Фрэнсис Бэкон



страница2/3
Дата30.05.2018
Размер6.79 Mb.
1   2   3

Разделение искусства запоминания на учение о вспомогательных средствах

памяти и учение о самой памяти. Разделение учения о самой памяти на учение о

предварительном знании и учение об эмблемах

Мы разделим искусство запоминания, или сохранения, на два учения:

учение о вспомогательных средствах памяти и учение о самой памяти. Основным

вспомогательным средством памяти является письменность. Вообще следует

понять, что память без такой помощи не может справиться с материалом

достаточно обширным и сложным и что только записи представляют для нее

достаточно надежную основу. Это в особенности имеет место в индуктивной

философии и в истолковании природы. Ведь в равной мере невозможно без всяких

записей с помощью одной лишь памяти выполнять все расчеты в книге расходов,

как невозможно дать удовлетворительного истолкования природы, опираясь лишь

на одни размышления и на силу природной памяти и не призвав на помощь ей

должным образом составленных таблиц. Но даже если lie говорить об

истолковании природы, поскольку это учение новое, то и для старых и широко

распространенных наук не может, пожалуй, быть ничего полезнее, чем хорошая и

прочная опора памяти, какой может явиться добросовестный и всеобъемлющий

свод общих мест. При этом для меня не является тайной, что некоторые в

стремлении все прочитанное и изученное заносить в сборники общих мест видят

серьезный ущерб для образования, поскольку это задерживает само чтение и

отучает память от напряженной работы. Но поскольку в науке нельзя доверять

поспешным и скороспелым выводам, а нужно прочно и всесторонне обосновывать

их, то мы считаем, что тщательный труд, потраченный на составление сборника

общих мест, может оказаться в высшей степени полезным для того, чтобы

сделать учение более прочным и основательным, давая в изобилии материал для

изобретения и направляя острие суждения на один предмет. Впрочем, среди всех

методов и Систем общих мест, с которыми нам до сих пор приходилось

сталкиваться, нельзя найти ни одного, имеющего хотя бы какую-то ценность,

так как с самого начала они являют нам скорее образ школы, чем окружающего

мира, устанавливая грубые и чисто школярские деления предметов, а отнюдь не

те, которые бы проникали в самое сущность, в самую глубину вещей.

Исследования самой памяти до сих пор, как мне кажется, велись довольно

вяло и медленно. Правда, существует какое-то подобие искусства памяти, но мы

уверены, что может существовать и более совершенная теория укрепления и

развития памяти, чем та, которую налагает это искусство; и само это

искусство может использоваться на практике более успешно, чем это делалось

до сих пор. При этом мы не собираемся спорить с тем, что с помощью этого

искусства можно (при желании использовать его ради эффекта) проявить

невероятные чудеса в запоминании, но это искусство в том виде, в каком оно

используется, остается совершенно бесплодным и бесполезным для практических

нужд человечества. И мы ставим ему в вину совсем не то, что оно разрушает и

(как обычно говорят) перегружает естественную память, но то, что оно плохо

помогает развитию памяти в делах серьезных и практически важных. Мы же

(может быть потому, что мы всю жизнь посвятили политике) весьма мало ценим

то, что отличается лишь искусством, но не представляет никакой пользы. Во

всяком случае способность, услышав один только раз, немедленно повторить в

том же самом порядке, как они были произнесены, огромное число имен или

слов, или экспромтом сочинить множество стихов на любую тему, или остро

спародировать любой сюжет, или любую серьезную вещь обратить в шутку, или

суметь ловким возражением либо придиркой увернуться от любого вопроса и т.

п. (таких способностей ума существует великое множество, а талант и

упражнения могут довести их до совершенно невероятной, граничащей с чудом

степени), короче говоря, все эти и им подобные способности мы ценим не выше,

чем ловкость и трюки канатоходцев и клоунов. Ведь это же по существу одно и

то же, ибо в одном случае злоупотребляют физической силой, в другом --

силами ума; и то и другое может быть даже иной раз вызывает удивление, но во

всяком случае недостойно никакого уважения.

Искусство памяти опирается на два понятия: предварительное знание и

эмблемы. Предварительным знанием (praenotio) мы называем своего рода

ограничение бесконечности исследования: ведь когда мы пытаемся вызвать в

памяти что-то, не обладая при этом никаким представлением о том, что мы

ищем, то такого рода поиски требуют огромного труда и ум не может найти

правильного направления исследования, блуждая в бесконечном пространстве. Но

если ум обладает каким-то определенным предварительным знанием, то тем самым

бесконечность немедленно обрывается и память действует уже на более знакомом

и ограниченном пространстве, что напоминает охоту на лань в ограде парка. По

этой же причине бесспорную помощь памяти оказывает и порядок. Ибо в этом

случае существует предварительное знание того, что предмет нашего

исследования должен отвечать данному порядку. Именно поэтому, например,

стихи легче запоминать наизусть, чем прозу: если мы вдруг собьемся на

каком-то слове, то нам поможет предварительное знание того, что это должно

быть такое слово, которое укладывалось бы в стихотворную строчку. И это же

предварительное знание является первым элементом искусственной памяти. Ведь

в искусственной памяти мы обладаем определенными местами, уже заранее

подготовленными и приведенными в систему; образы же мы формируем мгновенно,

в соответствии с обстоятельствами. Но при этом нам помогает предварительное

знание, указывающее, что этот образ должен в какой-то степени

соответствовать "месту"; и это обстоятельство подстегивает память и так или

иначе прокладывает ей путь к предмету исследования. Эмблема же сводит

интеллигибельное к чувственному, а чувственно воспринимаемое всегда

производит более сильное воздействие на память и легче запечатлевается в

ней, чем интеллигибельное, так что даже память животных возбуждается

чувственным, но никак не возбуждается интеллигибельным. Поэтому легче

запомнить образ охотника, преследующего зайца, или аптекаря, окруженного

пробирками, или судьи, произносящего речь, или мальчика, читающего стихи

наизусть, или актера, играющего на сцене, чем сами понятия нахождения,

расположения, выражения, памяти, действия. Есть и другие средства,

помогающие памяти (как мы об этом только что говорили), но то искусство,

которое существует в настоящее время, состоит из вышеупомянутых двух

элементов. Рассмотрение же частных недостатков этих искусств заставило бы

нас отойти от принятого нами порядка изложения. Таким образом, об искусстве

запоминания, или сохранения, сказано достаточно. И вот, следуя нашему

порядку, мы уже подошли к четвертому отделу логики, рассматривающему

проблемы передачи и изложения наших знаний.


" * КНИГА ШЕСТАЯ * "
"Глава I"

Разделение искусства сообщения знаний на учение о средствах, учение о

методе и учение об иллюстрации изложения. Разделение учения о средствах

изложения на учение о знаках вещей, учение об устной речи и учение о

письменности; два последних учения образуют грамматику и являются двумя ее

подразделениями. Разделение учения о знаках вещей на учение об иероглифах и

учение о реальных знаках (characteres reales). Второе разделение грамматики

-- на нормативную и философскую. Присоединение поэзии (в разделе о метрике)

к учению об устной речи. Присоединение учения о шифрах к учению о

письменности

Каждому, конечно, позволено, Ваше Величество, смеяться и шутить над

самим собой и своими занятиями. Поэтому, кто знает, может быть, это наше

сочинение списано с какой-нибудь старинной книги, найденной среди книг той

достославнейшей библиотеки святого Виктора, каталог которой составил магистр

Франсуа Рабле? Ведь там встречается книга, которая называется "Муравейник

искусств" '. И мы действительно собрали крохотную кучку мельчайшей пыли, под

которой спрятали множество зерен наук и искусств для того, чтобы муравьи

могли заползать туда и, немного отдохнув, вновь взяться за свою работу.

Мудрейший из царей обращает внимание всех ленивцев на пример муравьев ^ мы

же считаем ленивыми тех, кому доставляет удовольствие пользоваться лишь уже

достигнутым, и кто не стремится к новым посевам и жатвам на ниве наук.

Обратимся теперь к искусству передачи, или сообщения и выражения того,

что найдено, о чем вынесено суждение и что отложено в памяти; мы будем

называть это общим термином "искусство сообщения". Оно охватывает все науки,

касающиеся слова и речи. Что же касается смысла, то хотя он и является

своего рода душой речи, однако при исследовании этого вопроса следует

отделить друг от друга смысл и изложение (значение слова от его формы),

точно так же как рассматривают отдельно душу и тело. Искусство сообщения мы

разделим на три части: учение о средствах, учение о методе и учение об

иллюстрации (или об украшении) изложения.

Учение о средствах изложения, в его обычном понимании называемое также

грамматикой, состоит из двух частей: одна из них касается устной речи,

другая -- письменной: ведь Аристотель правильно говорил, что слова -- это

знаки мыслей, а буквы -- слов ^ Обе эти части мы отнесем к грамматике. Но

для того чтобы глубже рассмотреть этот вопрос, мы, прежде чем перейти к

грамматике и двум уже названным выше ее частям, должны сказать вообще о

средствах сообщения. Ведь, как мне представляется, существуют и другие виды

сообщения помимо слов и букв. Поэтому следует совершенно ясно установить,

что все, что способно образовать достаточно многочисленные различия для

выражения всего разнообразия понятий (при условии, что эти различия доступны

чувственному восприятию), может стать средством передачи мыслей от человека

к человеку. Ведь мы знаем, что народы, говорящие на разных языках, тем не

менее прекрасно общаются друг с другом с помощью жестов. И мы являемся

свидетелями того, как некоторые люди, глухонемые от рождения, но обладающие

определенными умственными способностями, вступают в удивительные разговоры

друг с другом и со своими друзьями, изучившими их жестикуляцию. Более того,

в настоящее время стало уже широко известным, что в Китае и других областях

Дальнего Востока используются некие реальные знаки, выражающие не буквы и не

слова, а вещи и понятия. В результате многочисленные племена, говорящие на

совершенно разных языках, но знакомые с такого рода знаками (которые у них

очень широко распространены), могут общаться друг с другом в письменной

форме, и любую книгу, написанную такими знаками, любой из этих народов может

прочитать на своем родном языке.

Знаки вещей, выражающие значение их без помощи it посредства слова,

бывают двух родов: в первом случае знак выражает значение вещи на основе

своего сходства с ней, во втором -- знак совершенно условен. К первому роду

относятся иероглифы и жесты, ко второму -- названные нами "реальные знаки".

Иероглифы употреблялись еще в глубокой древности и вызывают к себе особое

почтение, особенно у египтян, одного из древнейших народов; по-видимому,

иероглифическое письмо возникло раньше буквенного и поэтому значительно

старше его, за исключением, может быть, еврейской письменности. Жесты же --

это своего рода преходящие иероглифы. Подобно тому как слова, произнесенные

устно, улетают, а написанные остаются, так и иероглифы, выраженные жестами,

исчезают, нарисованные же остаются. Ведь когда Периандр, которого спросили,

какими средствами можно сохранить тиранию, приказал посланцу следовать за

ним и, гуляя по саду, срывал головки самых высоких цветов, давая понять, что

нужно уничтожить знать, он точно так же пользовался иероглифами, как если бы

он их нарисовал на бумаге. Во всяком случае ясно одно, что иероглифы и жесты

всегда обладают каким-то сходством с обозначаемой ими вещью и представляют

собой своего рода эмблемы; поэтому мы назвали их знаками вещей, основанными

на сходстве с ними. Реальные же знаки не несут в себе ничего от эмблемы, но

абсолютно немы, ничем не отличаясь в этом отношении от элементов самих букв;

они имеют чисто условное значение, основанное на своего рода молчаливом

соглашении, которое ввело их в практику. При этом совершенно очевидно, что

необходимо огромное число такого рода знаков для того, чтобы ими можно было

писать, ибо их должно быть столько же, сколько существует корневых слов.

Итак, этот раздел учения о средствах изложения, посвященный исследованию

знаков вещей, мы относим к числу требующих своего развития. И хотя польза

этого раздела может показаться на первый взгляд незначительной, поскольку

слова и буквенное письмо являются самыми удобными средствами сообщения, нам

все же показалось необходимым в этом месте как-то упомянуть о нем как о

вещи, имеющей не последнее значение. Мы видим в иероглифе, если можно так

выразиться, своего рода денежный знак интеллигибельных вещей, и было бы

полезно знать, что, подобно тому как монеты могут делаться не только из

золота и серебра, так можно чеканить и другие знаки вещей помимо слов и

букв.


Обратимся теперь к грамматике. Она по отношению к остальным наукам

исполняет роль своего рода вестового; и хотя, конечно, эта должность не

слишком высокая, однако она в высшей степени необходима, тем более что в

наше время научная литература пишется на древних, а не на современных

языках. Но не следует и принижать значение грамматики, поскольку она служит

своего рода противоядием против страшного проклятия смешения языков. Ведь

человечество направляет все свои силы на то, чтобы восстановить и вернуть

себе то благословенное состояние, которого оно лишилось по своей вине. И

против первого, главного проклятия -- бесплодия земли ("в поте лица своего

будете добывать хлеб свой") оно вооружается всеми остальными науками. Против

же второго проклятия -- смешения языков оно зовет на помощь грамматику.

Правда, в некоторых современных языках она используется мало; чаще к ней

обращаются при изучении иностранных языков, но особенно большое значение

имеет она для тех языков, которые уже перестали быть живыми и сохраняются

только в книгах.

Мы разделим грамматику также на две части: школьную (нормативную) и

философскую \ Первая просто используется при изучении языка, помогая

быстрейшему его усвоению и способствуя развитию более правильной и чистой

речи. Вторая же в какой-то мере дает материал для философии. В этой связи

нам вспоминается трактат "Об аналогии", написанный Цезарем. Правда, нельзя с

уверенностью сказать, действительно ли этот трактат был посвящен изложению

той самой философской грамматики, о которой мы говорим. Мы даже подозреваем,

что в этом сочинении не содержалось ничего слишком утонченного или

возвышенного, а лишь излагались правила чистого и правильного стиля, не

испорченного и не искаженного влиянием неграмотной или чересчур

аффектированной речи; сам Цезарь дал великолепный образец такого стиля ^ Тем

не менее это произведение навело нас на мысль о создании некоей грамматики,

которая бы тщательно исследовала не аналогию между словами, но аналогию

между словами и вещами, т. е. смысл, однако не заходя в пределы толкований,

принадлежащих собственно логике. Действительно, слова являются следами

мысли, а следы в какой-то мере указывают и на то тело, которому они

принадлежат. Мы наметим здесь общие контуры этого предмета. Прежде всего

нужно сказать, что мы ни в коси мере не одобряем то скрупулезное

исследование языка, которым, однако, не пренебрегал даже такой выдающийся

ученый, как Платон ^ Мы имеем в виду проблему возникновения и первоначальной

этимологии имен, когда предполагается, что уже с самого начала имена отнюдь

не давались вещам произвольно, а сознательно выводились из значения и

функции вещи; конечно, такого рода предмет весьма изящен и похож на воск,

который удобно мять и из которого можно лепить j все, что угодно; а

поскольку при этом исследовании стремятся, как видно, проникнуть в самые

глубокие тайники . древности, то тем самым оно начинает вызывать к себе

какое-то особенное уважение, что тем не менее не мешает ему оставаться

весьма малодостоверным и совершенно бесполезным. С нашей точки зрения, самой

лучшей была бы такая грамматика, в которой ее автор, превосходно владеющий

множеством языков, как древних, так и современных, исследовал бы различные

особенности этих языков, показав специфические достоинства и недостатки

каждого. Ведь таким образом языки могли бы обогащаться в результате

взаимного общения, и в то же время из того, что есть в каждом языке самого

лучшего и прекрасного, подобно Венере Апеллеса ", .мог бы возникнуть некий

прекраснейший образ самой речи, некий великолепнейший образец того, как

следует должным образом выражать чувства и мысли ума. А вместе с тем при

таком исследовании можно на материале самих языков сделать отнюдь не

малозначительные (как, может быть, думает кто-нибудь), а достойные самого

внимательного наблюдения выводы о психическом складе и нравах народов,

говорящих на этих языках. Я, например, с удовольствием нахожу у Цицерона

замечание о том, что у греков нет слова, соответствующего латинскому

ineptus. "Это потому, -- говорит Цицерон, -- что у греков этот недостаток

имел такое широкое распространение, что они его даже не замечали" --

суждение, достойное римской суровости ^ Или например, почему греки так

свободно создавали сложные слова, римляне же, наоборот, проявляли в этом

отношении большую строгость? Из этого наверняка можно сделать вывод, что

греки были более склонны к занятию искусствами, римляне же -- к практической

деятельности, ибо различия, существующие в искусствах, требуют для своего

выражения сложных слов, тогда как деловая жизнь нуждается в более простых

словах. А евреи до такой стопени избегают всяких сложных образований в

лексике, что скорее предпочитают злоупотреблять метафорой, чем прибегают к

образованию сложных слов. И вообще в их языке очень мало слов, и эти слова

никогда не соединяются, так что уже из самого языка становится совершенно

ясным, что это был народ поистине назарейский и отделенный от остальных

племен. А разве не заслуживает внимания тот факт (хотя, может быть, oil и

наносит некоторый удар самомнению современных людей), что в древних языках

существует множество склонений, падежей, спряжений, времен и т. п., тогда

как современные языки почти совершенно утратили их и в большинстве случаев

по лености своей пользуются вместо них предлогами и вспомогательными

глаголами. И конечно, в этом случае легко предположить, что, как бы мы ни

были довольны самими собой, приходится признать, что умственное развитие

людей прошлых веков было намного глубже и тоньше нашего. Существует

бесчисленное множество примеров такого же рода, которые могли бы составить

целый том. Поэтому мы считаем, что есть все основания отделить философскую

грамматику от простой школьной грамматики и отнести ее к числу дисциплин,

развитие которых необходимо.

