой, а в

1847 г. - в верхнем триасе.

Но дело в том, что обе стороны основываются на недопустимом постулате.

Между униформистами не только такие писатели, как Гуго Миллер, но даже и

такие, как сэр Чарльз Ляйель {Сэр Чарльз Ляйель в настоящее время не

принадлежит уже более к униформистам. После того как была написана эта

статья, он с редким и достойным высокого уважения чистосердечием сдался на

доводы Дарвина.}, рассуждают так, как будто мы и в самом деле отыскали

древнейшие или даже приблизительно древнейшие пласты. Противники их, включая

сюда как сторонников гипотезы развития, так и простых прогрессионистов,

почти без исключений поступают точно так же. Сэр Р. Морчисон, который

принадлежит к прогрессионистам, называет нижайшие из пластов, содержащих

ископаемые остатки, "протозоическими" пластами. Профессор Анстэд употребляет

тот же термин. Явно или скрытно, все спорящие опираются на это положение,

как на общую им почву.

А между тем положение это не может устоять против здравой критики, что

как нельзя лучше известно многим из прибегающих к нему. Против него можно

привести не один факт, выказывающий, что оно не только сомнительно, но и

невероятно: с другой стороны, доказательства, приводимые в его пользу, не

выдерживают критики.

На основании того факта, что в Богемии, Великобритании и Северной

Америке ближайшие из неметаморфических пластов, открытых до сих пор,

содержат лишь слабые следы органической жизни, сэр Р. Морчисон заключает,

что они образовались в то время, когда еще не было создано ни животных, ни

растений или когда их было создано лишь небольшое количество; и вследствие

этого он классифицирует эти пласты под рубрикой "азойских". А между тем из

страниц, вышедших из-под его же пера, явствует вся неосновательность

предположения, будто в этот период органическая жизнь существовала лишь в

незначительных размерах. Такие же следы жизни, какие были найдены в

лонгмайндских горных породах, считавшихся долгое время лишенными всяких

ископаемых остатков, были открыты и в некоторых нижайших слоях; а между тем

двадцать тысяч футов пластов, лежащих над этими слоями, до сих пор еще не

дали ни одного ископаемого органического остатка. Если же эти верхние слои,

на глубину четырех миль, лишены ископаемых остатков, между тем как слои,

лежащие под ними, свидетельствуют о начавшейся уже жизни, то что же

становится с выводом сэра Р. Морчисона? В Siluria на стр. 189 мы находим еще

более знаменательный факт. "Гленгарифские песчаники" и другие смежные с ними

пласты, толщина которых, по словам автора, простирается до 13 500 футов, не

представляют никаких следов современной им органической жизни. А между тем

сэр Р. Морчисон относит их к девонскому периоду, периоду, обладавшему

обширной и разнообразной морской фауной. Как же после этого можем мы из-за

отсутствия ископаемых остатков в лонгмайндских пластах и других,

соответствующих им, заключить, что Земля была "азойской" во время

образования этих пластов?

Но нас спросят, быть может, "почему, если живые организмы существовали

в то время, мы не находим пластов с ископаемыми остатками, принадлежащих к

этой эпохе или другой, более древней?". На это можно ответить только одно,

что несуществование подобных пластов есть не более как отрицательный факт, -

мы не нашли их. А принимая в соображение, как скудны наши сведения даже о

двух пятых земной поверхности, находящейся в настоящее время над уровнем

океана, и как глубоко наше незнание относительно трех пятых, покрытых морем,

мы едва ли имеем право положительно сказать, что подобных пластов не

существует. А главное наше возражение состоит в том, что эти памятники

древнейшей истории Земли были большей частью разрушены действием тех сил,

которые постоянно стремятся к разрушению подобных памятников.

Одна из самых несомненных геологических истин состоит в том, что

осадочные пласты могут подвергаться более или менее полным видоизменениям

через действие огня Горные породы, которые сначала классифицировались как

"переходные", потому что они представляли по отличительным своим признакам

как бы посредствующее звено между породами огненного происхождения, лежащими

под ними, и осадочными пластами, лежащими поверх их, оказываются в настоящее

время не чем иным, как осадочными пластами, видоизменившимися как в составе

своем, так и во внешнем виде от сильного жара смежного с ними расплавленного

вещества, вот почему эти породы и названы "метаморфическими". Новейшие

исследования показали также, что эти метаморфические породы не все

одинаковой древности, как думали прежде. Кроме первичных и вторичных

пластов, видоизмененных действием огня, существуют видоизмененные подобным

же образом пласты и третичного происхождения, и встречаются они нередко на

расстоянии какой-нибудь четверти мили от точки соприкосновения с соседним

гранитом. Процессом этим, само собой разумеется, ископаемые остатки

истребляются. "В иных случаях, - говорит сэр Чарльз Ляйель, - темные

известняки, содержавшие в изобилии раковины и кораллы, превращались в белый

статуйный мрамор, а твердая глина, содержавшая растительные и другие

остатки, преобразовывалась в шифер, известный под название смоляного сланца

или сланцевой роговой обманки; от органических тел не осталось и следа."

Далее оказывается почти уже бесспорной истиной, что всевозможные горные

породы плутонического происхождения суть продукт осадочных пластов,

подвергшихся полному расплавлению. Мы имеем несколько примеров того, что

гранит и гнейс, химический состав которых совершенно одинаков, переходили

один в другой; так, в Валорсине, близ Монблана, где обе породы приходят в

соприкосновение одна с другой, замечено, что "каждая из них представляет

известные видоизменения своих минеральных признаков. Гранит, все еще

оставаясь ненаслоенным, начинает перемешиваться с зелеными частичками; с

другой стороны, тальковатый гнейс принимает гранитообразное устройство,

сохраняя свою наслойку". В абердинском граните нередко встречаются комки

нерасплавленного гнейса, наконец, мы сами можем засвидетельствовать, что

берега Лох-Сунарта представляют обильные доказательства того, что гранит

этой местности, когда он был в расплавленном состоянии, содержал не вполне

расплавленные глыбы осадочных пород. И это еще не все. Пятьдесят лет тому

назад полагали, что все гранитные породы первобытны или существовали прежде

каких бы то ни было осадочных пластов, но в настоящее время "весьма трудно

указать хотя бы на одну гранитную массу, относительно которой можно было бы,

на основании фактических данных, сказать, что она древнее всех известных нам

пластов, заключающих ископаемые остатки". Словом, многочисленные

доказательства ясно свидетельствуют, что все слои осадков могут через

соприкосновение с расплавленным веществом, составляющим ядро земного шара,

или хотя бы только через близость к этому веществу быть совершенно

расплавлены, или расплавлены только отчасти, или же накалены до той степени,

какая нужна, чтобы произвести сплавление их частиц, и что, смотря по

температуре, до которой они были нагреты, и по обстоятельствам, при которых

они остывают, они принимают форму то гранита, то порфира, то трапа, то

гнейса, то какой-либо другой горной породы. Далее мы ясно видим, что, хотя

пласты различной древности подвергались подобного рода изменениям, тем не

менее сильнее всего изменялись наиболее древние пласты, как потому, что они

обыкновенно ближе лежали к центру огненного действия, так и потому, что они

были дольше подвергнуты этому действию. Отсюда явствует, что осадочные

пласты, древность которых переходит за известный предел, вряд ли могут быть

находимы в непревращенном состоянии и что пласты еще более древние, чем эти

последние, наверное, были в прежнее время расплавлены. Итак, если в течение

прошлого времени, продолжавшегося неопределенный период, действовали те же

силы - водная и огненная, которые действуют и в настоящее время, то и

состояние земной коры могло быть такое же, каким оно является нам теперь. Мы

не имеем никаких данных, на основании которых могли бы постановить точные

пределы периода, в продолжение которого происходило образование и разрушение

пластов. Свидетельство фактов так неопределенно, что процессы эти могли

продолжаться в течение периода, в десять раз большего, чем тот, который

измеряется всеми нашими группами осадочных пластов.

Но мало того, что настоящий вид земной коры не представляет нам никаких

данных для определения начала этих процессов, мало того, что некоторые

обстоятельства позволяют нам предполагать, что начало это относится к

неизмеримо далекому от нас прошлому, - неизмеримо далекому даже по отношению

к огромным геологическим периодам, - у нас нет недостатка даже в

положительных доказательствах, дающих нам право принимать неизмеримую

отдаленность этого начала Новейшая геология возвела в неопровержимую истину

такие факты, которые несовместимы с верованием, что образование и разрушение

пластов начались в то время, когда образовалась кембрийская горная порода,

или вообще в другой какой-нибудь недавний период. Чтобы доказать это,

достаточно будет привести один факт из Siluria. Сэр Р. Морчисон вычисляет,

что вертикальная толщина силурийских пластов в Валлисе колеблется между 26

000 и 27 000 футов, другими словами, равняется приблизительно пяти милям,

если к этому мы прибавим вертикальную толщину кембрийских пластов, над

которыми силурийские лежат, сообразуясь с ними в изгибах и направлении, то

мы, полагая наименьшие цифры, получим в итоге глубину приблизительно в семь

миль. Всеми геологами принято, что это огромное накопление пластов должно

было происходить на медленно оседавшей плоскости. Эти пласты не могли бы

лечь один над другим в таком правильном порядке, если б земная кора в этом

месте не оседала или непрерывно, или посредством прерывистых, небольших

понижений. Но такое громадное оседание не могло бы произойти, если б земная

кора не имела значительной толщины Расплавленное ядро земного шара постоянно

стремится принять форму правильного приплюснутого сфероида всякое сдавление

его коры ниже поверхности равновесия, а также всякое возвышение коры над

этой поверхностью должны встречать огромное сопротивление. Из этого

неизбежно следует, что при тонкой коре были бы возможны только

незначительные повышения и оседания и что, наоборот, оседание,

простирающееся на семь миль глубины, заставляет предполагать кору,

обладающую сравнительно значительной силой или, другими словами,

значительной толщиной. И точно, сравнивая это предполагаемое оседание

силурийского периода с оседаниями и повышениями, происходящими в современных

нам океанах и материках, мы не видим никакого основания предполагать, чтобы

земная кора была заметно тоньше в то время, чем теперь. Что же мы из этого

должны заключить? Если, как большинство геологов утверждают, земная кора

действительно образовалась вследствие того медленного остывания, которое

продолжается и по настоящее время, если мы не видим никаких следов, на


основании которых можно бы было заключить что земная кора была заметно

тоньше во время образования древнейших кембрийских пластов, чем теперь - то

не явствует ли из этого, что период, когда она приобрела толщину, которой

она уже обладала во время образования кембрийских пластов, был громаден в

сравнении с промежутком, отделяющим кембрийский период от нашего. Но в

течение этого неизмеримого ряда эпох, на которые указывают нам

вышеизложенные факты существовали и океан, и прилив, и отлив, и ветры, и

волны, и дождь и реки. Эти деятели, производившие постоянно смывание берегов

и выполнение морского дна, были так же деятельны тогда, как и в настоящее

время. Бесконечные ряды слоев должны были образоваться. Если же мы спросим,

где они, природа ответит нам они были разрушены тем самым действием огня,

которое расплавило и преобразило такую значительную долю древнейших из

известных нам пластов.

До нас дошла только последняя глава истории Земли. Множество

предшествующих глав, обнимающих неизмеримо далекие от нас периоды, сгорело,

а с ними вместе сгорели и памятники той жизни, которую они, как можно

полагать, содержали. Большая часть свидетельств, которые могли бы решить

спор о развитии, утрачены для нас навсегда, и ни одна из спорящих сторон не

может привести из геологии такие доводы, которые имели бы решающее значение.

"Но каким же образом, - могут спросить нас, - дошли до нас существующие

свидетельства, говорящие в пользу прогрессивности? Каким образом могло

случиться, что, восходя от самых древних пластов к новейшим, мы

действительно находим ряд органических форм, который хотя и с некоторыми

уклонениями возводит нас от низших форм к высшим?" - На вопрос этот,

по-видимому, трудно ответить. Тем не менее мы имеем повод думать, что

вышеупомянутая кажущаяся прогрессивность еще не дает нам права делать какие

бы то ни было заключения, и пример, который мы хотим привести в

подтверждение этого, покажет, надеемся, в то же время, как можно мало

доверять некоторым геологическим обобщениям, которые, по-видимому, имеют

твердое основание Этим-то несколько сложным примером, к которому мы сейчас

приступим, будет всего приличнее заключить наш разбор.