Мы считаем, что к грамматике относится также все то, что в какой-то

мере касается слова, т. е. звук, метрика, размер, ударение. Правда, то, что

служит первоисточником отдельных букв (т. е. то, какие именно артикуляции

языка, рта, губ, горла образуют звук соответствующей буквы), не относится к

грамматике, а является частью учения о звуках, которая должна

рассматриваться в разделе о чувственных восприятиях и о чувственно

воспринимаемом. Собственно же грамматический звук, о котором мы говорим

здесь, имеет отношение лишь к благозвучию и неблагозвучию. Законы последних

являются чем-то общим для всех. Ведь нет ни одного языка, который бы не

стремился в какой-то мере избежать сочетаний нескольких согласных.

Существуют и другие проявления законов благозвучия и неблагозвучия, но при

этом различные явления для слуха одних народов оказываются приятными, для

других -- неприятными. Греческий язык изобилует дифтонгами, в латинском их

значительно меньше. Испанский язык не любит узкие звуки и немедленно

обращает их в средние. Языки, восходящие к готскому, тяготеют к

придыхательным. Можно привести много аналогичных примеров, но этого,

пожалуй, уже более чем достаточно.

Ритмика слов предоставила нам широкие поприще для искусства, а именно

для поэзии, имея при этом в виду не ее содержание (об этом говорилось выше),

а стиль и форму слов, т. е. стихосложение. Наука, рассматривающая этот

вопрос, еще очень слаба, зато само искусство изобилует бесконечным числом

великих примеров. Эта наука (которую грамматики называют просодией), однако,

не должна была бы ограничиваться только изучением различных жанров

стихотворных произведений и их размеров. Она должна включить в себя и теорию

того, какой стихотворный жанр лучше всего соответствует определенному

содержанию или предмету. Древние поэты писали героическим стихом эпические

поэмы и энкомии, элегическим -- грустные произведения, лирическим -- оды и

гимны, ямбом -- инвективы ^ Да и новые поэты, пишущие на своих родных

языках, не отказываются от этой практики. Здесь, однако, следует упрекнуть

некоторых слишком пылких любителей древности за то, что они пытаются

применить к новым языкам античные размеры (гекзаметр, элегический дистих,

сапфическая строфа и т. д.), которые не приемлет система самих этих языков и

которые абсолютно чужды слуху этих народов. В делах такого рода на первое

место нужно ставить суждение, выносимое чувством, а не правила искусства.

Как сказал поэт:

...мне бы хотелось

Трапезу чтобы хвалил гость, а не повара '".

Это уже не искусство, а злоупотребление искусством, ибо оно не столько

совершенствует природу, сколько искажает ее. Ну а что касается поэзии (будем

ли мы говорить о сюжетах или о размерах), то она (как мы уже сказали выше)

подобна пышной траве, никем не сеянной, растущей благодаря силе самой земли.

Поэтому она пробивается повсюду и захватывает огромные пространства, так что

совершенно излишне беспокоиться о ее недостатках. Итак, оставим вообще

заботу о ней. Что же касается ударения, то нет никакой необходимости

упоминать о столь незначительном вопросе; разве только кому-нибудь вдруг

покажется достойным упоминания тот факт, что в науке тщательно исследовано

ударение в словах, но совсем не изучалось ударение в целом предложении.

Однако почти всему человеческому роду свойственно понижать голос в конце

периода и повышать его в вопросительной фразе и немало других вещей в том же

роде. Впрочем, о той части грамматики, которая изучает устную речь, сказано

достаточно.

Что же касается письма, то оно осуществляется либо с помощью обычного

алфавита, принятого повсеместно, либо с помощью особого, тайного алфавита,

известного лишь немногим; такой алфавит называется шифром. Даже обычная

орфография породила среди нас вопросы и споры о том, нужно ли писать слова

так, как они произносятся, или же так, как это принято в настоящее время. На

мой взгляд, такая возможная орфография (т. е. написание слов, отражающее их

произношение) совершенно бессмысленна и бесполезна. Ведь и само произношение

все время изменяется и не остается постоянным, и, кроме того, при таком

написании становятся совершенно неясными производные слова, особенно

заимствованные из иностранных языков. Наконец, если традиционное написание

ни в коей мере не мешало установившемуся произношению, а оставляло для него

полный простор, то зачем вообще нужны эти новации?

Итак, обратимся к шифрам. Существует довольно много видов шифра:

простые шифры, шифры, смешанные со знаками, ничего не обозначающими, шифры,

изображающие по две буквы в одном знаке, шифры круговые, шифры с ключом,

шифры словесные и т. д. Шифры должны обладать тремя достоинствами: они

должны быть удобными, не требующими многих усилий для их написания; они

должны быть надежны и ни в коем случае не быть доступны дешифровке и,

наконец, если это возможно, они не должны вызывать подозрения. Ведь если

письма попадут в руки тех, кто обладает властью над тем, кто пишет это

письмо, или над тем, кому оно адресовано, то, несмотря на надежность шифра и

невозможность его прочесть, может начаться расследование соответствующего

дела, если только шифр не будет таким, что не вызовет никакого подозрения

или же ничего не даст при его исследовании. Ну а если уж мы заговорили о

том, как избежать подозрения и сделать попытку обнаружить шифр

безрезультатной, то для этой цели оказывается вполне достаточным одно новое

и весьма полезное средство; а поскольку мы им располагаем, то зачем относить

его к числу тех искусств, которые должны быть созданы, если проще его сразу

же изложить здесь? Это средство сводится к следующему. Нужно иметь два

алфавита: один -- состоящий из обычных букв, другой -- из букв, не имеющих

никакого значения, и отправить одно в другом сразу два письма: одно --

содержащее секретные сведения, другое -- имеющее достаточно правдоподобное

для пишущего содержание, которое, однако, не должно навлечь на него никакой

опасности. И если вдруг начнут строго допрашивать о шифре, то нужно дать

алфавит, состоящий из ничего не значащих букв, вместо алфавита из настоящих

букв и алфавит, состоящий из настоящих букв, вместо алфавита из букв, не

имеющих значения. Таким образом, следователь сможет прочитать внешнее письмо

и, найдя его вполне правдоподобным, ничего не заподозрит о существовании

внутреннего письма. Но чтобы помочь избежать вообще всякого подозрения, мы

приведем еще одно средство, изобретенное нами еще в ранней юности, в

бытность нашу в Париже; даже сейчас, как нам кажется, это изобретение не

потеряло своего значения и не заслуживает забвения. Ибо оно представляет

собой высшую ступень совершенства шифра, давая возможность выражать все

через все (omnia per omnia). Единственным условием при этом оказывается то,

что внутреннее письмо должно быть в пять раз меньше внешнего; никаких других

условий или ограничений не существует. Вот как это происходит. Прежде всего

все буквы алфавита выражаются только двумя буквами путем их перестановки.

Перестановки из двух букв по пяти дадут нам тридцать два различных

сочетания, что более чем достаточно для замещения двадцати четырех букв, из

которых состоит наш алфавит. Вот пример такого алфавита:

A.

aaaaa.


В.

aaaab.


С.

aaaba.


D.

anabb.


E.

aabaa.


F.

aabab.


G.

aabba.


Н.

aabbb.


I.

abaaa.


K.

abaab.


L.

ababa


M.

ababb.


N.

abbaa.


O.

abbab.


P.

abbba.


Q.

abbbb.


R.

baaaa.


S.

baaab.


T.

baaba.


V.

baabb.


W.

babaa.


X.

babab.


Y.

babba.


Z.

babbb.


Между прочим, это изобретение приводит нас к чрезвычайно важным

выводам. Ведь из него вытекает способ, благодаря которому с помощью любых

объектов, доступных зрению или слуху, мы можем выражать и передавать на

любое расстояние наши мысли, если только эти объекты способны выражать хотя

бы два различия ". Такими средствами могут быть: звук колоколов или рога,

пламя, звуки пушечных выстрелов и т. п. Но возвратимся к нашему изложению.

Когда вы приметесь писать, то внутреннее письмо следует написать с помощью

такого двухбуквенного алфавита. Допустим, что внутреннее письмо будет

следующего содержания:

FUGE -- беги

Вот пример такого написания:

F

U



G

Е

aabab.



baabb.

ааbbа.


aabaa.
Здесь нужно иметь наготове другой, двойной, алфавит, состоящий из букв

обычного алфавита, как заглавных, так и строчных, изображенных двумя

произвольно выбранными шрифтами (которые каждый может выбрать по своему

усмотрению).

Пример двойного алфавита:

abab


abab

abab


abab

AAaa


BBbb

"CCcc"


DDdd

abab


abab

abab


abab

EEee


FFff

GGgg


HHhh

abab


abab

abab


abab

IIii


KKkk

LLll


MMmm

abab


abab

abab


abab

NNnn


OOoo

PPpp


QQqq

abab


abab

abab


abab

RRrr


SSss

TTtt


UUuu

abab


abab

abab


abab

WWww


XXxx

YYyy


ZZzz

Затем, написав внутреннее письмо двухбуквенным алфавитом, нужно

приложить к нему буква к букве внешнее письмо, написанное двойным алфавитом,

и потом расшифровать. Пусть внешним письмом будет Manere te volo donec

venero (Я хочу, чтобы ты оставался на месте, пока я не приду). Пример такого

приспособления:

F
U

G
E
aabab

b

аа

bb aa



bba

aa

baa



Maner

"е"


te

vo lo


don

ec

ven(ero)



Приведем еще один, более полный пример такого шифра, дающего

возможность писать все посредством всего.

Внутреннее письмо

Пусть им будет письмо спартанцев, посланное ими некогда на скитале:

"Perditae res: Mindarus cecidit: milites esuriunt: neque hinc nos

extricare, neque hic diutius manere possumus".

(Все погибло. Миндар убит. Воины голодают. Мы не можем ни уйти отсюда

ни оставаться здесь дольше.)

Внешнее письмо

Пусть им будет отрывок из первого письма Цицерона; в него должно быть

вставлено письмо спартанцев:

"Ego omni officio, ас potius pietate erga te, caeteris satisfacio

omnibus: mihi ipse nunquam satisfacio. Tanta est enim magnitudo tuorum, erga

me meritorum, ut quoniam tu, nisi perfecta re, de me non conquiesti: ego,

quia non idem in tua causa efficio, vitiam mihi esse acerbam putem. In causa

haec sunt: Ammonius regis legatus aperte pecunia nos oppugnat. Res agitur

per eosdem creditores, per quos, cum tu aderas, agebatur. Regis causa, si

qui sunt, qui velint, qui pauci sunt, omnes ad Pompeium rem deferri volunt.

Senatus religionis calumniam, non religione, sed malevolentia, et illius

regiae largitionis invidia, comprobat, etc."

Учение о шифрах влечет за собой другое учение, связанное с первым. Это

учение о дешифровке, или раскрытии, шифров, если даже ключ к ним совершенно

неизвестен. Это, конечно, очень трудное дело, требующее в то же время

большой изобретательности; это искусство (точно так же, как и искусство

шифра) используется в секретных государственных делах. Но если проявить

достаточно ловкости и предосторожности, то можно было бы сделать это

искусство бесполезным, хотя, судя по нынешнему положению дел, оно приносит

немалую пользу. Ведь если бы были приняты надежные и хорошие шифры, то

большинство из них было бы абсолютно недоступно для дешифровки, исключалась

бы всякая возможность их раскрытия, хотя они и оставались бы достаточно

удобными и легкими для написания и прочтения. Но неопытность и невежество

секретарей и служащих при королевских дворах столь велики, что даже

важнейшие документы в большинстве случаев доверяются шифрам ненадежным и

легко дешифруемым.

Между тем у кого-нибудь может возникнуть подозрение, что мы, перечисляя

науки и, так сказать, проводя их смотр, стремимся вызвать как можно больше

удивления, увеличивая и умножая число наук, которые мы выстраиваем как бы в

боевой порядок, тогда как в таком коротком исследовании можно, пожалуй, лишь

похвастаться их числом и едва ли можно действительно развернуть их силы. Но

мы будем честно придерживаться принятого нами плана и, создавая этот глобус

наук, не хотим пропустить на нем даже самых маленьких и отдаленных

островков. Кажется, мы коснулись этих наук отнюдь не поверхностно, хотя и

вкратце; наоборот, острым пером мы извлекли из огромной массы их материала

главное зерно, самое сущность этих наук. Судить об этом мы предоставляем

людям действительно опытным в этих науках. Ведь очень многие, желающие

показаться широко образованными, умеют лишь то и дело щеголять научными

терминами и показной ученостью, вызывая изумление невежд и насмешки людей,

глубоко владеющих этой наукой. Мы надеемся, что наше сочинение произведет

совершенно противоположный эффект, привлечет самое пристальное внимание

людей, наиболее сведущих в каждой из этих наук, а для остальных не будет

представлять какой-нибудь ценности. Если же кто-нибудь считает, что мы

слишком большое внимание уделяем наукам, которые могут показаться не столь

уж важными, то пусть он посмотрит вокруг себя и увидит, что люди,

считавшиеся, бесспорно, значительными и знаменитыми в своих провинциях,

приехав в метрополию и оказавшись в столице, почти смешались с толпой,

потеряв свое былое величие; точно так же нет ничего удивительного и в том,

что эти менее важные науки рядом с фундаментальными и высшими науками теряют

свое значение, тогда как для тех, кто целиком посвятил себя их изучению, они

представляются особенно важными и прекрасными. Но о средствах изложения

сказано достаточно.

"Глава II"

Учение о методе изложения является основной и главной частью искусства

сообщения. Эта дисциплина получает название мудрости сообщения.

Перечисляются различные методы и указываются их преимущества и недостатки

Перейдем к учению о методе изложения. Обычно его рассматривают в

диалектике. Находит оно свое место и в риторике под именем "расположение".

Однако то обстоятельство, что эту дисциплину рассматривали всегда как

служанку других наук, явилось причиной того, что очень многое из того, что

могло бы быть полезным для познания метода, оказалось упущенным. Поэтому мы

решили установить основополагающее и главное учение о методе, которому мы

даем общее наименование "мудрость сообщения". Итак, будем стараться скорее

перечислить различные роды метода (а они весьма разнообразны), чем

установить их подразделения. Не имеет никакого смысла говорить о

"единственном методе" и о бесконечных дихотомиях ^. Ведь это было какое-то

помрачение науки, которое быстро прошло, нечто, безусловно, несерьезное и

одновременно в высшей степени вредное для нее. Ибо, когда сторонники такого

подхода извращают явления в угоду законам своего метода, а все, что не

подходит под их дихотомии, либо отбрасывают, либо, не считаясь с природой,

искажают, они тем самым уподобляются людям, выбрасывающим зерна наук и

оставляющим себе лишь сухую и никому не нужную шелуху. Такой подход рождает

лишь бессодержательные компендии, разрушая самое основание наук.