Предположим, что в области, покрытой в настоящее время обширным

океаном, начинается одно из тех великих и постепенных повышений почвы,

посредством которых образуются новые материки. Чтобы наши слова были

определеннее, скажем, что в южной части Тихого океана, на середине пути

между Новой Зеландией и Патагонией, морское дно мало-помалу выталкивается к

поверхности и готовится подняться над водой. Какой ряд геологических и

биологических явлений произойдет, прежде чем это выступающее из воды морское

дно превратится в Новую Европу или Азию? Во-первых, те части

новообразующейся суши, которые поднялись в уровень с волнами, будут быстро

обнажаться последними, их мягкое вещество будет размываться прибоями,

уноситься местными течениями и опускаться на дно соседних, более глубоких

вод Ряд новых небольших повышений сделает новые большие пространства

доступными волнам, новые части будут каждый раз отниматься у прежде уже

обнаженных поверхностей, далее, некоторые из новообразовавшихся пластов,

поднявшись почти в уровень с водой, будут смываться и снова отлагаться на

морское дно. С течением времени обнажатся наиболее твердые формации

приподнимаемого морского дна. Эти последние, будучи не так легко разрушаемы,

останутся уже прочным образом на поверхности воды. По краям их образуется

обычное разрушение горных пород в прибрежный песок и голыши. Во время

медленного процесса повышения, подвигающегося, может быть, на два или на три

фута в столетие, большая часть производимых им осадочных пластов будет снова

и снова смываться и отлагаться, в тех соседних частях оседания, которые

обыкновенно бывают смежны с этими областями повышения, будет наслаиваться

более или менее непрерывный ряд осадочных пластов. Посмотрим теперь, какого

же свойства будут эти новые пласты? Они непременно будут чрезвычайно бедны

следами органической жизни. Пласты, которые прежде того медленно

образовывались на дне этого обширного океана, должны были содержать

ископаемые остатки лишь малого количества видов. Океаническая фауна не

богата, ее водяные животные (гидрозои) не могут сохраняться, а твердые части

ее немногих пород моллюсков, разнообразных животных и насекомых большею

частью очень хрупки Вот почему, когда дно океана там и сям выдвинулось на

поверхность, когда его осадочные пласты, с содержащимися в них органическими

обломками, были сорваны и долго омывались прибоями, прежде чем были снова

опущены на морское дно, когда эти вторично образовавшиеся пласты, после ряда

небольших повышений, снова подверглись этому могущественному стирающему

влиянию - а случиться это должно почти неизбежно, - тогда те немногие

хрупкие органические остатки, которые содержались в этих пластах, должны в

огромном большинстве случаев быть разрушены Таким образом, те из этих,

первоначально образовавшихся, пластов, которые пережили неоднократные

изменения уровня, будут фактически "азойскими", подобно кембрийским пластам

наших геологов. Когда вследствие смывания мягких пластов лежащие под ними

твердые пласты обнажаются в виде скалистых островков и таким образом

доставят точку опоры для новой жизни, тогда можно ожидать и появления

пионеров этой новой жизни Кто же будут эти пионеры? Уж конечно не окружающие

океанические виды, потому что устройство их организмов не позволяет им жить

на прибрежье. То будут виды, процветающие на каком-нибудь из отдаленных

берегов Тихого океана. Между этими видами первыми появятся водоросли и

зоофиты, как потому, что их споры и почки, плавающие целыми роями в воде,

имеют всего более вероятности быть доставленными на место в целости, так и

потому, что по прибытии своем они всего легче найдут себе нужную пищу.

Правда и то, что усоногие (Cirrhipeda) и пластинчатожаберные

(Lamellibranchiata), живущие теми бесконечно малыми организмами, которые

всюду населяют море, также могли бы найти себе пищу, которая им нужна. Все

вероятности успеха при этой ранней колонизации стоят на стороне тех видов,

которые, плодясь посредством бесполого воспроизведения, могут размножаться

по целому прибрежью из одного какого-нибудь зародыша, и положительно против

тех видов, которые, размножаясь только посредством полового воспроизведения,

должны быть вводимы в большом числе для того, чтобы несколько экземпляров

могли уцелеть, встретиться между собой и произвести потомство. На основании

этих соображений мы заключаем, что первые следы жизни, оставляемые в

осадочных пластах близ этих новообразовавшихся берегов, будут следы столь же

бедных организмов, как те, остатки которых встречаем в древнейших горных

породах Великобритании и Ирландии. Представим себе теперь, что процессы,

обозначенные нами здесь вкратце, продолжаются, что выступающий на

поверхность материк становится все обширнее, будет окружен более высокими и

разнообразными берегами и что иммиграция органических форм идет своим

порядком благодаря океаническим течениям, изредка заносящим эти формы с

дальних берегов. Что же окажется в результате? Продолжительность времени

будет благоприятствовать введению этих новых форм, делая возможными те

сочетания необходимых условий, которые по закону вероятности могут

встречаться только по прошествии очень долгих промежутков времени. Кроме

того, увеличение пространства, занимаемого как отдельными островами, так и

их группами, неразлучно с увеличением протяжения берегов, вследствие чего и

черта соприкосновения с потоками и волнами, приносящими эти плавучие массы,

станет длиннее, а через это зародышам новой жизни будет представляться


больше случаев причалить к берегу. С другой стороны, сравнительно

разнообразные берега, представляющие с каждой милей новые физические

условия, будут доставлять удобные местности для большего количества видов.

Так что по мере того, как процесс повышения будет подвигаться вперед,

соединятся три условия, которые будут содействовать введению новых пород

приморских животных и растений. Какими же классами животных должна будет на

долгое время ограничиваться возрастающая фауна? Само собой разумеется,

такими классами, особи или зародыши которых всего легче могут быть уносимы

со своих отечественных берегов плавучими водорослями или плавающими

деревьями. Кроме того, такими, которые имеют всего менее вероятности

погибнуть во время дороги или от перемены климата и которые всего лучше

могут существовать по берегам, сравнительно бедным органической жизнью. Из

этого очевидно, что кораллы, кольчатые животные, низшие породы моллюсков и

ракообразных будут по преимуществу составлять эту раннюю фауну. Крупные

хищные породы этих классов появятся позднее, как потому, что новые берега

должны быть предварительно заселены теми животными, которыми они питаются,

так и потому, что вследствие их более сложного устройства они или их

зародыши будут труднее переносить путь и перемену жизненных условий. Итак,

мы вправе заключить, что пласты, залегшие непосредственно над почти

"азоическими" пластами, будут содержать остатки беспозвоночных животных,

родственных с теми, которые находятся близ берегов Австралии и Южной

Америки. И притом нижние слои будут содержать сравнительно малое количество

родов этих беспозвоночных и остатки будут принадлежать к сравнительно низшим

типам; в верхних же слоях количество родов будет больше и типы будут выше;

точь-в-точь как мы видим в ископаемых остатках нашей силурийской системы. По

мере того как эти геологические изменения будут проходить своим длинным

рядом землетрясений, вулканических переворотов, небольших повышений и

понижений, по мере того как архипелаг будет становиться все обширнее и малые

его островки будут сливаться в большие, по мере того как береговая линия

будет становиться все длиннее и разнообразнее, а соседнее море все гуще и

гуще заселяться низшими жизненными формами, - по мере всего этого начнут

появляться представители и низшего разряда позвоночных. По времени рыбы

появятся позже всех низших беспозвоночных, как потому, что их яйца имеют

меньше вероятности переплыть через водную пустыню, так и потому, что они

нуждались бы для своего пропитания в предшествующей им, уже несколько

развитой фауне. Их появления следует ожидать одновременно с появлением

ракообразных хищников, как они и появляются в верхних силурийских пластах.

Кроме того, мы не должны упускать из виду, что в течение долгого периода

времени, описанного нами, море должно было делать большие захваты в

некоторых частях новообразовавшейся суши, оставшейся прежде неразмытою, и

должно было доходить в иных местах до масс плутонического или

метаморфического происхождения. Таким образом, с течением времени,

вследствие разложения и обнажения этих горных пород, могли образоваться

местные пласты, окрашенные окисью железа, подобно нашему старому красному

песчанику. А в этих осадках могли быть зарыты остатки рыб, населявших в то

время море.

Как же между тем будут заселяться поверхности масс, приподнятых со дна

моря? Вначале на их пустынных скалах и голышах появятся лишь самые бедные

формы растительной жизни, подобные тем, которые мы находим до сих пор на

серых и оранжевых полосах наших горных откосов, так как только эти формы

могут процветать на подобных поверхностях и их споры могут всего легче

переноситься. Когда эти первобытные растений (протофиты), умирая и разлагая

скалистую почву, образуют удобное место для мхов, тогда начинают появляться

и эти последние, зародыши которых могли быть принесены плавучими деревьями.

При некоторых обстоятельствах образуется таким способом почва, в которой

могут пускать корни растения с высшей организацией; и, по мере того как

архипелаг и составляющие его острова увеличиваются вышеизложенным образом в

объеме и получают через это больше точек соприкосновения с волнами и

ветрами, можно ожидать, наконец, что семена этих высших растений переселятся

с соседних материков. После того как на поверхности новообразовавшейся суши

появилось уже нечто похожее на флору, жизнь становится там возможной и для

насекомых; из всех тварей, дышащих воздухом, насекомые будут, очевидно, в

числе первых, которые проберутся туда из других местностей. Но так как

животные и растительные организмы, живущие на суше, имеют гораздо меньше

вероятности устоять против случайностей, сопряженных с переселением с

дальних берегов, нежели морские организмы, то ясно, что много еще времени

спустя после того, как море, окружающее эти новые земли, приобретет богатую

флору и фауну, сама суша будет оставаться сравнительно все еще пустой; вот

почему более древние пласты, подобно нашим силурийским, не будут

представлять никаких следов организмов, живущих на суше. После того как

обширные пространства Земли были выдвинуты на поверхность океана, вы вправе

ожидать, что богатая флора успела развиться на этом материке. При каких же

условиях можем мы надеяться находить ископаемые следы этой растительности?

Большие пространства Земли заставляют предполагать большие реки и

неразлучные с последними дельты и, кроме того, имеют обыкновенно болота и

озера. Все это, как мы знаем из опыта, очень благоприятствует роскошной

растительности и доставляет ей возможность сохраняться в виде

каменноугольных слоев. Итак, следует заметить, что в древнейшие эпохи

истории подобного материка не мог случиться каменноугольный период; он

становился возможным только после того, как долго продолжавшиеся повышения

почвы выдвинули из воды значительные пространства земли. Точно так же, как в

ряде наших осадочных пластов, каменноугольные слои появятся только после

громадного накопления более древних пластов, наполненных ископаемыми

остатками морских организмов.

Посмотрим теперь, в каком порядке должны появиться высшие формы

животной жизни. Мы видели, как в последовательности морских организмов

высказывалось нечто вроде постепенной прогрессии от низшего к высшему и как

мы таким образом дошли наконец до хищных моллюсков, ракообразных и рыб. Что

должно последовать за рыбами? После морских животных земноводные

пресмыкающиеся имеют всего больше вероятности пережить опасности

переселения, как потому, что они живучее высших животных, так и потому, что

они менее этих последних были бы вырваны из своей стихии. Такие

пресмыкающиеся, которые живут безразлично в соленых и в пресных водах, как,

например, аллигаторы, а также и такие, которые уносятся на плавающих

деревьях из устьев рек в море, как оринокские аллигаторы, про которых

рассказывает Гумбольдт, будут, по всей вероятности, этими ранними

переселенцами. Очевидно также, что в числе первых позвоночных, населяющих

новый материк, будут и другие пресмыкающиеся. Если мы примем в соображение

то, что неизбежно должно случиться на этих естественных плотах из деревьев,

земли и растительных веществ, которые подчас уносятся большими реками вроде

Миссисипи, со всем своим разнообразным грузом живых существ, в море, то мы

увидим, что между тем как теплокровные животные с высшей организацией вскоре

умрут с голода или от других страданий, животные холоднокровные и вялые,

которые долгое время могут оставаться без пищи, проживут, быть может,

несколько недель; вне таких случайностей, которые могут представиться иногда

в течение долгих периодов времени, пресмыкающиеся первые прибудут целые и

невредимые на отдаленные берега, как мы тому не раз видели примеры и в

настоящее время. Переселение млекопитающих, как сопряженное с большим

риском, должно быть в порядке вероятности отложено на более долгое время; да

и вряд ли оно может состояться прежде, чем вследствие увеличения нового

материка расстояние его берегов от соседних стран не уменьшилось в

значительной мере или пока образование промежуточных островов не доставило

организмам большую возможность пережить опасности пути. Но предположим, что

все условия, необходимые для иммиграции, уже имеются налицо; какие же

млекопитающие первые прибудут на новый материк и останутся на нем в живых?