Итак, установим первое различение метода: метод может быть либо

магистральный, либо инициативный. Иод словом "инициативный" мы повес не

понимаем то, что этот метод должен давать нам только начала (initia) знаний,

в то время как первый излагает науку в полном виде; наоборот, заимствуя этот

термин из священных обрядов, мы называем инициативным такой метод, который

раскрывает и обнажает перед нами самые глубокие тайны науки. Магистральный

метод наставляет, инициативный приобщает. Магистральный требует веры в свои

слова, инициативный скорее стремится подвергнуть их испытанию. Первый

передает знания всем без исключения учащимся, второй -- только сыновьям

науки. Наконец, для первого цель наук (в их настоящем состоянии) --

практическая польза; для второго же такой целью является продолжение и

дальнейшее развитие самих наук. Второй метод представляется заброшенной и

заваленной дорогой: ведь до сих пор науки преподаются у нас обычно таким

образом, как будто и учитель, и ученик, словно по уговору, взаимно стремятся

к заблуждениям. Ведь тот, кто учит, стремится в первую очередь к тому, чтобы

вызвать максимальное доверие к своим словам, а вовсе не к тому, чтобы найти

наиболее удобный способ подвергнуть их проверке и испытанию; тот же, кто

учится, стремится немедленно получить удовлетворяющие его сведения и вовсе

не нуждается ни в каком исследовании; для него значительно приятнее не

сомневаться, чем не заблуждаться. Таким образом, и учитель из-за честолюбия

боится обнаружить непрочность своей науки, и ученик из-за нежелания

утруждать себя не хочет испытать собственные силы. Знание же передается

другим, подобно ткани, которую нужно выткать до конца, и его следует

вкладывать в чужие умы таким же точно методом (если это возможно), каким оно

было первоначально найдено. И этого, конечно, можно добиться только в том

знании, которое приобретено с помощью индукции; что же касается того

предвзятого (anticipata) и незрелого знания, которым мы располагаем, вряд ли

кто-нибудь легко сможет сказать, каким путем он пришел к нему. Однако

всякий, разумеется, в состоянии в большей или меньшей степени пересмотреть

собственные познания и вновь пройти путь становления своего знания и

обретения доверия к нему и тем самым пересадить знание в голову слушателя в

таком виде, в каком оно выросло в его собственной голове. Ведь с науками

происходит то же, что и с растениями: если просто нужно какое-то растение,

то судьба корня для тебя безразлична, если же ты хочешь пересадить его в

другую почву, то с корнями нужно обращаться осторожнее, чем с отростками.

Так же и тот метод изложения, который получил распространение в наше время,

открывает нам своего рода стволы наук, может быть даже и прекрасные, но

совершенно лишенные корней; они, без сомнения, очень хороши для плотника, но

совершенно бесполезны для садовника. Поэтому если ты стремишься к тому,

чтобы развивались науки, то не нужно слишком заботиться о стволах, нужно все

старания приложить к тому, чтобы, извлекая из земли корни, не повредить их;

пусть даже на них останется приставшая к ним земля. С этим методом изложения

имеет некоторое сходство метод математиков, применяемый ими в их науке; что

же касается общего применения такого метода, то мне нигде не приходилось

видеть его, точно так же как и того, чтобы кто-нибудь занимался его

исследованием. Поэтому мы отнесли этот метод к числу предметов, требующих

исследования и разработки, и будем называть его "передача факела", или

"метод, обращенный к потомству".

Следующее различение метода, близкое к первому по своей цели, на деле

является почти полной его противоположностью. Общим для того и другого

является то, что они отделяют толпу слушателей от избранных учеников,

противоположным же то, что здесь первый метод использует более доступный

способ изложения, тогда как второй, о котором мы сейчас будет говорить, --

более сложный и недоступный. Таким образом, второе различение метода

сводится к тому, что первый метод -- экзотерический, второй --

акроаматический '^ Дело в том, что то различие, которое древние проводили

при издании своих сочинений, мы решили перенести на сам метод изложения. Но

и сам акроаматический метод широко использовался древними, которые применяли

его разумно и обдуманно. В более поздние времена этот акроаматический, или

энигматический, способ выражения был скомпрометирован многими авторами,

использовавшими его для создания неверного и обманчивого света, при котором

им легче было сбыть свой фальшивый товар. Назначением же такого метода

является, как мне кажется, стремление не допустить к тайнам науки

непосвященную чернь, используя покровы, представляемые сложным изложением, и

допускать в науку только тех, кто либо со слов учителей познакомится с

истолкованием смысла аллегорий, либо своим собственным талантом и

проницательностью сможет проникнуть за покров тайны.

Следующее различение метода имеет огромное значение для науки. Речь

идет о том, что знания могут передаваться или с помощью афоризмов, или

методически. Прежде всего необходимо заметить, что во многих случаях у людей

вошло в привычку на основании самых незначительных аксиом и наблюдений сразу

же воздвигать чуть ли не законченное и величественное учение, поддерживая

его кое-какими соображениями, пришедшими им в голову, украшая всевозможными

примерами и связывая воедино определенным способом. Другой же тип изложения,

с помощью афоризмов, несет с собой множество преимуществ, недоступных

методическому изложению. Во-первых, такой способ дает нам представление о

том, усвоил ли автор свою науку поверхностно и несерьезно, или же он изучил

ее глубоко и основательно. Ведь афоризмы неизбежно должны выражать самое

сущность, самое сердцевину научного знания, иначе они будут попросту

смешными. Ибо здесь отбрасываются всякие украшения и отступления, все

разнообразие примеров, дедукция и связь, а также описание практического

применения, так что у афоризмов не остается никакого иного материала, кроме

богатого запаса наблюдений. Поэтому никто не возьмется за создание

афоризмов, более того, даже не осмелится мечтать об этом, пока не увидит,

что он обладает достаточно широкими и основательными знаниями для того,

чтобы писать их. При методическом же изложении

...приятность

Много зависит от связи идей, от порядка -- их сила ^,

что очень часто придает видимость какого-то замечательного искусства

тому, что при более глубоком рассмотрении, если освободиться от всего

внешнего и обнажить сущность, оказывается совершенно ничтожным пустяком.

Во-вторых, методическое изложение обладает способностью убеждать и

доказывать, но в значительно меньшей степени дает указания практического

порядка; ведь такого рода изложение использует как бы круговое

доказательство, где отдельные части взаимно разъясняют друг друга, и поэтому

интеллект скорее удовлетворяется им; но так как действия в обычной жизни не

приведены в строгую систему, а беспорядочно перемешаны, то тем более

убедительными для них оказываются и разрозненные доказательства. Наконец,

афоризмы, давая только какие-то части и отдельные куски науки, приглашают

тем самым всех прибавить что-нибудь к этой науке также и от себя;

методическое же изложение, представляя науку как нечто цельное и

законченное, приводит к тому, что люди успокаиваются, думая, что они

достигли вершины знания.

Следующее также чрезвычайно важное различение метода сводится к тому,

что знания можно передавать либо в форме утверждений, сопровождаемых

доказательствами, либо в форме вопросов, за которыми следуют определения.

Если слишком злоупотреблять вторым методом, то он может нанести такой же

вред развитию науки, какой могли бы нанести успешному продвижению вперед

какого-нибудь войска беспрерывные задержки и остановки перед каждой

маленькой крепостью или городком. Ведь если одержать победу в решающем

сражении и сосредоточить все силы на главном направлении, то все эти мелкие

укрепленные пункты сами сдадутся добровольно. Но я, однако, согласен и с

тем, что далеко не всегда безопасно оставить у себя в тылу какой-нибудь

значительный и хорошо укрепленный город. Пользуясь этим сравнением, можно

сказать, что при изложении научных знаний следует соблюдать меру во всякого

рода возражениях, использовать их осторожно и только в том случае, когда

необходимо разрушить какие-то значительные предрассудки и заблуждения ума, и

ни в коем случае не прибегать к ним для искусственного возбуждения всякого

рода пустячных сомнений.

Следующее различение метода выражается в том, что метод

приспосабливается к предмету изложения. Ведь по-разному излагаются

математические дисциплины, являющиеся самыми абстрактными и простыми

(simplicia) среди наук, и политические дисциплины, которые являются наиболее

конкретными и сложными науками. Как мы уже сказали, вообще невозможно к

многообразной материи успешно применить единообразный метод. Поэтому точно

так же, как мы приняли частные виды топики в открытиях, мы в какой-то

степени хотим применять 'частные методы и при изложении материала науки. Это

различение метода требует обдуманного подхода к изложению знаний. Оно

определяется наличием тех или иных сведений и представлений о предмете

преподавания в умах учащихся. Ведь по-разному следует преподавать науку,

которая является совершенно новой и незнакомой для слушателей, и науку,

которая оказывается близкой и родственной уже воспринятым и усвоенным

представлениям. Поэтому-то Аристотель, желая упрекнуть Демокрита, в

действительности хвалит его, говоря, что "если мы хотим рассуждать серьезно,

то мы не должны стремиться к уподоблениям" ^ и т. д„ ставя в вину

Демокриту то, что он слишком злоупотребляет сравнениями. Но ведь тем, чьи

доказательства основаны на общеизвестных положениях, не остается ничего

другого, как рассуждать и логически подтверждать свои выводы. Наоборот, тем,

чьи взгляды выходят за проделы общеизвестных истин, приходится выполнять

двойную работу: во-первых, необходимо добиться понимания того, что они

утверждают, а во-вторых, доказать истинность этих утверждений; таким

образом, им по необходимости приходится прибегать к помощи сравнений и

метафор для того, чтобы их мысли стали доступны человеческому восприятию.

Именно поэтому мы видим, что в эпохи менее образованные, в период

младенчества наук, когда те понятия, которые теперь стали уже общеизвестными

и банальными, были еще необычными и неслыханными, на каждом шагу

употреблялись метафоры и сравнения. А иначе все новые мысли либо, не

встретив должного внимания, остались бы незамеченными, либо были бы

отброшены как парадоксальные. Ведь существует своего рода правило искусства

изложения, на основании которого "всякое знание, не совпадающее с

предшествующими представлениями, должно искать себе опору в аналогиях и

сравнениях" '^.

Вот что следовало сказать о различиях в методах, которые до сих пор не

были отмечены другими исследователями. Что касается остальных методов --

аналитического, систатического, диеретического, а также криптического,

гомерического ^ и т. п., то они совершенно правильно установлены и

распределены, так что, как мне кажется, нет никакой нужды задерживаться на

них.

Таковы разновидности метода. Частей же у метода две: первая часть



касается архитектоники всего труда, т. е. содержания какой-либо книги,

вторая -- ограничения предложений. Ведь искусство архитектуры занимается не

только строением всего здания в целом, но и формой колонн, балок и т. п.

Метод же -- это своеобразная архитектура науки, в этом отношении Рамус

скорее заслуживает благодарности за то, что он восстановил великолепные

старинные правила (katholoy proton, kata panthos, kath' auto ^ и т. д.),

нежели за свой единственный метод и дихотомии. Однако неизвестно почему (как

это часто изображают поэты) всегда самое драгоценное, что существует у

людей, поручается самым опасным и ненадежным сторожам. И действительно,

попытка Рамуса тщательно обработать предложения привела его ко всем этим

эпитомам и посадила его на мель в науке. Ведь нужны поистине счастливые

предзнаменования и покровительство какого-нибудь доброго гения тому, кто

попытается сделать научные аксиомы обратимыми, не превращая их в то же время

в круговые или обращающиеся в самих же себя. Тем не менее я не отрицаю того,

что попытка, предпринятая Рамусом в этой области, была несомненно полезной.

Остаются еще два вида ограничения предложений (помимо того, что

предложения становятся обратимыми): один из них касается расширения, другой

-- продления предложений. Действительно, при правильном взгляде на вещи мы

заметим, что наука помимо глубины обладает еще двумя другими измерениями, а

именно шириной и длиной. Глубина характеризует истинность и реальность той

или иной науки, а именно определяет ее основательность. Что же касается двух

остальных измерений, то ширина может быть постигнута и измерена при

сопоставлении одной науки с другой, длина же рассматривается как расстояние

от самого высшего до самого низшего предложения одной и той же науки. Первая

включает в себя установление истинных пределов и границ каждой науки для

того, чтобы научные положения рассматривались в соответствующих областях

науки, а не беспорядочно и чтобы можно было избежать повторений, отступлений

и, наконец, вообще всякого смешения. Вторая устанавливает критерий,

помогающий решить, до какого предела, до какой степени подробности следует

выводить положения данной науки. Вне всякого сомнения, следует что-то

оставить и на долю испытания и практики, ибо нужно избегать ошибок Антонина

Пия, не превращаясь в науке в людей, разрезающих тминное зерно, и не

увеличивая до бесконечности число подразделений. Поэтому вполне заслуживает

рассмотрения то, в какой степени мы сами соблюдаем надлежащую меру в этом

отношении. Ведь мы знаем, что слишком общие положения (если только они не

подвергаются дедукции) дают слишком малую информацию; более того, они даже

делают науку объектом насмешек со стороны практиков, потому что приносят так

же мало пользы в практической деятельности, как всеобщая география Ортелия

для поездки из Лондона в Йорк. Поистине нельзя отказать в меткости сравнению

прекрасных правил с металлическими зеркалами, в которых вообще-то можно

увидеть изображения, но только после того, как они будут отполированы. Точно

так же правила и наставления оказываются полезными лишь после того, как они

подверглись испытанию на практике. Однако если бы уже с самого начала эти

правила могли оказаться прозрачными, так сказать хрустальными, то это было

бы лучше всего, поскольку в таком случае не было бы необходимости в

тщательной практической проверке. Но о науке, изучающей метод и названной

нами мудростью сообщения, сказано достаточно.

Однако не следует обходить молчанием и то, что некоторые скорее

чванливые, чем ученые, люди немало усилий потратили на создание некоего

метода, который в действительности не имеет никакого права называться

законным; это по существу метод обмана, который тем не менее оказывается

весьма привлекательным для некоторых суетных людей. Этот метод как бы

разбрызгивает капельки какой-нибудь науки так, что любой, нахватавшийся

верхушек знаний, может производить впечатление на других некоей видимостью

эрудиции. Таково было искусство Луллия '^, такова же и созданная некоторыми

писателями типокосмия; все эти методы представляют собой не что иное, как

беспорядочную груду терминов какой-нибудь науки, дающую, однако, возможность

всякому владеющему этой терминологией казаться владеющим и самой этой

наукой. Такого рода мешанина напоминает лавку старьевщика, где можно найти

множество тряпья, но нельзя найти ничего, что имело бы хоть какую-нибудь

ценность.

"Глава III"

Об основах и назначении риторики. Три приложения к риторике,

относящиеся только к промптуарию; иллюстрации добра и зла, как простого, так

и сложного. Антитезы. Малые формулы речи

Мы подошли к учению об иллюстрации изложения. Это учение называется

риторикой, или ораторским искусством. Наука эта, замечательная уже сама по

себе, великолепно разработана в трудах многих писателей. Конечно, если

здраво оценивать вещи, то красноречие, вне всякого сомнения, уступает

мудрости. Насколько последняя выше первого, мы видим из божественных слов,

обращенных к Моисею, когда тот отказался от порученной ему миссии, ссылаясь

на недостатки красноречия: "У тебя есть Аарон, он будет твоим вестником, ты

же будешь ему богом" ^°. Что же касается непосредственных плодов и

популярности, то в этом отношении мудрость далеко уступает красноречию.

Именно об этом говорит Соломон: "Мудрого сердцем назовут мудрецом, но

сладкоречивый вития добьется большего" ^', совершенно ясно давая понять, что

мудростью можно снискать какую-то славу и восхищение, но в практической

деятельности и повседневной жизни красноречие оказывается особенно полезным.

Что же касается разработки этого искусства, то ревнивое отношение Аристотеля

к риторам своего времени и страстное и пылкое стремление Цицерона всеми

силами прославить это искусство в соединении с долгим практическим опытом в

нем явились причиной того, что в своих книгах, посвященных ораторскому

искусству, они буквально превзошли самих себя. Богатейшие же примеры этого

искусства, которые мы встречаем в речах Демосфена и Цицерона, вместе со

всесторонним и глубоким теоретическим анализом удвоили успехи риторики.

Поэтому если в этой науке что-нибудь и нуждается, с нашей точки зрения, в

дальнейшем развитии, то это касается скорее всякого рода сборников, которые,

подобно слугам, должны всегда находиться неотступно при ней, а вовсе не

теории и практики самого искусства. Ведь когда мы, говоря о логике,

упомянули о необходимости создания определенного запаса общих мест, мы

пообещали более подробно разъяснить этот вопрос в разделе риторики.