Конечно, не крупные травоядные животные, потому что они тотчас же утонут,

если вследствие каких-нибудь случайностей упадут в море; не плотоядные,

потому что они не найдут себе такой пищи, какая им нужна, предположив даже,

что они и вынесли бы путь. Небольшие четвероногие, взбирающиеся на деревья и

питающиеся насекомыми, имеют всего больше вероятности быть унесенными со

своих отечественных берегов и найти на новых ту пищу, которую требует их

организм. Всего естественнее ожидать, что насекомоядные млекопитающие,

ростом подобные тем, которых мы встречаем в триасовых пластах и в

стонефильдских сланцах, будут первыми поселенцами между высшими позвоночными

животными. Наконец, если мы предположим, что удобства сообщения еще более

возросли, вследствие ли дальнейшего омеления промежуточного моря и

образования новых островов, или же вследствие совершенного соединения нового

материка со старым, соединения, обусловленного продолжающимися повышениями

почвы, - мы окончательно найдем, что новые и более совершенные животные

нахлынут в новообразовавшийся материк.

Как ни поверхностно мы набросали этот очерк процесса, в сущности

чрезвычайно сложного и запутанного, как ни доступны некоторые из высказанных

здесь положений возражениям, на которые место не позволяет нам отвечать, тем

не менее никто не станет отрицать, что очерк этот представляет нечто вроде

биологической истории предположенного нового материка. Отложив все частности

в сторону, очевидно, что простые организмы, способные процветать при самых

простых жизненных условиях, будут первыми успешными поселенцами, а что более

сложные организмы, нуждающиеся для своего существования в соблюдении более

сложных условий будут колонизироваться вслед затем в порядке, представляющем

нечто вроде восходящей прогрессии С одной стороны, мы видим сочетание

всевозможных удобств. Новые особи могут быть доставляемы в форме бесконечно

малых зародышей, зародыши эти бесчисленны, они рассеяны в море; они

постоянно разносятся во всевозможных направлениях и на далекие расстояния

океаническими течениями Они могут переживать такого рода далекие путешествия

без малейшего для себя труда; они находят себе пищу всюду, куда прибывают, и

организмы образующиеся из этих зародышей, плодятся путем неполового

размножения с чрезвычайной быстротой. С другой стороны, мы видим

всевозможные препятствия новые поселенцы должны быть перемещаемы в форме уже

развившихся особей, численность их сравнительно ничтожная, живут они на суше

и имеют очень мало случаев быть унесенными в море, если же какая-нибудь

случайность и уносит их в море, то в высшей степени невероятно, чтобы они не

утонули или не погибли от голода и холода, предположив даже, что они

переживут все опасности пути, они должны найти на новых берегах уже

существующую флору или фауну, которая могла бы доставлять им именно ту пищу,

которая им нужна, кроме того, они нуждаются в соединении других физических

условий; наконец, для того чтобы раса их коренилась, необходимо, чтобы, по

крайней мере, две особи различных полов благополучно прибыли к берегу. Итак,

очевидно, что по мере того, как мы восходим в порядке организмов и

успешность иммиграции становится сопряженной с тем или другим новым

добавочным условием, громадный перевес вероятности становятся против нее,

так что иммиграция каждого высшего порядка организмов будет отделена от

иммиграции низшего периодом, подобным целой геологической эпохе. Вот почему

ряд осадочных пластов, образовавшихся во время, когда новый материк

подвергался постепенному повышению, будет, по-видимому, представлять самые

ясные доказательства, говорящие в пользу общей прогрессивности в

органических формах. Земли, поднимающиеся таким образом посреди обширного

океана, прежде всего образуют пласты, не заключающие ископаемых остатков,

затем пласты, содержащие лишь низшие формы морских животных, далее - пласты,

содержащие высшие морские формы, восходя до рыб, и наконец, пласты, лежащие

поверх этих последних, будут содержать остатки сперва пресмыкающихся, потом

малых млекопитающих, затем больших, все это, как нам кажется, выводится из

всем известных законов органической жизни. Если же порядок ископаемых,

представляемый пластами этого воображаемого нового материка, так близко

подходит к порядку, замечаемому нами в наших собственных осадочных слоях, то

не должны ли мы прийти к заключению, что очень легко может быть, что ряды

наших ископаемых пластов свидетельствуют не о чем ином, как о явлениях,

сопровождавших одно из этих обширных повышений почвы? А как скоро мы

допустим вероятность этого умозаключения, мы должны сознаться, что факты

палеонтологии никогда не могут служить достаточным доказательством для

принятия или опровержения гипотезы постепенного развития, наибольшее, что

они могут сделать, это - показать, гармонируют или нет с этой гипотезой

последние немногие страницы биологической истории Земли, возможно или

невозможно проследить связь между флорой и фауной, существующими теперь, и

флорой и фауной наиболее близких геологических эпох.


VI БЭН ОБ ЭМОЦИЯХ И ВОЛЕ
После спора между нептунистами и вулканистами, - спора, который без

всяких определенных результатов тянулся долгое время, - возникла реакция

против всякой умозрительной геологии. Так как рассуждения без точных данных

не приводили ни к чему, то исследователи перешли в противоположную крайность

и, ограничив свою задачу единственно только собиранием данных, совершенно

оставили рассуждение. Лондонское геологического общество образовалось с

прямой целью собирания данных, в течение многих лет в заседаниях его было

запрещено изложение гипотез, и только недавно стали допускаться попытки

организовать массу наблюдений в стройную теорию.

Эта реакция и сопровождавшая ее контрреакция хорошо разъясняют новейшую

историю английской мысли вообще. Было время, когда наши соотечественники,

вероятно, столько же, как и другие народы, предавались умозрениям о тех

возвышенных вопросах, которые сами собой представляются уму человеческому

Действительно, достаточно беглого взгляда на философские системы, как

настоящие, так и бывшие прежде в ходу на континенте, чтобы видеть, насколько

другие нации обязаны открытиям наших предков. Но в течение одного или двух

поколений эти отвлеченные предметы оставались в пренебрежении, а у людей,

величающих себя "практическими", даже в презрении. Этот умственный фазис -

отчасти, быть может, естественный спутник нашего быстрого развития в

материальном отношении - был в некоторой степени следствием недостаточности

аргументов и потребности в лучших данных. Не столько в силу сознательного

стремления к известной цели, сколько вследствие бессознательного подчинения

тому ритму, который можно проследить в социальных переворотах точно так же,

как в других вещах, - эпоха, когда строили теории, не заботясь о наблюдении,

сменилась эпохой, когда стали наблюдать, не помышляя о теории. В течение же

продолжительною времени, посвященного конкретным наукам накоплено было

громадное количество сырого материала для наук абстрактных и теперь очевидно

настает период когда этот сырой материал будет организован в связную теорию.

Повсюду - в науках неорганического и органического мира в науке об обществе

-- мы можем заметить стремление перейти от поверхностного и эмпирического к

глубокому и рациональному.

В психологии этот период особенно заметен Факты, обнаруженные анатомами

и физиологами, начинают наконец прилагаться к объяснению этого высшего

класса биологических явлений, - и мы видим уже задатки большого успеха.

Сочинение м-ра Александра Бэна, сочинение, которого недавно вышел второй том

{"The Emotions and the Will" - Первый том носит заглавие "The Senses and the

Intellect". Обе книги были совершенно переработаны для второго издания.},

особенно хорошо характеризует этот переход. Это произведение представляет

нам в стройном порядке громадную массу данных, какие новейшая наука дает для

построения связной системы философии духа. Сама же по себе это не есть

собственно система философии духа, а скорее, разделенное на классы собрание

материалов для подобной системы, - собрание, сделанное по тому методу и с

той проницательностью, какие обусловливаются научной подготовкой, и местами

снабженное замечаниями аналитического характера. Это сочинение действительно

представляет собой то, за что оно выдает себя - естественную историю духа.

Сказать, что между исследованиями натуралиста, который собирает, препарирует

и описывает различные виды животных, и трудами ученого, имеющего своим

предметом сравнительную анатомию и исследующего законы организации,

существует то же самое отношение, как между изысканиями Бэна и работами

отвлеченных психологов, - значило бы зайти слишком далеко, так как сочинение

Бэна имеет не исключительно описательный характер. Но подобная аналогия дает

все-таки самое лучшее понятие о том, что сделано Бэном, и при этом самым

ясным образом показывает необходимость его труда. Подобно тому как прежде,

нежели может быть сделано что-либо похожее на верные обобщения по части

классификации организмов и законов организации, должен быть собран обширный

запас фактов, представляемых нам бесчисленными органическими телами, - точно

так же без сколько-нибудь полного очерка явлений духовной жизни едва ли

можно ждать сносной теории духа. До самого недавнего времени наука духа

разрабатывалась так же, как у древних разрабатывались естественные науки

заключения выводились не из наблюдений и опыта, а из произвольных

априористических предположений. Подобный прием, давно уже с громадной

выгодой покинутый в одном случае, мало-помалу оставляется и в другом.

Попытки же разрабатывать психологию как отдел естествознания показывают, что

означенный выше прием скоро будет совсем оставлен.

Труд м-ра Бэна, если рассматривать его как средство к достижению еще

большего, имеет высокое значение. Это в своем роде произведение в высшей

степени научное по концепции, широкое по направлению и законченное по

исполнению. Помимо очерка различных классов духовных явлений, освещенных

новейшей наукой, сочинение Бэна заключает в себе много такого, что прежними

писателями опускалось частью из предрассудка, а частью по невежеству. Мы

разумеем здесь в особенности участие, какое телесные органы принимают в

духовных явлениях, и прибавление к первичным духовным явлениям тех

многочисленных вторичных, которые производятся действиями телесных органов.

М-р Бэн, кажется, первый оценил значение этого элемента в различных

состояниях нашего сознания, и одна из главнейших заслуг его заключается в

том, что он показал, как постоянен и обширен этот элемент. Далее, отношения

произвольных и непроизвольных движений разъяснены так, как не могли

разъяснить их писатели, незнакомые с новейшим учением о рефлексах. Помимо

этого, некоторые из аналитических замечаний заключают местами важные мысли.

Однако, как бы ни был значителен труд м-ра Бэна, мы считаем его

существенно переходным. Это произведение представляет нам в переработанном

виде результаты периода наблюдений, к этим результатам прибавлено много

хорошо описанных фактов, собранных самим автором, затем старый и новый

материал распределен согласно тому более строгому научному методу, который

выработало наше время, - и таким образом пролагает путь к лучшим обобщениям.

Но его классификации и выводы могут иметь все-таки только чисто временное

значение. В развитии каждой науки необходимо не только правильное наблюдение

для составления верной теории, но необходима и верная теория, как

предпосылка к правильному наблюдению. Естественно, что это следует понимать

не буквально, а только в том смысле, что наблюдение и теория должны идти

рука об руку в своем развитии. Первобытная грубейшая теория или

классификация, имеющая в основании своем самое поверхностное знакомство с

явлениями, представляется совершенно необходимой для того, чтобы привести

явления в какой-либо порядок и дать какое-нибудь общее понятие, с которым бы

представлялась возможность сравнивать новые явления и таким образом отмечать

их сходство или различие. При постоянно расширяющемся исследовании частных

случаев обнаруживаются мало-помалу несообразности теории, вследствие чего

она видоизменяется и становится в более близкое соответствие с данными

опыта. Это, в свою очередь, обратно влияет на дальнейшее усовершенствование

наблюдения. Более обширное и полное наблюдение снова ведет к поправкам в

теории. И это продолжается так до тех пор, пока не будет достигнута истина.

Так как в науке духа только недавно началось систематическое собирание

фактов, то нельзя ожидать, чтобы результаты могли быть тотчас же верно

сформулированы. Все, чего можно искать здесь, есть приблизительные

обобщения, которые могли бы служить к лучшему направлению исследований.

Поэтому, если б даже нельзя было сказать, в каком направлении пойдет дело

впоследствии, мы, во всяком случае, могли бы до известной степени быть

уверены, что труд м-ра Бэна носит на себе печать зачаточного состояния

психологии.