Однако, для того чтобы, но нашему обыкновению, немного взрыхлить почву

вокруг корней этого искусства, примем за основание, что риторика в такой же

мере подчинена воображению, как диалектика -- интеллекту. Если вдуматься

поглубже, то задача и функция риторики состоят прежде всего в том, чтобы

указания разума передавать воображению для того, чтобы возбудить желание и

волю. Ведь, как известно, руководящая роль разума может быть поколеблена и

нарушена тремя способами: либо софистическими хитросплетениями, что

относится к области диалектики, либо обманчивой двусмыслицей слов, что уже

относится к риторике, либо, наконец, насильственным воздействием страстей,

что относится к области этики. Ведь подобно тому как в отношениях с другими

людьми мы можем поддаться хитрости или отступить перед грубостью и насилием,

так и во внутренних взаимоотношениях с самим собой мы ошибаемся под влиянием

обманчивых доказательств, приходим в беспокойство и волнение в результате

постоянного воздействия впечатлений и наблюдений или нас может потрясти и

увлечь бурный натиск страстей. Но человеческая природа отнюдь не устроена

настолько неудачно, чтобы все эти искусства и способности лишь мешали

деятельности разума и ни в какой мере не содействовали его укреплению и

упрочению; наоборот, они в значительно большей степени предназначены именно

для этой последней цели. Ведь целью диалектики является раскрытие формы

доказательств, необходимой для защиты интеллекта, а не для обмана его. Точно

так же цель этики состоит в том, чтобы так успокоить аффекты, дабы они

служили разуму, а не воевали с ним. Наконец, цель риторики сводится к тому,

чтобы заполнить воображение такими образами и представлениями, которые бы

помогали деятельности разума, а не подавляли его. Ведь злоупотребления

искусством возникают здесь лишь побочным образом, и их нужно избегать, а не

пользоваться ими.

Поэтому Платон был в высшей степени неправ (хотя причиной этого было

вполне заслуженное негодование против риторов его времени), когда он отнес

риторику к развлекательным искусствам, говоря, что она подобна поварскому

искусству, которое так же много портит полезной пищи, как много вредной

делает съедобной благодаря применению всякого рода приправ и специй ^.

Однако речь оратора не должна отдавать предпочтение желанию приукрасить

мерзкие дела, вместо того чтобы превозносить доблестные деяния. А это

происходит повсюду, ибо нет ни одного человека, чьи слова не были бы

благороднее его чувств или поступков. Фукидид очень метко заметил, что

именно нечто подобное обычно ставили в упрек Клеону, ибо тот, выступая

постоянно в защиту несправедливого дела, придавал огромное значение

красноречию и изяществу речи, прекрасно понимая, что не всякий может красиво

говорить в защиту дела грязного и недостойного; о вещах же достойных любому

человеку говорить очень легко ^. Платон весьма тонко заметил (хотя сейчас

эти слова стали уже банальностью), что "если бы можно было воочию видеть

добродетель, то она возбудила бы в людях неодолимую любовь к себе" "*. Но

риторика как раз и рисует нам образ добродетели и блага, делая его почти

зрительно ощутимым. Поскольку ни добродетель, ни благо не могут явиться

чувственному восприятию в своем телесном обличье, им не остается ничего

другого, как предстать перед воображением в словесном облачении так живо,

как это только возможно. И Цицерон имел полное основание смеяться над

обычаем стоиков, считавших возможным с помощью кратких и метких сентенций и

заключений возбудить добродетель в человеческой душе, а между тем все это не

имеет никакого отношения к воображению и воле ^°^"

Далее, если бы сами аффекты были приведены в порядок и полностью

подчинялись рассудку, то, безусловно, не было бы большой необходимости в

убеждении или внушении, которые могли бы открыть доступ к разуму; но в таком

случае было бы вполне достаточным простое и непосредственное знакомство с

самими фактами. Однако в действительности аффекты устраивают такие смятения

и волнения, да что там, поднимают такие бурные восстания -- согласно

известным словам:

...Желаю

Я одного, но другое твердит мне мой разум... "",

что разум полностью оказался бы у них в плену и рабстве, если бы

красноречие не могло убедить воображение отрешиться от аффектов и заключить

с разумом союз против них. Следует заметить, что сами аффекты постоянно

стремятся к внешнему благу и в этом отношении имеют нечто общее с разумом;

разница лишь в том, что аффекты воспринимают главным образом

непосредственное благо, разум же, способный видеть далеко вперед,

воспринимает также и будущее благо, и высшее благо. Таким образом, поскольку

непосредственное впечатление оказывает более сильное воздействие на

воображение, то в этом случае разум обычно уступает и подчиняется ему. Когда

же красноречие силой убеждения приближает к нам отдаленное будущее, делая

его отчетливо видимым и ясным, как будто оно находится у нас перед глазами,

тогда воображение переходит на сторону разума, и этот последний одерживает

победу.

Итак, в заключение скажем, что не следует упрекать риторику за то, что



она умеет представить в выгодном свете проигрышное дело, точно так же как не

следует упрекать диалектику за то, что она учит нас строить софизмы. Кому не

известно, что противоположности обладают одной и той же сущностью, хотя они

и противопоставляются на практике? Кроме того, диалектика отличается от

риторики не только тем, что, как обычно говорят, одна бьет кулаком, а другая

-- ладонью (т. е. одна действует более сжато, а другая -- более

распластанно), но и еще в значительно большей степени тем, что диалектика

рассматривает разум в его природном качестве, тогда как риторика -- в его

ходячем употреблении. Поэтому Аристотель весьма разумно ставит риторику

вместе с политикой между диалектикой и этикой, поскольку она включает в себя

элементы и той и другой ". Ведь доводы и доказательства диалектики являются

общими для всех людей, тогда как доводы и средства убеждения, используемые в

риторике, должны изменяться применительно к характеру аудитории; так что

оратор должен уподобляться музыканту, приспосабливающемуся к различным

вкусам своих слушателей, становясь

...Орфеем в лесах, мен; дельфинов самим Арионом ^.

И эта приспособленность и вариация стиля речи (если иметь в виду

желание достичь здесь высшего совершенства) должны быть развиты до такой

степени, чтобы при необходимости говорить об одном и том же с различными

людьми, для каждого уметь находить свои особые слова. Впрочем, как известно,

великие ораторы в большинстве случаев не интересуются этой стороной

красноречия (т. е, политической и деловой стороной в частных речах) и,

стремясь лишь к украшениям речи и изящным формулировкам, не заботятся о

гибкости и приспособляемости стиля, о тех особенностях речи, которые бы

помогли общению с каждым в отдельности. И конечно же, было бы целесообразно

провести новое исследование этого вопроса, о котором мы сейчас говорим, дав

ему название "мудрость частной речи" и отнеся к числу тех тем, которые

требуют разработки. При этом не имеет большого значения, где будет

рассматриваться эта тема -- в риторике или в политике.

Скажем только о том, чего еще не хватает этой науке, хотя эти вопросы

(как мы сказали выше) таковы, что их скорее следует рассматривать как своего

рода дополнения, чем как органические части самой науки; все они имеют

отношение прежде всего к промптуарию, т. е. к накоплению материала и средств

выражения. Прежде всего я не вижу, чтобы кто-нибудь с успехом следовал

примеру мудрой и тщательной работы Аристотеля в этом направлении или пытался

дополнить ее. Ведь Аристотель начал собирать ходячие признаки, или

иллюстрации, добра и зла, как простого, так и сложного, которые являются в

сущности риторическими софизмами. Эти софизмы совершенно необходимы,

особенно в деловой практике, т. е. в том, что мы назвали мудростью частной

речи. Но труды Аристотеля, посвященные этим иллюстрациям ^, имеют три

недостатка: во-первых, он рассматривает слишком незначительное число

случаев, хотя их существует много; во-вторых, он не приводит их

опровержений; в-третьих, он, как мне кажется, лишь отчасти знает, как их

следует использовать. А использовать их можно в равной мере как для

доказательства, так и для возбуждения и побуждения. Ведь существует

множество форм словесного выражения, имеющих одно и то же содержание, однако

по-разному действующих на слушателя. Действительно, намного сильнее ранит

острое оружие, чем тупое, хотя на самый удар были затрачены одинаковые силы.

И конечно же, нельзя найти человека, на которого бы не произвели большее

впечатление слова: "Твои враги будут ликовать из-за этого",

Ифак хочет того, и щедро заплатят Атриды '°,

чем слова: "Это повредит твоим делам". Поэтому-то ни в коем случае не

следует пренебрегать этими, если можно так выразиться, "кинжалами и иглами"

языка. А так как мы отнесли эту проблему к числу требующих дальнейшего

развития, то, по нашему обыкновению, подкрепим ее с помощью примеров, так

как предписания не смогут столь же прояснить существо этого предмета.

ПРИМЕРЫ ИЛЛЮСТРАЦИЙ ДОБРА И ЗЛА, КАК ПРОСТОГО, ТАК И СЛОЖНОГО

"Софизм I"

То, что люди восхваляют и прославляют, -- хорошо, то, что они порицают

и осуждают, -- плохо.

"Опровержение"

Этот софизм ложен с четырех точек зрения: он не учитывает возможного

невежества, недобросовестности, партийной пристрастности и, наконец, самого

склада характера тех, кто хвалит или осуждает. Что касается невежества, то

какое имеет значение для определения добра и зла мнение толпы? Разве неправ

был Фокион, который, видя, что народ приветствует его более горячо, чем

обычно, спросил: "Может быть, я ненароком совершил ошибку?" ^

Недобросовестность проявляется в том. что те, кто хвалит и осуждает, чаще

всего преследуют при этом собственные интересы и не говорят того, что они в

действительности чувствуют:

хвалит товар чересчур, лишь сбыть его с рук замышляя ^.

И точно так же покупатель говорит: "Плохой, плохой товар, но, когда

отойдет в сторону, будет хвастаться покупкой" ^. Если же говорить о влиянии

партийной пристрастности, то ведь всякому прекрасно известно, что люди

обычно без всякой меры превозносят сторонников своей партии и, наоборот,

незаслуженно принижают своих противников. Наконец, влияние характера людей

сказывается в том, что некоторые уже самой природой созданы склонными к

рабской лести; другие же, наоборот, от природы насмешливы и злы; так что в

своих похвалах и осуждениях люди повинуются только особенностям своего

характера, весьма мало беспокоясь об истине.

"Софизм II"

То, что хвалят даже враги, -- великое благо, а то, что порицают даже

друзья, -- великое зло.

Мне кажется, что софизм этот исходит из предпосылки, что слова,

сказанные нами против воли вопреки нашим чувствам и склонностям, являются,

как полагают, результатом силы истины, заставляющей нас произнести их.

"Опровержение"

Этот софизм ложен, ибо он не учитывает возможной хитрости как недругов

наших, так и друзей. Ведь враги иной раз хвалят нас не попреки своей воле и

вовсе не отступая перед силой истины, а думая лишь о том, чтобы вызвать

этими похвалами ненависть к нам и навлечь на нас какую-нибудь опасность.

Поэтому у греков имел большое распространение предрассудок, что если

кого-нибудь похвалят не от чистого сердца, а с намерением повредить ему, то

у этого человека на носу выскакивает прыщ. Этот софизм ложен еще и потому,

что враги иногда обращаются к похвалам как к некоему вступлению, для того

чтобы потом свободнее и злее клеветать на нас. С другой стороны, этот софизм

ложен еще и потому, что он не принимает во внимание возможной хитрости наших

друзей. Ведь друзья иной раз признают наши недостатки и говорят о них совсем

не потому, что их вынуждает поступать так сила истины; напротив, они

выбирают такие недостатки, которые меньше всего способны принести вреда

нашей репутации, чтобы показалось, что во всех остальных отношениях мы

являемся замечательными людьми. Наконец, этот софизм ложен еще и потому, что

друзья также прибегают к упрекам как к своего рода вступлениям (подобно

тому, что говорилось о похвалах врагов) для того, чтобы затем свободнее и

щедрее похвалить нас.

"Софизм III"

То, лишение чего есть благо, тем самым является злом, то, лишение чего

есть зло, тем самым является благом.

"Опровержение"

Этот софизм ложен по двум соображениям: он не учитывает существования

различных степеней добра и зла, а также и того, что может существовать

различная последовательность добра и зла. Что касается первого соображения,

если для человеческого рода, допустим, было благом перестать употреблять в

пищу желуди, то из этого отнюдь не следует, что сами по себе желуди плохи;

просто желуди хороши, но хлеб еще лучше ^. Точно так же из того факта, что

для народа Сиракуз было несчастьем лишиться Дионисия Старшего, не следует,

что сам этот Дионисий был хорош; он был всего лишь не так плох, как Младший

^. Относительно же второго соображения можно сказать, что лишение какого-то

блага дает место злу, но иногда ведет за собой большее благо, как например,

когда опадает цветок, на его месте появляется плод. Точно так же и

освобождение от какого-нибудь зла не всегда дает место благу, но иногда

сменяется еще большим злом. Ведь когда Милон уничтожил своего врага Клодия,

он тем самым погубил и основание, и источник своей славы ^.

"Софизм IV"

То, что соседствует с добром или злом, тем самым тоже является добром

или злом; то же, что далеко от добра, есть зло, а то, что далеко от зла, --

добро.

Это одно из свойств природы -- располагать близко друг к другу явления



и вещи, сходные по своей сущности; явления же, противоположные по своей

природе, располагаются на определенном расстоянии друг от друга, потому что

все радуется соединению с дружественным себе и освобождению от враждебного.

"Опровержение"

Этот софизм ложен по трем соображениям: он упускает из виду возможность

а) лишения средств к существованию, б) затемнения одного предмета другим, в)

помощи одного другому. Поясним это на примерах. Говоря о лишении средств к

существованию, мы имеем в виду следующее: то, что является в своем роде

самым значительным и самым выдающимся, привлекает к себе, насколько это

возможно, все находящееся по соседству и почти лишает его возможности к

существованию. Именно поэтому никогда нельзя встретить густой кустарник

рядом с большими деревьями. Очень верно заметил кто-то: "Рабы богача --

самые жалкие рабы". Не менее удачно и ироническое замечание другого

человека, сравнившего службу во дворцах правителей с кануном праздников --

они вплотную приблизились к праздникам, но сами еще принадлежат посту. Под

затемнением мы понимаем следующее: все выдающееся в своем роде обладает той

особенностью, что, если даже оно не ослабляет и не лишает возможности

существования находящееся рядом с ним, оно все же затемняет его и оставляет

в тени. Эту особенность астрономы отмечают и в отношении Солнца: хотя оно с

виду представляется хорошим, при приближении и соединении оказывается

плохим. Наконец, о помощи одного другому: дело в том, что вещи сближаются и

соединяются не только благодаря общности и природному сходству, но весьма

часто (особенно в гражданских делах) зло прибегает к помощи добра, чтобы

спрятаться за ним и укрыться под его покровительством. Поэтому преступники

ищут убежища в храмах богов и сам порок скрывается в тени добродетели:

Часто таится порок в близком соседстве с добром ".

Наоборот, и добро порой соединяется со злом не благодаря их общности,

но для того, чтобы изменить его и обратить в благо. Поэтому врачи чаще

приходят к больным, чем к здоровым, а Спасителя нашего упрекали в том, что

он беседовал с откупщиками и грешниками.

"Софизм V"

Та партия или группа, которой остальные группы единодушно присуждают

второе место (так как каждая из них первое место отводит себе), по-видимому,

является лучшей, чем все остальные: ведь первое место каждая из них берет

себе из честолюбия, второе же присуждает, оценивая действительные заслуги

этой группы.

Именно так рассуждает Цицерон, доказывая, что школа академиков,

защищающая принцип акаталепсии, была лучшей философской школой. "Спроси

стоика, -- говорит он, -- какая философская школа является лучшей, и он

поставит свою школу выше остальных, а затем спроси его, какой школе

принадлежит второе место, и он назовет школу академиков. Задай такие же

вопросы эпикурейцу (который не может вынести даже самого вида стоика), и он,

поместив свою школу на первое место, второе место отдаст академикам" ^.

Точно так же если государь спросит каждого из соискателей на какую-нибудь

вакантную должность, кого бы они рекомендовали на это место после себя, то

весьма вероятно, что их мнения сойдутся на том из них, кто более всего

достоин и заслуживает в первую очередь этого места.