Мы полагаем, однако ж, что нетрудно будет указать, в каких отношениях

произведение Бэна представляет собой только подготовительное явление, а

вместе с тем и определить, каков должен быть характер более полной

организации. Мы намерены предпринять подобную попытку, опираясь в объяснении

своих положений на только что вышедший в свет второй том книги Бэна.

Можно ли составить верную классификацию без помощи анализа? Или всякая

классификация должна иметь аналитическую основу? Реальные отношения вещей

могут ли определяться явными характеристическими признаками вещей) Или же

случается обыкновенно так, что известные скрытые черты, от которых зависят

явные признаки, представляют собой истинные особенности? Вот предварительный

вопрос, возникающий при первом взгляде на теорию эмоций Бэна.

Хотя и не открыто, но Бэн все-таки предполагает, что правильное понятие

о природе, порядке и отношениях эмоций может быть достигнуто путем

созерцания их выдающихся объективных и субъективных признаков в том виде,

как они проявляются у людей. Указав, что в этом случае нам недостает тех

средств для классификации, какими мы располагаем относительно ощущений, Бэн

говорит:


"При таких обстоятельствах мы должны обратить свое внимание на способ

распространения различных страстей и эмоций для того, чтобы найти базис

классификации, аналогичной распределению ощущений. Если то, чего мы уже

достигли касательно этого предмета, вполне хорошо обосновано, - в таком

случае оно должно быть взято за исходную точку метода ибо один и тот же вид

распространения будет постоянно сопровождаться одним и тем же духовным

опытом и каждый из двух видов отождествлялся бы с другим и служил бы его

доказательством. Следовательно, ничто так полно не характеризует какого-либо

состояния чувства, как свойство распространяющегося тока, в котором оно

воплощается, или различных органов, которые им специально возбуждаются к

деятельности, а также и способ самой деятельности. Единственный недостаток

заключается в нашем сравнительном неведении распространяющихся токов и в

нашем бессилии распознать характер их в каждом случае, это радикальный

недостаток науки о духе в том виде, как она существует в настоящее время.

Поэтому для распознавания видоизменений человеческого чувства нам все

еще приходится обращаться, как к главному средству, к собственному сознанию,

которое прежде считалось единственной сферой знания для человека,

занимающегося философией духа Мы имеем возможность замечать сходство и

различие состояний нашего сознания, - и на этом мы можем начать постройку

классификации. Такие общности, как удовольствие, боль, любовь и гнев, мы

узнаем по свойству духовного или умственного разграничения, сопровождающего

в нашем уме факт той или другой эмоции. Этот вид сравнения и анализа

духовной деятельности в состоянии дать известную степень точности; чем

дальше мы можем довести эту точность, тем лучше, но это ничуть не

достаточное основание для того, чтобы ограничиться одним указанным видом и

пренебрегать телесными воплощениями, посредством которых дух одного человека

открывается другим. Неразлучность внутреннего чувства с телесными

проявлениями есть факт человеческой организации, и поэтому сам заслуживает

изучения. Для изложения сосуществования и последовательности явлений в этой

области природы трудно было бы найти более приличное место, как трактат о


духе. К описанию явлений духа я не колеблясь присоединяю описание физических

состояний в той мере, насколько я способен определить их.

Есть еще одна сторона, на которую следует обращать внимание при

установлении полного распределения душевных возбуждений, а именно: различия

в поведении людей и искусственности, созданные в помощь нашим общим

склонностям. Так, например, громадное здание изящных искусств имеет свое

основание в чувстве человеческом; а отдавая себе отчет в этом, мы приходим к

признанию интересной группы художественных или эстетических эмоций. Точно

так же, принимая в соображение поведение людей и то, что ими создано, мы

открываем в человеке так называемое нравственное чувство, основания которого

таким образом должны быть исследованы в системе философии духа.

Соединяя эти различные указания или источники для разграничения

душевных возбуждений, как-то: внешние предметы, способ распространения или

выражение, внутреннее сознание, поведение и учреждения людей, составляющие

результат их духовной жизни, - я принимаю следующее распределение эмоций на

семейства или естественные порядки".

Итак, за основание классификации здесь прямо принимаются наиболее

выдающиеся свойства эмоций, отмечаемые как субъективно, так и объективно.

Способ распространения эмоции есть одна из его внешних сторон; учреждения,

порождаемые им, составляют другую. Что же касается до особенностей эмоции,

рассматриваемой как состояние нашего сознания, то хотя они, по-видимому, и

выражают его внутреннюю и конечную природу, но должны быть отнесены к

разряду поверхностных особенностей, так как они замечаются при простом

углублении в себя. Всем известен факт, что различные умственные состояния

нашего сознания, будучи анализированы, оказываются по природе своей далеко

не похожими на то, чем они являются сначала; то же самое, мы думаем,

справедливо будет сказать и относительно тех состояний сознания, содержание

которых составляют эмоции. Как наше понятие о пространстве, которое легко

может быть принято за простое, неразлагающееся понятие, разрешается, однако

ж, в данные опыта, совершенно отличные от того состояния нашего сознания,

какое мы называем пространством, точно так же, вероятно, и чувство

привязанности или почтения слагается из элементов, которые, если взять

порознь, окажутся совершенно отличными от целого, составленного из них. Как

классификация наших идей по понятию о пространстве как о чем-то конечном

была бы классификацией идей по их внешности, - так и классификация наших

эмоций, которая, принимая их за простые, описывая их в том виде, как они

являются в обыкновенном сознании, будет классификацией эмоций по их

внешности.

Таким образом, группировка Бэна вполне определяется наиболее

выдающимися свойствами, т. е. свойствами, объективно сказывающимися в

естественном языке эмоций и в социальных явлениях, вытекающих из них, и

далее свойствами, субъективно обнаруживающимися в тех видах, какие эмоции

принимают в анализирующем сознании. Спрашивается: можно ли правильно

распределить эмоции по этому методу?