"Опровержение"

Этот софизм ложен, ибо он не учитывает влияния зависти. Ведь люди

обычно ставят непосредственно после себя и своей партии и выражают свои

симпатии той группе, которая среди остальных отличается своей слабостью и

робостью и которая тем самым приносит им как можно меньше неприятностей; они

делают это из желания вызвать ненависть к тем, кто первым допустил выпады

против них и причинил им неприятности.

"Софизм VI"

Если самая замечательная и выдающаяся часть какого-то целого

превосходит такую же часть другого целого, то и в целом первое сохраняет

превосходство.

Сюда же относятся известные формулы: "Не будем блуждать в общих

определениях. Сравним какой-нибудь частный факт с другим частным фактом" и

т. п.

"Опровержение"



Этот софизм представляется достаточно убедительным и носит скорее

диалектический, чем риторический характер, Но все же он иногда может ввести

в заблуждение. Прежде всего потому, что существует немало вещей весьма

непрочных, которые тем не менее, если им удается избежать грозившей им

опасности, превосходят все остальные; и, таким образом, будучи в родовом

отношении худшими, ибо они чаще подвергаются опасности и гибнут, с отдельных

случаях оказываются более сильными и замечательными. К числу таких вещей

принадлежит, например, мартовская почка, о которой французская пословица

говорит: "Парижский мальчишка и мартовская почка: если они выживут, то стоят

десяти других". Иначе говоря, в родовом отношении майская почка превосходит

мартовскую, однако в отдельных случаях лучшая мартовская почка превосходит

лучшую майскую. Во-вторых, этот софизм ложен еще и потому, что природа

проявляет себя в некоторых родах и видах более равномерно, а в других --

менее равномерно, например можно наметить, что в более теплом климате, как

правило, рождаются более одаренные люди, но, с другой стороны, талантливые

люди, родившиеся на севере, превосходят своими дарованиями самые выдающиеся

таланты южных стран. Подобным же образом в многочисленных военных

столкновениях, если бы дело решалось поединком между отдельными воинами, то

победа, возможно, досталась бы одной стороне, а если в бой вступают все

войска, то победа может оказаться на другой стороне. Ведь все выдающееся и

исключительное зависит от случая, роды же подчиняются порядку,

установленному самой природой. Более того, в родовом отношении металл дороже

камня, но ведь алмаз драгоценнее золота.

"Софизм VII"

То, что содействует сохранению вещи, -- благо; отсутствие путей к

отступлению -- зло, ибо не иметь возможности отступить -- это род бессилия;

сила же -- это благо.

В связи с этим вспоминается басня Эзопа о двух лягушках, которые во

время страшной засухи, когда нигде не было воды, стали раздумывать о том,

что же им делать. Первая сказала: "Спустимся в глубокий колодец, ведь

невероятно, чтобы там не было воды". Вторая же так возразила ей: "Ну, а если

там вдруг не окажется воды, каким образом мы сможем выбраться оттуда?" Этот

софизм основан на убеждении, что действия человеческие настолько ненадежны и

опасны, что лучшим представляется то, что дает наибольшие возможности для

бегства. Сюда относятся распространенные формулы: "Ты окажешься совершенно

связанным"; "Ты возьмешь у судьбы не столько, сколько захочешь" и т. д.

"Опровержение"

Этот софизм ложен прежде всего потому, что в человеческих действиях

судьба требует всегда какого-то определенного решения. Ведь, как тонко

заметил кто-то, "даже ничего не решать -- это уже решать что-то", так что

весьма часто отказ от определенного решения ставит перед нами больше

проблем, чем если бы мы приняли какое-то решение. Эта своеобразная болезнь

ума весьма похожа на ту, которую мы встречаем у скупых людей, только в

данном случае речь идет не о страсти сохранять в неприкосновенности свои

богатства, а о страсти сохранять право и возможность выбора. Действительно,

скупой не желает пользоваться своим богатством, чтобы ничего не брать из

него; точно так же и подобного рода скептик не желает ничего предпринимать,

чтобы все его духовное достояние осталось в неприкосновенности. Во-вторых,

этот софизм ложен и потому, что он не учитывает того, что необходимость и

то, что выражается словами "Жребий брошен", придают людям решительность; как

сказал кто-то: "В остальном вы равны с врагами, но вы превосходите их,

потому что у вас нет выхода" ^.

"Софизм VIII"

Несчастье, которое человек навлекает на себя по собственной вине,

является большим злом, чем то, которое обрушивается на нас со стороны.

Причина этого явления состоит в том, что сознание собственной вины

удваивает страдание; наоборот, сознание того, что за тобой нет никакой вины,

дает великое утешение в несчастье. Поэтому-то поэты и стараются всячески

выделить как особенно близкие к отчаянию такие страсти, когда обвиняют

самого себя и страдают от сознания своей вины:

Провозглашает себя преступной виновницей бедствий *".

Наоборот, сознание невиновности и исполненного долга облегчает и

ослабляет несчастья выдающихся людей. Кроме того, когда несчастье исходит от

других, каждый имеет возможность свободно жаловаться на свое горе, и это

облегчает душевную боль, освобождая сердце от щемящей тоски. Ведь мы всегда

негодуем на то, что является результатом людской несправедливости, мечтаем о

мщении или, наконец, умоляем о божественном возмездии либо ждем его; более

того, если даже это удар самой судьбы, существует все же какая-то

возможность пожаловаться на наш рок:

Всех -- и богов, и светила жестокие мать призывала".

Наоборот, когда человек по собственной вине навлек на себя какое-то

несчастье, острие страдания направляется внутрь и еще сильнее ранит и

пронзает душу.

"Опровержение"

Этот софизм ложен прежде всего потому, что он забывает о надежде, этом

великом лекарстве от страданий, Ведь исправление вины очень часто может

зависеть от нас самих, тогда как не в нашей власти отвести от себя удары

судьбы. Поэтому Демосфен не раз обращался к своим согражданам со следующими

словами: "То, что в прошлом было очень плохим, для будущего окажется

наилучшим. Но что же это такое? А это как раз то, что из-за вашей

бездеятельности и по вашей вине ваши дела идут так плохо. Ибо, если бы вы

полностью исполнили свой долг и, несмотря на это, положение ваше было таким

же тяжелым, как и теперь, у нас не было бы даже надежды на то, что

когда-нибудь в будущем оно улучшится. Но так как главной причиной ваших

несчастий были паши же собственные ошибки, то во всяком случае следует

верить, что, исправив их, вы обретете вновь вашу былую славу" ^. Подобным же

образом Эпиктет, говоря о степенях спокойствия души, самое последнее место

отводит тем, кто обвиняет других; более высоко он ставит тех, кто обвиняет

самих себя; на высшую же ступень он помещает тех, кто не винит ни других, ни

самих себя"". Во-вторых, этот софизм ложен и потому, что он забывает о

присущей человеческой душе гордыне, из-за которой люди с большим трудом

сознаются в собственных заблуждениях. Чтобы избежать такого признания, люди

проявляют весьма значительную выдержку в тех несчастьях, которые они

навлекли на себя по своей собственной вине. Ведь люди, которые безгранично

возмущаются и негодуют, когда совершено какое-то преступление и еще

неизвестно, кто его совершил, тотчас же умеряют свое негодование и умолкают,

если потом обнаружится, что виновником его является сын, жена или кто-нибудь

из близких; так же происходит и тогда, когда случается нечто такое, из-за

чего мы вынуждены принять вину на самих себя. Это особенно часто можно

заметить среди женщин: если их постигла какая-то неудача (а они действовали

против воли родителей и друзей), то они будут тщательно скрывать любое

несчастье, которое явилось результатом их опрометчивых поступков.

"Софизм IX"

Степень лишения представляется чем-то большим, чем степень уменьшения,

и опять-таки степень начинания представляется чем-то большим, чем степень

приращения.

Существует математическое правило: нет никакого отношения между ничем и

чем-то. Таким образом, степень отсутствия и присутствия представляется

большей, чем степени увеличения и уменьшения. Например, для одноглазого

человека тяжелее потерять один глаз, чем для человека, имеющего оба глаза;

точно так же человеку, имеющему много детей, будет значительно тяжелее

потерять последнего оставшегося сына, чем до этого всех остальных. Поэтому и

Сивилла, после того как сожгла две первые книги, цену третий увеличила вдвое

^, потому что потеря этой третьей книги была бы степенью лишения, а не

уменьшения.

"Опровержение"

Софизм этот ложен прежде всего потому, что он забывает о тех случаях,

когда польза какой-то вещи зависит от ее достаточности, т. е. определенного

количества. Ведь если кто-то будет обязан под страхом наказания заплатить к

определенному сроку какую-то денежную сумму, то ему будет тяжелее, если не

хватит единственного золотого, чем, если при условии, что этот единственный

золотой он не сможет добыть, ему будет нехватать еще десяти золотых. Точно

так же когда кто-то растрачивает свое состояние, то для него опаснее тот

первый долг, который пробил первую брешь в его имуществе, чем последний,

который привел его в конце концов к разорению. Здесь вспоминаются

общераспространенные формулы: "Поздно проявлять бережливость, когда вино

осталось на дне" "; "Нет никакой разницы, не иметь решительно ничего или

иметь то, от чего тебе нет никакой пользы" и т. д. Во-вторых, этот софизм

ложен еще и потому, что он забывает о важнейшем принципе природы:

"Уничтожение одного есть рождение другого" ^. Из этого принципа вытекает,

что иногда сама степень полного лишения приносит не так много вреда, потому

что дает человеку повод и стимул к поискам новых решений. Именно поэтому так

часто жалуется Демосфен перед своими согражданами, говоря, что "те

невыгодные и позорные условия, которые они приняли от Филиппа, являются в

сущности почвой для их малодушия и бездеятельности; лучше бы они вообще

лишились всех средств к существованию, ибо в таком случае они вынуждены были

бы проявить какую-то энергию в поисках средств спасения" ". Я знал одного

врача, который, когда к нему обращались с жалобами на недомогание изнеженные

дамы, отказывавшиеся однако от всех лекарств, обычно не без остроумия, но

достаточно резко говорил им: "Вам нужно заболеть посерьезнее, тогда-то уже

вы примете любое лекарство". Более того, сама степень лишения, т. е. крайней

нужды, может оказаться полезной для пробуждения не только энергии, но и

терпения.

Что же касается второй части этого софизма, то она опирается на то же

основание, что и первая, т. е. речь идет о степенях присутствия и

отсутствия. Исходя из этого так много говорят о начале дела:

Тот уж полдела свершил, кто начал... ".

Отсюда же вытекает и предрассудок астрологов, выносящих суждение о

характере и судьбе человека на основании момента его рождения или зачатия.

"Опровержение"

Этот софизм ложен прежде всего потому, что, как известно, в некоторых

случаях начало есть не что иное, как то, что Эпикур называет в своей

философии попытками ^, т. е. какими-то первыми опытами, которые не имеют

никакого значения, если не будут повторены или продолжены. Поэтому в данном

случае вторая ступень представляется более важной и более значительной, чем

первая, подобно тому как в упряжке цугом последний конь сильнее тянет

повозку, чем первый. Точно так же весьма метко говорится: "Ответная брань --

причина драчки". Ведь первое оскорбление могло бы остаться без последствий,

если на него не ответить такой же бранью. Во-вторых, этот софизм ложен еще и

потому, что он не обращает внимания на значение настойчивости в действиях,

которая особенно нужна для продолжения дела, а не для его начинания. Ведь

первый порыв, может быть, порожден случайностью или самой природой, но

только зрелое чувство и здравое суждение приводят к твердости. В-третьих,

этот софизм ложен еще и потому, что он упускает из виду те явления, природа

которых и обычное направление развития противоположны направлению начатого

дела, так что первое начинание постоянно кончалось бы ничем, если бы и далее

не прилагались усилия. Это как раз то, о чем говорится в известных

пословицах: "не идти вперед, значит идти назад", "кто не выиграет, тот

проиграет". То же самое происходит при подъеме на гору или когда приходится

грести против течения. Наоборот, если идти под гору или грести по течению,

то начало действия имеет гораздо более важное значение. Далее, этот пример

распространяется не только на степень начинания, т. е. перехода от

возможности к действию в сравнении с переходом от действия к росту, но и на

переход от невозможности к возможности в сравнении с переходом от

возможности к действию. Ибо переход от невозможного к возможному кажется

более важным, чем от возможного к действительному.

"Софизм Х"

Истина важнее мнения. Действие, вызванное чужим мнением, можно

обозначить как то, чего бы человек не стал делать, если бы считал, что это

останется неизвестным.

Эпикурейцы, говоря о концепции счастья стоиков, которое те видели в

добродетели, считают его подобным счастью актера на сцене: ведь если актер

не встречает одобрения публики, он тотчас же приходит в уныние. Поэтому они

в насмешку называют его театральным благом. Иначе обстоит дело с богатством,

о котором поэт сказал:

"Пусть их освищут меня", говорит, "но зато я в ладоши

Хлопаю дома себе как хочу..." °°

Точно так же говорится и о наслаждении:

...скрывая в глубине радость,

На лице же выражая притворную стыдливость ^.

"Опровержение"

Этот софизм несколько тоньше остальных, хотя ответить на приведенный

пример сравнительно легко. Ведь добродетель избирают не только под влиянием

общественного мнения, но и потому, что существует известный принцип: "Каждый

должен больше всего стыдиться самого себя" ^. Так что порядочный человек

останется одним и тем же как наедине с собой, так и на глазах у людей, хотя,

пожалуй, добродетель все же в какой-то мере усиливается благодаря похвалам,

подобно тому как тепло усиливается отражением. Но все это лишь отрицает

предположение, но не раскрывает ложности самого софизма. Опровержение же его

таково. Даже если предположить, что люди избирают добродетель (особенно ту,

которая проявляется в трудностях и конфликтах) лишь потому, что за ней

обычно следуют восхваления и слава, то из этого вовсе не вытекает, что к

добродетели не стремятся прежде всего ради нее самой. Ибо стремление к славе

может быть лишь побудительной причиной или sine qua non, но ни в коем случае

не может быть действующей или устанавливающей (constituans) причиной.

Например, если из двух коней один, не нуждаясь в шпорах, вполне прилично

выполняет все, что от него требуют, а другой, если его пришпорить, намного

превосходит первого, то я полагаю, что именно этот последний одержит победу

и будет признан лучшим конем. И ни на кого, кто находится в здравом

рассудке, не произведут никакого впечатления слова: "Уберите прочь этого

коня, ибо все его достоинства зависят от шпор". Ведь поскольку шпоры -- это

обычное орудие всадника, не приносящее ему никаких неудобств и

неприятностей, то не следует умалять достоинства коня, нуждающегося в

шпорах; точно так же как и конь, который, не нуждаясь в шпорах, оказывается

удивительно послушным, становится тем самым не лучше первого, но лишь более

приятным. Подобным же образом слава и уважение служат своего рода шпорами

для добродетели; и хотя без них добродетель проявила бы себя несколько

слабее, однако, поскольку они всегда сопровождают ее, даже если их и не

приглашают, ничто не мешает тому, чтобы к добродетели также стремились и

ради нее самой. Таким образом, можно с полным основанием опровергнуть

вышеприведенное положение: "Указанием на то, что действие совершается под

влиянием общественного мнения, а не по требованию добродетели, служит то,

что человек не совершил бы этого поступка, если бы считал, что он останется

неизвестным".

"Софизм XI"

То, что добыто нашими усилиями и трудом, является большим благом по

сравнению с тем, что является результатом чужого благодеяния или милости

судьбы.


Этот софизм строится на следующих основаниях: во-первых, это надежда на

будущее. Дело в том, что не всегда можно быть уверенным в чужой милости или

в благосклонности судьбы; собственная же энергия и способности всегда при

нас, и после того, как мы с их помощью достигнем какого-то результата, в

нашем распоряжении остаются те же самые орудия, готовые к новым свершениям,

только, пожалуй, ставшие еще более надежными в результате приобретенного

нами навыка и успеха в их использовании. Во-вторых, известно, что, когда мы

получаем что-то благодаря чужому благодеянию, мы становимся обязанными за

это благо другим людям, тогда как то, что мы добываем собственными силами,

не несет с собой никакой тягостной для нас обязанности. Даже если

божественное милосердие ниспошлет нам свою милость, то она требует какого-то

воздаяния за божественную благость, что весьма неприятно людям дурным и

нечестным, тогда как в первом случае происходит то, о чем говорит пророк:

"Ликуют и радуются, поклоняются сетям своим, приносят жертвы силкам своим и

тенетам" ^. В-третьих, известно, что то, что не добыто нашими собственными

усилиями, не несет с собой славы и уважения. Ведь счастье вызывает известное

восхищение, но еще не похвалу. Как говорит Цицерон, обращаясь к Цезарю: "У

нас есть, чему удивиться, но мы ждем того, что можно похвалить" ^.

В-четвертых, то, что добыто собственными усилиями, почти всегда требует

большого труда и энергии, что уже само по себе доставляет людям какое-то

наслаждение; как говорит Соломон: "Сладка пища, добытая охотой".

"Опровержение"

Существуют четыре противоположных довода, которые приводят к

противоположным выводам и могут выступать как своего рода опровержения

вышеприведенных положений. Прежде всего счастье представляется людям неким

знаком и доказательством божественного благоволения и потому порождает в нас

самих чувство уверенности и бодрости, в остальных же людях оно вызывает

чувство уважения и почтения к счастливцу. Но счастье включает в себя и

случайности, к которым добродетель не имеет почти никакого отношения.

Например, Цезарь, желая поднять дух кормчего корабля, на котором он плыл,

сказал: "Ты везешь Цезаря и его счастье" ^. Потому что, если бы он сказал:

"Ты везешь Цезаря и его добродетель", это было бы совсем неважно для

человека, захваченного страшной бурей, и никак не могло бы успокоить его.

Во-вторых, все то, что исходит от наших собственных достоинств и энергии,

может явиться объектом подражания и тем самым доступно другим людям, тогда

как счастью нельзя подражать и оно составляет неотъемлемую собственность

отдельного человека. Поэтому-то, как известно, вообще все естественное

ставится выше искусственного, ибо оно исключает возможность всякого

подражания. То же, что доступно подражанию, тем самым оказывается

общедоступным. В-третьих, блага, доставшиеся нам благодаря счастью,

представляются дарами, а не благами, купленными трудом; наоборот, то, что

добыто нашими собственными усилиями, можно сравнить с тем, что куплено за

определенную плату. Поэтому очень тонкое наблюдение высказывает Плутарх,

говоря о деяниях Тимолеонта, человека исключительно счастливого, и сравнивая

их с деяниями Агесилая и Эпаминонда, живших с ним в одно время: "Деяния его

были подобны песням Гомера, которые при всем их совершенстве кажутся

текущими свободно, без всяких усилий и свидетельствуют о гении их творца" ^.

В-четвертых, известно, что все неожиданное, случившееся вопреки нашим

ожиданиям, приятнее людям и доставляет им больше наслаждения. Но это ни в

коей мере не выпадает на долю того, что добыто собственными усилиями и

стараниями.

"Софизм XII"

То, что состоит из большего числа делимых частей, больше того, что

состоит из меньшего числа частей и обладает большим единством, ибо все

рассматриваемое по частям кажется большим. Поэтому множественность частей

несет в себе представление о большой величине. Но множественность частей

производит еще более сильное впечатление, если отсутствует порядок, потому

что беспорядочность создает впечатление бесконечности и мешает восприятию

явления.

Ложность софизма обнаруживается уже с первого взгляда и как бы

осязаема, так как впечатление о большей величине целого может определяться

не только числом частей, но и их размером. Однако этот софизм довольно часто

силой увлекает за собой воображение и даже покушается на чувственное

восприятие. Ведь дорога, проходящая по равнине, на которой не встречается ни

одного предмета, способного привлечь взор, кажется нашему взгляду короче

такой же дороги, проходящей по местности, на которой можно увидеть деревья,

здания или еще что-нибудь, что дает возможность измерять промежутки пути и

делить весь путь на части. Точно так же богатому человеку представляется,

что он стал еще богаче после того, как он разложит свои богатства по

сундукам и мешкам и расставит их перед собой. В создании впечатления о

величине предмета немалую роль играет разделение предмета на большее число

частей и рассмотрение каждой из них в отдельности. Но все это производит еще

большее впечатление на воображение, если происходит беспорядочно и

хаотически, потому что беспорядочное смешение вещей порождает представление

об их обилии. Ведь то, что демонстрируется и предлагается нам в определенном

порядке, с одной стороны, свидетельствует об ограниченной численности, а с

другой -- дает надежное доказательство того, что ничто не было упущено.

Наоборот, то, что является перед нами в хаотическом состоянии, не только

считается обильным, но и оставляет возможность предположить, что существует

еще множество вещей, которые остались без внимания.

"Опровержение"

Софизм этот ложен прежде всего в том пункте, где речь идет о

формировании в сознании представления о большей величине какой-нибудь вещи,

чем та, которой в действительности эта вещь обладает. Ведь в таком случае

разделение на части разрушает это представление и показывает нам вещь в ее

истинном объеме, освобождая от ложного преувеличения. Так, если человек

тяжело болен или испытывает какое-то горе, то при отсутствии часов время

будет казаться ему значительно длиннее, чем в том случае, когда он имел бы

возможность измерять его. Ибо если из-за душевных мук и страданий,

причиняемых болезнью, время кажется нам длиннее, чем оно есть в

действительности, то, с другой стороны, счет времени исправляет это

заблуждение и делает его короче, чем то, которое возникало в первоначальном

обманчивом представлении. Точно так же и на равнине иной раз происходит

нечто противоположное тому, о чем говорилось выше. Дело в том, что хотя

первоначально наше зрение воспринимает дорогу как более короткую, потому что

она ничем не разделена на части, однако если на этом основании у нас

возникает идея о том, что упомянутое расстояние короче, чем оно есть на

самом деле, то, как только мы убедимся в ложности этого, дорога покажется

нам в конце концов еще более длинной, чем она есть в действительности.

Поэтому тот, кто стремится поддержать ложное представление о значительных

размерах какой-нибудь вещи, должен избегать, всякого ее деления и, наоборот,

стараться показать ее в целом виде. Этот софизм ложен, во-вторых, и потому,

что он не учитывает возможности такого разделения предмета, при котором его

части оказываются совершенно разрозненными и не могут поэтому одновременно

явиться нашему взору. Ведь если рассадить цветы в каком-нибудь саду по

многим клумбам, то будет казаться, что их гораздо больше, чем если бы они

росли все вместе на одной, причем наш взгляд мог бы охватить сразу все

клумбы; ведь в противном случае единство окажется сильнее разрозненного

расчленения. Точно так же те люди кажутся нам более богатыми, чьи земли и

владения расположены по соседству или объединены в одно целое. Ведь если бы

они были разбросаны в разных местах, их было бы весьма трудно охватить одним

взором. Этот софизм ложен, в-третьих, потому, что он не учитывает того, что

единое может иметь более важное назначение, чем многое. Ведь всякое

соединение является очевиднейшим признаком недостаточности каждой отдельной

вещи, когда, как говорят,

и все бессильное врозь силу в единстве найдет".

Поэтому Мария оказывается правой: "Марфа! Марфа! Ты заботишься о

многом, а одно только нужно" ^. Об этом же говорит известная басня Эзопа о

лисице и кошке. Лисица хвасталась тем, как много у нее средств и уловок,

чтобы спастись от собак; кошка же сказала, что она надеется только на

одно-единственное средство, а именно на свою способность лазить по деревьям;

однако же это средство оказалось намного надежнее всех тех, которыми

хвасталась лиса. Отсюда пословица: "Лисица знает многое, а кошка -- одно, но

важное" ^. Да, моральное значение этой басни аналогично этому выводу: ведь

намного надежнее полагаться на одного могучего и верного друга, чем на

множество всякого рода уловок и хитростей.

Приведенных нами примеров вполне достаточно. У меня в запасе есть еще

много подобного рода иллюстраций, которые я в свое время собрал еще в

юношеские годы, но, к сожалению, еще не отделанных и не имеющих своих

опровержений; привести все это в порядок в настоящее время у меня нет

времени. Приводить же здесь одни эти примеры без соответствующих разъяснений

(тем более что все предыдущие сопровождались ими) мне представляется

совершенно нецелесообразным. Между тем мне бы хотелось только дать понять,

что эта работа, как бы она ни была выполнена, обладает, на мой взгляд,

весьма значительной ценностью, поскольку имеет отношение и к первой

философии, и к политике, и к риторике. Но о ходячих иллюстрациях кажущегося

добра и зла сказано достаточно.

Второе собрание, имеющее отношение к промптуарию и до сих пор еще не

созданное, представляет собой как раз такой сборник, который имеет в виду

Цицерон (как мы уже упоминали выше, в разделе логики ^), требуя всегда иметь

наготове общие места, уже заранее обдуманные и отработанные, которые можно

было бы использовать как аргументы и "за", и "против", например аргументы в

защиту буквы закона и аргументы в защиту духа закона и т. д. Нам же хочется

распространить сферу их применения на другие области и использовать эти

общие места не только в юридической практике, но и во всякого рода

рассуждениях и спорах. Вообще мы хотим, чтобы все общие места, которые

особенно часто употребляются (и для доказательства или опровержения, и для

убеждения в истинности или ложности какого-то мнения, и для восхваления или

порицания чего-либо), были заранее обдуманы и находились в нашем

распоряжении и чтобы мы всеми силами нашего ума, даже несколько нечестно и

вопреки истине, старались отстоять либо опровергнуть эти тезисы. Мы считаем,

что для лучшего пользования таким сборником (да и для того, чтобы объем его

не был слишком велик) будет самым лучшим, если все эти общие места будут

выражены в коротких и острых сентенциях, подобно своего рода клубкам, из

которых можно вытянуть нитку любой длины в зависимости от требований

обстоятельств. Подобного рода работа проделана Сенекой ^, но только в

отношении гипотез или отдельных случаев. Располагая большим числом такого

рода общих мест, мы решили привести здесь некоторые из них в качестве

примера. Мы называем их "антитезы вещей".

ПРИМЕРЫ АНТИТЕЗ

"I. Знатность"

За

Те, кому от рождения присуща доблесть, не столько не хотят, сколько не



могут быть дурными.

Знатность -- это лавровый венок, которым время венчает людей.

Даже в мертвых памятниках мы уважаем древность; насколько же сильнее мы

должны уважать ее в живых?

Если презирать знатность семейств, то в чем же в конце концов проявится

различие между родом человеческим и животными?

Знатность освобождает доблесть от зависти и делает ее предметом

благодарности.

Против

Знатность редко является результатом доблести; доблесть же результатом



знатности еще реже.

Знать чаще ссылается на предков, чтобы их именем снискать прощение за

свои ошибки, чем для того, чтобы при их поддержке занять почетное положение.

Энергия простых людей обычно так велика, что в сравнении с ними знатные

кажутся похожими на манекены.

Знатные слишком часто оборачиваются назад во время бега, а это --

признак плохого бегуна.

"II. Красота"

За

Некрасивые обычно мстят за свою природу. Добродетель есть не что иное,



как внутренняя красота, красота же -- не что иное, как внешняя добродетель.

Некрасивые люди всегда стремятся защитить себя от презрения злостью.

Красота заставляет сверкать добродетели и краснеть пороки. Против

Добродетель, как драгоценный камень, заметнее, если вокруг меньше

золота и прикрас.

Роскошная одежда прикрывает уродство, красота прикрывает подлость.

Как правило, легкомысленны в равной мере и те, кого красота украшает, и

те, на кого она производит впечатление.

"III. Молодость"

За

Первые помыслы и стремления юности несут в себе нечто от божественной



природы.

Старики больше заботятся о самих себе, значительно меньше -- о других и

о государстве.

Если бы можно было это увидеть, то мы убедились бы. что старость

сильнее уродует душу, чем тело.

Старики боятся всего, кроме богов.

Против

Молодость -- поприще раскаяния.



Молодости свойственно презрение к авторитету старости, поэтому каждый

учится на собственном опыте.

Решения, к которым время не призывает, оно не утвердит. Для стариков

Венеры превращаются в Граций.

"IV. Здоровье"

За

Забота о здоровье унижает дух и подчиняет его телу.



Здоровое тело -- хозяин души, больное -- раб.

Ничто так не содействует успеху нашей деятельности, как крепкое

здоровье; наоборот, слабое здоровье слишком мешает ей.

Против


Часто выздоравливать -- часто молодеть.

На состояние здоровья ссылаются во всех случаях, даже здоровые

прибегают к этому.

Здоровье слишком тесными узами привязывает душу к телу.

Даже прикованный к постели правил великим государством и с носилок

командовал огромными армиями.

"V. Жена и дети"

За

Любовь к родине начинается с семьи.



Жена и дети учат человечности; холостяки же мрачны и суровы.

Безбрачие и бездетность способны лишь вызвать желание избавиться от

них.

Тот, кто не имеет детей, приносит жертву смерти.



Счастливые во всем остальном обыкновенно оказываются несчастливыми в

детях, иначе люди вполне уподоблялись бы богам.

Против

Тот, кто женился и произвел детей, тем самым дал заложников судьбе.



Рождение, дети -- это человеческие понятия, создание и творения --

божественные.

Бессмертие животных -- в потомстве, человека же -- в славе, заслугах и

деяниях.


Семейные интересы часто заставляют пренебрегать государственными.

Некоторые завидуют судьбе Приама, пережившего всех своих близких ^.

"VI. Богатство"

За

Богатство презирают лишь те, кто потерял надежду приобрести его.



Зависть к богатству сделала добродетель богиней.

Пока философы спорят, что является главным -- добродетель или

наслаждение, ищи средства обладать и тем, и другим.

Добродетель с помощью богатства становится всеобщим благом.

Остальные блага обладают властью лишь над отдельными провинциями, одно

только богатство правит всем.

Против

Большое богатство можно охранять, расточать, прославлять, но оно не



приносит никакой пользы.

Разве ты не видишь, что цену камням и другим подобным украшениям

выдумали для того, чтобы можно было найти хоть какое-то применение большому

богатству?

Многие, думая, что они смогут все купить за свои богатства, сами прежде

всего продали себя.

Богатство не назовешь иначе, чем обозом добродетели, ибо оно и

необходимо ей, и тягостно.

Богатство очень хорошо, когда оно служит нам, и очень плохо -- когда

повелевает нами.

"VII. Почести"

За

Почести -- это знаки одобрения не только тиранов (как обычно говорят),



но и божественного провидения.

Почести делают заметными и добродетели, и пороки, притом первые они

развивают, вторые же обуздывают.

Никто не знает, как далеко продвинулся бы он на пути добродетели, если

бы почести не раскрывали перед ним свободного поприща.

Добродетели, как и все остальное, торопятся к своему месту и

успокаиваются, достигая его; место же добродетели -- это почести.

Против


Стремясь к почестям, мы теряем свободу.

Почести дают нам власть над такими вещами, которых лучше всего не

желать или на худой конец не мочь.

Трудно достижение почестей, ненадежно обладание ими, стремительна

потеря.

Те, кто пользуется почетом, неизбежно должны разделять мнение толпы,



для того чтобы считать самих себя счастливыми.

"VIII. Власть"

За

Наслаждаться счастьем -- величайшее благо, обладать возможностью давать



его другим -- еще большее.

Царей можно сравнивать не с людьми, а с небесными светилами, ибо они

оказывают огромное влияние как на судьбы отдельных людей, так и на судьбы

своей эпохи.

Бороться с тем, кто является наместником Бога -- это не только

оскорбление величия, но и своего рода богоборчество.

Против

Как ужасно не иметь почти ничего, к чему стоило бы стремиться, и



бесконечное число того, чего нужно бояться.

Те, кто обладает властью, подобны небесным телам, они вызывают к себе

огромное почтение, но сами ни на мгновение не имеют покоя.

Если боги допускают на свой пир смертного, то только для того, чтобы

посмеяться над ним.

"IX. Похвалы, уважение"

За

Похвалы -- это отраженные лучи добродетели.



Та похвала почетна, которая рождается добровольно. Почести воздаются в

различных государствах, но похвалы -- только в свободных.

Голос народа несет в себе нечто божественное, а разве иначе такое

множество людей смогло бы оказаться единодушным?

Не нужно удивляться тому, что простой народ говорит более правильные

вещи, чем люди с положением, ибо он говорит, не боясь за себя.

Против

Молве лучше быть вестницей, чем судьей. Что общего у порядочного



человека со слюнявой толпой?

Молва, подобно реке, поднимает на поверхность все легкое и топит все

важное.