Не думаем; и если б м-р Бэн провел далее мысль, с которой начал, он

сам, вероятно, увидел бы, что это невозможно. Как уже сказано, он открыто

принимает "естественно-исторический метод", так как не только ссылается на

него в предисловии, но приводит в первой главе примеры ботанических и

зоологических классификаций как разъяснение того способа, каким он

предлагает разрабатывать душевные возбуждения. Мы признаем это философской

концепцией и сожалеем только, что м-р Бэн упустил из виду некоторые из ее

наиболее важных, выводов. В самом деле, в чем состояла сущность прогресса

естественно-исторической классификации? В оставлении привычки группировать

предметы по внешним, выдающимся признакам и в принятии, за основание групп,

некоторых внутренних и наиболее существенных особенностей. Киты в настоящее

время не причисляются более к рыбам на том только основании, что по общим

формам и нравам жизни они похожи на рыб; теперь их причисляют к

млекопитающим, так как тип из организации, насколько то обнаруживается

анатомическими исследованиями, соответствует типу млекопитающих. Polyzoa, на

которых прежде, в силу их форм и способа произрастания, смотрели как на

водоросли, теперь, по исследовании их внутреннего устройства и деятельности,

оказываются принадлежащими к животному царству. Итак, очевидно, что открытие

реального сродства предполагает анализ. Теперь обнаружилось, что прежние

классификации, руководившиеся общим сходством, хотя заключали в себе много

истинного и были полезны на время, - оказались во многих случаях радикально

ложными и что истинное сродство организмов и настоящее соответствие их

частей могут быть открыты только путем исследования внутреннего строения.

Заметим также и другой очень важный факт в истории классификации. Очень

часто даже тщательный анализ не в состоянии обнаружить сродство организмов,

если этот анализ ограничивается строением организмов только в зрелом

возрасте. Во многих случаях необходимо исследовать строение организма на его

ранних ступенях и даже в его зародышевом состоянии. Так, например,

определить настоящее положение усоногих между животными, исследуя только

зрелые особи, было до того трудно, что Кювье ошибочно причислял их к

моллюскам даже после анатомирования их; и не прежде, как по открытии их

ранних форм, оказалось, что они принадлежат к ракообразным. В сущности,

изучение развития, как средства классификации, так важно, что передовые

зоологи нашего времени считают его единственно абсолютным критерием.

Итак, в прогрессе естественно-исторической классификации нам

представляются два основных факта, которые следует иметь в виду,

классифицируя эмоции. Если, как справедливо принимает м-р Бэн, эмоции должны

быть группируемы по естественно-историческому методу, то этот метод нужно

брать в его совершенной, а не грубой форме. М-р Бэн, без сомнения,

согласится с положением, что правильное объяснение эмоций в их природе и

отношениях должно соответствовать правильному объяснению нервной системы, т.

е. должно представлять другую сторону тех же самых конечных фактов Строение

и отправление должны по необходимости гармонировать между собой. Строения,

находящиеся в известной конечной связи, должны иметь и отправления, между

которыми существует соответствующая связь Строения, возникшие известным

путем, должны иметь и отправления, происшедшие параллельным образом. Отсюда,

если анализ и знание развития организмов нужны для правильного объяснения
строения, то они должны быть так же необходимы и для верного истолкования

отправлений. Подобно тому как научное описание пищеварительных органов

должно обнимать не только их видимые формы и соотношения, но и

микроскопические их черты, равно как и пути, какими они возникли,

посредством дифференцирования, из первичной слизистой оболочки, - точно так

же научное изложение нервной системы должно обнимать общее ее распределение,

микроскопическое строение и способ развития; а равным образом и научное

объяснение нервной деятельности должно заключать в себе эти три

соответствующих элемента. Как в распределении по классам отдельных

организмов, так и в распределении частей одного и того же организма истинный

естественно-исторический метод предполагает конечный анализ, поддерживаемый

исследованием развития. Основывая же свою классификацию эмоций не на тех

признаках, какие добыты при посредстве этих пособий, м-р Бэн уклонился от

воззрений, который сам заявил вначале.

Нам скажут, быть может: "Но каким образом анализировать эмоции и каким

путем определить способ их развития? Различные животные и различные органы

одного и того же животного легко могут быть сравнены между собой в их

внутреннем и микроскопическом строении, равно как и в их развитии; но

отправления, и особенно такие, как эмоции, не допускают подобного

сравнения".

Надо согласиться, что применение этих методов здесь вовсе не легко. Мы

можем отметить различия и сходства во внутреннем строении двух животных; но

сравнительно исследовать умственные состояния двух животных - трудно.

Наблюдая зародыши, можно открыть истинные морфологические отношения органов;

но так как эти органы до рождения не деятельны, то мы не в состоянии вполне

проследить историю их деятельности. При исследованиях такого рода, очевидно,

возникают вопросы, на которые наука еще не готова дать ответ, например, все

ли нервные и другие отправления возникают путем постепенных

дифференцирований, как то имеет место относительно органов? Можно ли поэтому

рассматривать эмоции как отдельные виды деятельности, обособившиеся путем

последовательных видоизменений? Не так же ли, как два органа, первоначально

образовавшиеся из одной и той же оболочки, сделались с течением развития не

только различными, но и сложными по содержанию, оставаясь простыми по

внешности, - не так же ли точно и две эмоции, простые и близко сродные в

своем начале, развившись, могут стать не только непохожими друг на друга, но

и сложными в своей природе, хотя кажущимися сознанию нашему однородными. И

здесь-то, в этой неспособности современной науки дать ответ на указанные

вопросы, лежащие в основе всякой верной психологической классификации, мы

видим причину, почему всякая классификация должна иметь покуда чисто

временное значение.

Но уже и в настоящее время классификация может в значительной мере

пользоваться исследованием развития и конечным анализом. И недостаток

сочинения м-ра Бэна состоит именно в том, что автор не пользовался ими

систематически и в той мере, какая возможна. Так, мы можем, во-первых,

изучать развитие эмоций, восходя по различным ступеням животного царства и

наблюдая при этом, какие из этих возбуждений оказываются самыми ранними и

совпадающими с наиболее низкой организацией и разумностью, в каком порядке

другие совпадают с более высокими дарованиями и, наконец, в каком отношении


к условиям жизни находится каждая из этих ступеней. Во-вторых, мы можем

отметить различия в эмоциях между низшими и высшими человеческими расами, т.

е. получаем право принимать за более ранние и простые те чувства, которые

общи и высшим, и низшим расам, и за позднейшие и более сложные те чувства,

которыми отличаются расы наиболее цивилизованные. В-третьих, мы имеем

возможность наблюдать