Толпа хвалит самые незначительные добродетели, восхищается



посредственными и не замечает высших.

Похвалы чаще достаются не тем, кто их действительно заслуживает, а тем,

кто хвастается своими заслугами; они выпадают на долю мнимых, а не

действительных заслуг.

"X. Природа"

За

Привычка развивается в арифметической прогрессии, природа -- в



геометрической.

Как в государстве общие законы относятся к частным обычаям, так в

отдельном человеке соотносятся природа и привычка.

Привычка по отношению к природе осуществляет своего рода тиранию и, так

же как тирания, может быть легко и быстро сброшена.

Против


Мы мыслим, следуя природе, говорим, следуя правилам, но действуем по

привычке.

Природа заключает в себе нечто от наставника, привычка от начальника.

"XI. Счастье"

За

Явные достоинства рождают похвалы, скрытые -- счастье.



Нравственные достоинства рождают похвалы, способности -- счастье.

Счастье подобно Галактике, ибо оно представляет собой скопление неких

неведомых достоинств, не имеющих имени.

Счастье следует почитать хотя бы из-за его детищ: доверия и авторитета.

Против

Глупость одного -- счастье другого.



В счастье самое похвальное, на мой взгляд, то, что оно не задерживается

ни у одного из своих избранников.

Великие люди, пока им удается отклонять зависть к своим добродетелям,

-- всегда среди поклонников Фортуны.

"XII. Жизнь"

За

Глупо любить акциденции жизни сильнее самой жизни. Долгая жизнь лучше



короткой во всех отношениях, в том числе и для добродетели.

Не имея достаточно продолжительной жизни, невозможно ни что-либо

совершить, ни что-либо познать, ни в чем-либо раскаяться.

Против


Философы, собрав такое количество аргументов против страха смерти,

сделали смерть еще более страшной.

Люди боятся смерти, как дети боятся темноты, потому что не знают, что

это такое ^.

Среди человеческих чувств нельзя найти ни одного, столь слабого, чтобы

оно, будучи немного усилено, не превзошло бы страх смерти.

Желать смерти может не только мужественный, или несчастный, или мудрый

человек, но и тот, кто просто пресытился жизнью ^.

"XIII. Суеверие"

За

Те, кто грешит из религиозного рвения, не заслуживают одобрения, но



заслуживают любви.

Умеренность уместна в вопросах морали, в религиозных же вопросах

господствуют крайности.

Суеверный человек -- это в будущем религиозный человек.

Я скорее поверю в самое фантастическое чудо любой религии, чем в то,

что все это происходит без вмешательства божества.

Против

Так же как сходство с человеком делает обезьяну безобразной, сходство с



религией делает суеверие отвратительным.

Суеверие вызывает такую же ненависть к себе в делах религии, какую

вызывает позерство в обычной жизни.

Лучше вообще не признавать богов, чем иметь о них недостойное

представление.

Древние государства пошатнула не школа Эпикура, а стоики.

Человеческий ум по своему характеру не допускает существования

подлинного атеиста, верящего в это учение; настоящими атеистами являются

великие лицемеры, у которых беспрерывно на устах священные предметы, но ни

на минуту нет уважения к ним.

"XIV. Гордость"

За

Гордость даже несоединима с пороками, и, подобно тому как один яд



обезвреживает другой, немало пороков отступает перед гордостью.

Скромный человек усваивает даже чужие пороки, гордый обладает только

собственными.

Если гордость от презрения к другим поднимется до презрения к самой

себе, она станет философией.

Против


Гордость, как плющ, обвивает все достоинства и добродетели.

Все остальные пороки противоположны достоинствам, одна лишь гордость

соприкасается с ними.

Гордость лишена лучшего качества пороков -- она не способна скрываться.

Гордец, презирая остальных, пренебрегает вместе с тем своими

собственными интересами.

"XV. Неблагодарность"

За

Обвинение в неблагодарности есть не что иное, как обвинение в



проницательности относительно причины благодеяния.

Желая быть благодарными к одним, мы оказываемся несправедливыми к

другим, самих же себя лишаем свободы.

Доброе дело тем меньше заслуживает благодарности, что неизвестна его

цена.

Против


Неблагодарность наказывается не казнью, а мучения-ми совести.

Добрые дела связывают людей теснее, чем долг; поэтому неблагодарный

человек в то же время и человек нечестный и вообще способен на всякое дурное

дело.


Такова уж человеческая природа -- никто не связан настолько крепко с

общественными интересами, чтобы не быть обязанным к личной благодарности или

мести.

"XVI. Зависть"



За

Вполне естественно ненавидеть все, что является укором нашей судьбе.

В государстве зависть является своеобразным спасительным остракизмом.

Против


Зависть не знает покоя.

Ничто, кроме смерти, не может примирить зависть с добродетелью.

Зависть посылает добродетелям испытания, как Юнона Геркулесу.

"XVII. Разврат"

За

Ханжество превратило целомудрие в добродетель.



Нужно быть очень мрачным человеком для того, чтобы считать любовные

развлечения серьезным делом.

Зачем относить к числу добродетелей то, что является либо образом

жизни, либо видом чистоплотности, либо дочерью гордости?

У любви, как у птиц небесных, нет никакой собственности, но обладание

рождает право.

Против

Самое худшее превращение Цирцеи -- распутство.



Развратник полностью теряет уважение к самому себе, а ведь оно служит

уздой для всех пороков.

Те, кто, подобно Парису, отдает предпочтение красоте, жертвуют

мудростью и властью.

Александр высказал очень глубокую истину, назвав сон и любовь залогом

смерти.


"XVIII. Жестокость"

За

Ни одна из добродетелей не оказывается так часто виновной, как



мягкосердечие.

Жестокость, рожденная жаждой возмездия, есть справедливость, рожденная

же стремлением избежать опасности -- благоразумие.

Кто проявляет жалость к врагу, безжалостен к самому себе.

Как необходимы кровопускания в лечении больных, так необходимы казни в

государстве.

Против

Только зверь или фурия способны на убийство.



Порядочному человеку жестокость всегда кажется чем-то невероятным,

каким-то трагическим вымыслом.

"XIX. Тщеславие"

За

Тот, кто стремится заслужить одобрение людей, стремится тем самым быть



им полезным.

Я боюсь, что человек, слишком трезвый для того, чтобы заботиться о

чужих делах, и общественные дела считает себе чуждыми.

Люди, которым присуще известное тщеславие, скорее берутся за

государственные дела.

Против


Все тщеславные люди мятежны, лживы, непостоянны, необузданны.

Фрасон -- добыча Гнатона ^.

Жениху непристойно ухаживать за служанкой невесты; слава же -- служанка

добродетели.

"XX. Справедливость (Justitia)"

За

Власть и государство всего лишь придатки справедливости: если бы можно



было осуществлять справедливость каким-то иным путем, то в них не было бы

никакой нужды.

Только благодаря наличию справедливости человек человеку -- бог, а не

волк.


Хотя справедливость и не может уничтожить пороков, она не дает им

наносить вред.

Против

Если справедливость состоит в том, чтобы не делать другому того, чего



не желаешь себе, то в таком случае снисходительность, безусловно, является

справедливостью.

Если каждому следует воздавать свое, то, конечно, следует быть

снисходительным к человечеству.

Что ты мне рассказываешь о справедливости, разве для мудреца все равны?

Обрати внимание на то, в каком положении находились у римлян

обвиняемые, и ты сможешь сказать, что республика не могла осуществлять

правосудие.

Обычное правосудие, существующее в разных государствах, напоминает

придворного философа: оно делает только то, что угодно власть имущим.

"XXI. Храбрость"

За

Ничто не страшно, кроме самого страха.



Там, где есть страх, наслаждение непрочно, добродетель же не чувствует

себя в безопасности.

Тот, кто способен открыто взглянуть на опасность, смело встретить ее,

способен и принять меры, чтобы избежать ее.

Все остальные добродетели освобождают нас от господства пороков, одна

только храбрость освобождает от господства судьбы.

Против

Хороша же добродетель -- желать своей гибели, чтобы погубить других!



Хороша же добродетель, которую порождает даже опьянение!

Человек, не дорожащий собственной жизнью, опасен для других.

Храбрость -- это добродетель железного века.

"XXII. Воздержанность"

За

Воздержанность требует почти таких же сил, как и подвиг.



Единообразие, согласие и мера движения -- небесные свойства и символы

вечности.

Воздержанность, подобно бодрящему холоду, собирает и укрепляет душевные

силы.


Утонченные и неясные чувства нуждаются в наркотиках, точно так же и

аффекты.


Против

Нет ничего хорошего во всех этих отрицательных добродетелях: ведь они

свидетельствуют не о заслугах, а только о честности.

Дух, неспособный к излишествам, слабеет.

Мне нравятся достоинства, которые развивают активность, а не

расслабляют чувство.

Утверждая, что движения души находятся в согласии друг с другом, ты

утверждаешь, что они немногочисленны, ибо считать стадо свойственно лишь

бедняку.

Принципы "не пользоваться, чтобы не желать", "не желать, чтобы не

бояться" свидетельствуют о малодушии и неверии в себя.

"XXIII. Постоянство"

За

Основа всех достоинств -- постоянство.



Несчастен тот, кто не знает, каким он будет.

Человеческая мысль по своему бессилию не может быть вполне адекватной

самим явлениям, поэтому пусть она будет по крайней мере верной самой себе.

Твердость даже порокам придает достоинство.

Если к непостоянству судьбы присоединится еще и непостоянство наших

мыслей, в каком же мраке придется жить людям!

Фортуна подобна Протею: если проявить настойчивость, она принимает свой

истинный облик.

Против

Постоянство, как сварливая привратница, прогоняет много полезных



известий.

Справедливо, что постоянство хорошо переносит несчастья, ибо оно само

почти всегда и приносит их,

Лучшая глупость -- самая непродолжительная глупость.

"XXIV. Великодушие"

За

Если мы пожелаем однажды достичь великих целей, тотчас же не только все



добродетели, но и боги придут нам на помощь.

Добродетель, воспитанная силой привычки или предписания, -- это нечто

заурядное; добродетель же как самоцель -- нечто героическое.

Против


Великодушие -- это добродетель, выдуманная поэтами.

"XXV. Знание, созерцание"

За

Только то наслаждение естественно, которое не знает пресыщения.



Нет ничего сладостнее, чем ясно видеть чужие заблуждения.

Как хорошо обладать умом, созвучным со Вселенной.

Все дурные чувства суть ложные представления, и точно так же благо и

истина -- в сущности одно и то же.

Против

Созерцание -- это благопристойное безделье.



Благая мысль не намного лучше, чем благое сновидение.

О мире заботится божество, ты же думай о родине!

Государственный муж использует и свои мысли для посева.

"XXVI. Наука"

За

Если бы были написаны книги обо всем, включая мельчайшие факты, то,



пожалуй, не было бы больше никакой нужды в опыте.

Чтение -- это беседа с мудрецами, действие же -- это встреча с

глупцами.

Не следует считать бесполезными те науки, которые сами по себе не имеют

никакого практического применения, но способствуют развитию остроты и

упорядоченности мысли.

Против

В университетах учатся верить.



Какая наука когда-нибудь научила применять науку своевременно?

Мудрость, основанная на правилах, и мудрость, приобретенная опытом,

совершенно противоположны друг другу, так что человек, обладающий одной из

них, не способен усвоить вторую.

Очень часто наука приносит весьма сомнительную пользу, чтобы не сказать

никакой.


Почти все ученые отличаются тем, что из любого факта всегда выводят

только то, что они знают, и не умеют открыть в нем того, чего они не знают.

"XXVII. Поспешность"

За

Мудрая мысль оказывается ненужной, если она не приходит быстро.



Тот, кто быстро ошибается, быстро исправляет ошибку.

Тот, кто принимает мудрое решение лишь после долгой подготовки, а не

способен сразу высказать разумную мысль, делает не такое уж великое дело.

Против


Мудрость, которая всегда под руками, не так уж глубока.

Мудрость, как и одежда, легковесна, когда удобна.

Возраст не придает мудрости тому, чьи решения не делает более зрелыми

размышление.

То, что создается поспешно, недолго и привлекает.

"XXVIII. Молчаливость и скрытность"

За

Молчаливому можно рассказать все, потому что он всегда сохранит тайну.



Тот, кто легко говорит о том, что он знает, может говорить и о том,

чего не знает.

Мистерии обязаны своим существованием тайне.

Против


Непостоянство поведения и привычек -- лучший способ скрыть от других

свою душу.

Молчаливость -- достоинство исповедника.

Молчаливому ничего не рассказывают -- ему платят молчанием.

Скрытный человек подобен незнакомцу.

"XXIX. Уступчивость"

За

Я люблю людей, уважающих чувства других, но не подчиняющихся им.



Уступчивость особенно близка по своей природе самому золоту.

Против


Уступчивость -- это некий бессмысленный отказ от своего мнения.

Благодеяния уступчивых людей кажутся чем-то должным, а отказ от них

воспринимается как несправедливость.

Тот, кто добивается чего-то от уступчивого человека, должен быть

благодарен за это самому себе.

На мягкого человека обрушиваются всевозможные трудности, ибо он ни от

чего не может отказаться.

Мягкий человек почти всегда отступает с позором.

"XXX. Популярность"

За

Мудрые люди почти всегда сходятся в своих мнениях, но нужна подлинная



мудрость, чтобы удовлетворить всему разнообразию мнений глупцов.

Уважать народ -- значит быть уважаемым им.

Великие люди никогда не относятся с почтением к кому-нибудь избранному,

а только ко всему народу.

Против

Тот, кто слишком сходится с глупцами, сам может показаться



подозрительным.

Тот, кто нравится толпе, почти всегда вносит в нее смуту.

Толпа не приемлет ничего умеренного.

Самая низкая лесть -- лесть толпы.

"XXXI. Общительность"

За

Тот, кто молчит, остерегается либо других, либо самого себя.



Хранить всегда тяжко, но труднее всего -- хранить молчание.

Молчание -- добродетель дураков. Поэтому правильно сказал кто-то

молчащему человеку: "Если ты разумный человек, то ты глуп, если же ты глуп,

ты разумный человек" ^.

Молчание, как и ночь, благоприятствует коварству.

Высказанные мысли -- самые здоровые.

Молчание -- это род одиночества.

Тот, кто молчит, заискивает перед чужим мнением.

Молчание не способно ни изгнать дурные мысли, ни распространить

хорошие.


Против

Молчание придает последующим словам приятность и значительность.

Молчание, подобно сну, вскармливает мудрость.

В молчании вызревают мысли.

Молчание -- это стиль мудрости.

Молчание стремится к истине.

"XXXII. Скрытность"

За

Скрытность -- упрощенная мудрость.



Мы должны не говорить одно и то же, но одно и то же иметь в виду.

Даже нагота души непристойна.

Скрытность и украшает, и защищает.

Скрытность -- ограда наших замыслов.

Некоторым выгодно быть обманутыми.

Тот, кто все делает открыто, и равной мере обманывает людей, потому что

большинство или не понимают его, или не верят ему.

Откровенность есть не что иное, как душевное бессилие.

Против

Если мы не можем думать согласно истине вещей, давайте по крайней мере



говорить согласно тому, что мы думаем.

Скрытность заменяет мудрость тем, чьи способности недостаточны для

государственной деятельности.

Неоткровенный человек лишает себя главного орудия действия -- доверия.

Скрытность порождает скрытность.

Тот, кто что-то скрывает, не свободен.

"XXXIII. Смелость"

За

Тот, кто стесняется, дает повод для упреков.



Чем для оратора является дикция, тем для политика является смелость,

повторяю, смелость, смелость и еще раз смелость.

Люблю скромность стыдливую, ненавижу вызывающую.

Мужественность нравов скорее объединяет души.

Мне нравятся непроницаемое выражение лица и ясная речь.

Против


Смелость -- помощница глупости.

Наглость годится разве только для обмана.

Самоуверенность -- повелительница глупцов и баловство для умных людей.

Смелость -- это некая атрофия чувства в соединении со злой волей.

"XXXIV. Манеры, этикет, изысканность"

За

Достойная скромность в выражении лица и жестах -- истинное украшение



добродетели.

Если мы подчиняемся толпе в нашей речи, то почему бы не подчиниться ей

и во всем облике нашем и манерах?

Кто не заботится о достоинстве даже в самых незначительных и

повседневных делах, тот, каким бы великим человеком он ни был, мудрым бывает

лишь на час.

Добродетель и мудрость без знания правил поведения подобны иностранным

языкам, потому что их в таком случае обычно не понимают.

Кому не известно настроение толпы, поскольку он далек от нее, и кто не

может узнать его, наблюдая за ее поведением, тот самый глупый из людей.

Правила поведения -- это перевод добродетели на общедоступный язык.

Против


Что может быть отвратительнее превращения жизни в театральный

спектакль?

Прекрасно то, что естественно, искусственное -- отвратительно.

Лучше уж накрашенные щеки и завитые волосы, чем "накрашенные" и

"завитые" нравы и манеры.

Кто уделяет внимание столь ничтожным наблюдениям, тот не способен на

великие мысли.

Фальшивое благородство похоже на свет гнилушки.

"XXXV. Шутки"

За

Шутка -- прибежище ораторов.



Кто привносит во все скромную прелесть, сохраняет душевную свободу.

С легкостью переходить от шутки к делу и от дела к шутке -- вещь более

необходимая политическому деятелю, чем обычно считают.

Шутка часто помогает прийти к истине, недостижимой иным путем.

Против

Кто не презирает людей, жаждущих посмеяться над уродством или блеснуть



остроумием?

Уйти с помощью шутки от важного вопроса -- нечестный прием.

Только тогда оценишь шутку, когда перестанешь смеяться.

Все эти острословы не проникают дальше поверхности явлений, где только

и рождаются шутки.

Где шутка имеет какое-то значение для серьезного дела, там господствует

ребяческое легкомыслие.

"XXXVI. Любовь"

За

Разве ты не видишь, что каждый ищет себя? И только тот, кто любит,



находит.

Нельзя представить себе лучшего состояния души, чем то, когда она

находится во власти какой-нибудь великой страсти.

Пусть всякий разумный человек ищет себе предмет любви, ибо, если

человек не стремится к чему-то всеми силами, все представляется ему простым

и скучным.

Почему никто не может удовольствоваться одиночеством?

Против


Сцена многим обязана любви, жизнь -- ничем.

Ничто не вызывает более противоречивых оценок, чем любовь; либо это

столь глупая вещь, что она не способна познать самое себя, либо столь

отвратительная, что она должна скрывать себя под гримом.

Не терплю людей одержимых одной мыслью.

Любовь всегда означает слишком узкий взгляд на вещи.

"XXXVII. Дружба"

За

Дружба достигает того же результата, что и храбрость, но только более



приятным путем.

Дружба -- это приятная приправа ко всякому благу.

Самое страшное одиночество -- не иметь истинных друзей.

Достойная месть за вероломство -- потеря друзей.

Против

Кто завязывает с кем-нибудь тесную дружбу, берет на себя новые



обязанности.

Желание разделить с кем-нибудь свою судьбу -- свойство слабодушных

людей.

"XXXVIII. Лесть"



За

Лесть -- порождение скорее характера человека, чем злой воли.

Давать наставления в форме похвал всегда было формулой, обязанной своим

существованием сильным мира сего.

Против

Лесть -- это стиль рабов.



Лесть -- это отбросы пороков.

Льстец похож на птицелова, подражающего голосам птиц, чтобы поймать их.

Лесть комически безобразна, но вред, приносимый ею, трагичен.

Труднее всего излечивается слух.

"XXXIX. Месть"

За

Личная месть -- это первобытное правосудие.



Кто на силу отвечает силой, оскорбляет лишь закон, а не человека.

Страх перед личной местью полезен: ведь законы слишком часто спят.

Против

Кто совершает несправедливость, кладет начало злу: кто же отвечает



оскорблением на оскорбление, уничтожает меру зла.

Чем естественнее месть, тем более ее следует сдерживать.

Кто легко отвечает несправедливостью на несправедливость, тот,

возможно, просто не успел первым нанести обиду.

"XL. Нововведения"

За

Всякое лечение -- нововведение.



Кто избегает новых лекарств, тот должен ждать новых несчастий.

Величайший новатор -- время; так почему же нам не подражать времени?

Примеры из отдаленного прошлого бессмысленны; современные же

свидетельствуют о честолюбии и испорченности.

Примерами пусть руководствуются невежды и сутяги.

Те, кому семьи обязаны своей знатностью, почти всегда бывают более

достойными людьми, чем их потомки; точно так же новаторы обычно превосходят

тех, кто подражает тому, что ими сделано.

Упрямое стремление сохранить старые обычаи не менее опасно, чем смелые

реформы.


Так как все в мире само по себе меняется к худшему, то если не изменить

это к лучшему силой нашего ума, где же будет предел несчастьям?

Рабы обычая -- игрушки в руках времени.

Против


Новорожденные безобразны.

Только время создает настоящие ценности.

Все новое никогда не бывает безобидно, потому что оно уничтожает то,

что уже существует.

То, что вошло в обычай, если это даже и не вполне хорошо, по крайней

мере приспособлено одно к другому.

Какой новатор может подражать времени, которое все изменения совершает

так незаметно, что наши чувства не могут обнаружить, как они происходят?

То, что случается неожиданно, не так уж приятно тому, кто получает от

этого пользу, и значительно тягостнее для того, кому это наносит вред.

"XLI. Медлительность"

За

Судьба продает торопливому многое из того, что она дарит терпеливому.



Торопясь охватить начала вещей, мы хватаем лишь тени.

Нужно быть бдительным, когда обстоятельства против нас, и действовать

-- когда они благоприятствуют.

Начало всякого действия следует поручить Аргусу, а конец -- Бриарею ^.

Против

Благоприятный случай дает сначала ручку сосуда, а потом -- и его



целиком.

Благоприятный случай подобен Сивилле: уменьшая то, что предлагает,

увеличивает его цену.

Быстрота -- шлем Орка ^.

То, что случается вовремя, всегда справедливо, то же, что случается

поздно, ищет себе окольные пути.

"XLII. Приготовления"

За

Кто, располагая небольшими силами, берется за большое дело, тот лишь



обольщает себя пустыми надеждами.

Недостаточная подготовка подкупает не судьбу, а благоразумие.

Против

Лучший момент закончить приготовления -- это первая возможность начать



действовать.

Пусть никто не надеется, как бы тщательно он ни приготовился, что ему

удастся связать судьбу.

Чередование приготовлений и самих действий -- достойно политической

мудрости, но отделять их друг от друга весьма самонадеянно и опасно.

Большие приготовления -- это расточительство и денег, и времени.

"XLIII. Предотвращение опасности"

За

Большинство опасностей скорее обманывает нас, чем побеждает.



Легче заранее предотвратить опасность, чем следить за ее развитием,

постоянно принимая меры предосторожности.

Не мала опасность, если уже кажется малой.

Против


Кто выступает против опасности, способствует ее росту и, принимая меры

против нее, ее же укрепляет.

Даже в мерах, предпринимаемых против опасности, заключены известные

опасности.

Лучше иметь дело с небольшим числом явных опасностей, чем с угрозой

каждой из них.

"XLIV. Насильственные действия"

За

Тех, кто придерживается пресловутой благоразумной мягкости в своих



действиях, может научить только усиление зла.

Необходимость, диктующая применение насильственных мер, сама же и

применяет их.

Против


Всякая насильственная мера чревата новым злом.

Только гнев и страх заставляют применять насилие.

"XLV. Подозрение"

За

Недоверие -- это жилы мудрости; подозрение же -- средство для лечения



суставов.

Та верность, которую может поколебать подозрение, сама весьма

подозрительна.

Подозрение ослабляет непрочную верность, надежную же оно лишь

укрепляет.

Против


Подозрение уничтожает верность.

Неумеренная подозрительность -- это какое-то безумие общества.

"XLVI. Буквы закона"

За

Когда отступают от буквы закона, то это уже не толкование его, а



гадание.

Когда отступают от буквы закона, судья превращается в законодателя.

Против

Смысл следует извлекать из совокупности слов и исходя из него толковать



каждое слово в отдельности.

Самая страшная тирания та, когда закон распинают на дыбе.

"XLVIII. В защиту свидетелей, против доказательств"

За

Кто опирается на доказательства, тот выносит решение под влиянием



таланта оратора, а не существа самого дела.

Тот, кто верит логическим доказательствам больше чем свидетелям, должен

больше доверять своему уму, чем чувству.

Было бы очень удобно полагаться на логические доказательства, если бы

люди не совершали алогичных поступков.

Когда логические доказательства противоречат свидетельским показаниям,

это представляется удивительным, но отнюдь не раскрывает истинного характера

дела.


Против

Если нужно верить показаниям свидетелей больше, чем логическим

доказательствам, то достаточно, чтобы судья не был глух.

Доказательства -- это противоядие против отравы свидетельских

показаний.

Тем доказательствам надежнее всего верить, которые реже всего

обманывают.
Может быть, все эти антитезы, которые мы привели здесь, и не

заслуживают столь большого внимания, однако раз уж они в свое время были

составлены и собраны нами, то нам не хотелось бы, чтобы пропал плод нашего

юношеского рвения, тем более что это, если внимательнее присмотреться, всего

лишь семена, а не цветы. Юношеский характер этого сборника особенно

чувствуется в том, что здесь преобладают сентенции морального и

эпидиктического характера и очень мало из юридической области, относящихся к

так называемому совещательному роду.

Третье собрание, также относящееся к области подготовки материала для

ораторской практики, которое необходимо создать, мы хотим назвать "Сборник

малых формул". Эти формулы представляют собой, если можно так выразиться,

прихожие, всякого рода служебные комнаты, коридоры и тому подобное

ораторской речи, которые безо всякого различия могут быть приложимы к любому

предмету речи. Таковы вступления, заключения, отступления, переходы,

обещания, отклонения и многое другое в том же роде. Ведь подобно тому как

удобное расположение фасадов, лестниц, дверей, окон, прихожих и коридоров в

первую очередь создает как красоту, так и удобство здания, так и в

ораторской речи все эти вводные и дополнительные элементы (при условии, что

они построены и размещены со вкусом и знанием дела) придают всей структуре

речи величайшее изящество и стройность. Мы приведем один или два примера

таких формул и не станем долго задерживаться на этом. Ибо хотя они и весьма

полезны, однако же, поскольку мы не можем здесь дать ничего своего и только

лишь выписываем из Демосфена или Цицерона, или еще какого-нибудь образцового

оратора отдельные формулы, нам кажется, нет смысла терять на это много

времени.

ПРИМЕРЫ МАЛЫХ ФОРМУЛ

Заключение речи "совещательного" типа

Таким образом можно будет и искупить прошлую вину, и предусмотреть меры

против будущих затруднений ^.

Королларий точного разделения

Итак, все могут видеть, что я не желал ни обойти что-либо молчанием, ни

затемнить своим изложением ^.

Переход с предупреждением

Но обойдем это таким образом, чтобы не терять из виду и постоянно

наблюдать за ним "'.

Возражение против укоренившегося мнения

Я помогу вам понять, что во всей этой истории идет от самого существа

дела, что явилось результатом ложного вымысла, а что раздула здесь зависть.

Этих нескольких примеров будет вполне достаточно для того, чтобы

понять, что мы имеем в виду. На этом мы завершим рассмотрение приложений к

риторике, касающихся промптуария.

"Глава IV"

Два основных приложения к учению о передаче знания: критика и

педагогика

Остаются два основных приложения к учению о передаче знания -- критика

и педагогика. Поскольку важнейшая часть учения о передаче знания состоит в

создании книг, то соответствующая ей часть представляет собой чтение книг.

Чтение же направляется либо советами учителей, либо собственным рвением и

интересом. Именно эти вопросы и являются предметом двух названных нами

учений.


К критике прежде всего относятся тщательная редакция и издание

исправленных текстов известных авторов; такой труд равно оказывает честь

самим авторам и помощь учащимся. Однако в этом деле немало вреда принесло

чрезмерное рвение некоторых исследователей. Большинство критиков усвоило

себе правило, встречаясь с каким-нибудь непонятным им местом текста, сразу

же предполагать ошибку в рукописи. Например, в том месте у Тацита, где некая

колония просит у сената права убежища: Тацит рассказывает здесь, что

император и сенат выслушали эту просьбу не слишком благосклонно и поэтому

послы, сомневаясь в успехе своего дела, дали крупную сумму денег Титу Винию,

с тем чтобы он оказал им покровительство, и таким образом добились успеха.

"Тогда-то, -- говорит Тацит, -- старинный авторитет колонии приобрел

значение" ^, давая понять, что аргументы, которые раньше представлялись

маловажными, тогда, когда к ним присоединилась взятка, получили новый вес. А

один критик, весьма известный, зачеркнул слово "тогда" (tum) и заменил его

словом "такой" (tantum). И благодаря этой порочной практике критиков, как

кто-то очень умно заметил, "издания, наиболее тщательно выправленные, часто

являются наименее надежными". Более того, скажем откровенно, если сами

критики не будут достаточно эрудированы в той области, которой посвящены

издаваемые ими книги, их добросовестность не сможет избавить их от ошибок.

Во-вторых, к критике относятся толкования и пояснения авторов,

комментарии, схолии, примечания, собрания лучших мест и т. п. В такого рода

исследованиях некоторых критиков поразила какая-то страшная болезнь,

выражающаяся в том, что они, как правило, обходят все более или менее

трудные места в тексте, а на местах достаточно ясных и простых

останавливаются бесконечно долго, до тошноты подробно объясняя совершенно

понятные вещи. Создается впечатление, что все это делается совсем не для

того, чтобы разъяснить текст самого автора, а для того, чтобы этот критик,

воспользовавшись удобным случаем, мог продемонстрировать свою всестороннюю

эрудицию и широкую начитанность. Прежде всего здесь следовало бы пожелать

(хотя это относится скорее к самой науке о передаче знания, чем к ее

приложениям), чтобы тот писатель, который собирается излагать сравнительно

трудный и важный материал, давал к нему собственные разъяснения, не прерывая

текст изложения всякого рода отступлениями или объяснениями, дабы примечания

не отступали от мысли самого автора. А нечто в этом роде мы подозреваем в

комментариях Теона к Эвклиду ^.

В-третьих, критика включает в себя и составление кратких оценок

творчества издаваемых авторов (отсюда и само название этой дисциплины),

сравнение их с другими писателями, разрабатывающими аналогичные проблемы.

Такие оценки должны руководить учащимися в выборе книг и в то же время лучше

подготовить их к самому чтению. И это последнее составляет самую важную

сторону деятельности критиков, в которой, по крайней мере в наше время,

прославились некоторые крупные ученые, во всяком случае значительно более

крупные, чем это предполагает их скромная профессия критиков.

Что же касается педагогики, то проще всего было бы ограничиться

советом: "Бери за образец школы иезуитов", так как в настоящее время в

области воспитания нет ничего лучше этих школ. Однако в соответствии с нашим

порядком мы дадим здесь несколько советов, обратив внимание на некоторые

упущенные моменты. Прежде всего мы всячески одобряем и поддерживаем

воспитание детей и юношества в колледжах, а не дома под руководством частных

учителей, В колледжах у детей рождается дух соревнования между сверстниками;

а кроме того, у них всегда перед глазами строгий облик требовательных

учителей, воспитывающий в них скромность и с первых шагов формирующий

детские души на лучших примерах; наконец, вообще воспитание в колледжах

имеет множество преимуществ. Что же касается порядка прохождения материала и

методики обучения, то здесь мне прежде всего хотелось бы предостеречь от

всякого рода сокращенных изложений материала и от той торопливости в

обучении, которые превращают учеников в зазнаек и больше кричат о своих

великих успехах, чем действительно их добиваются. Кроме того, в какой-то

мере необходимо способствовать свободе умственных интересов учащихся, и,

если ученик, выполнив все обязательные задания, сумеет выкроить себе время

для занятий любимым делом, его. ни в коем случае не следует сдерживать.

Далее, было бы весьма полезно обратить самое тщательное внимание (а это,

пожалуй, до сих пор не было сделано) на то, что существуют два прямо

противоположных метода подготовки, развития и упражнения умственных

способностей человека. Первый начинает с наиболее легкого и постепенно

приводит к более сложному; второй же с самого начала настойчиво требует

выполнения наиболее сложных задач, с тем чтобы, когда самое трудное будет

постигнуто, изучение более легких вопросов могло доставлять учащемуся лишь

одно удовольствие. Первый метод равносилен тому, чтобы начинать плавать с

пузырями, которые поддерживают тело в воде; второй -- все равно, что

начинать танцевать в тяжелых башмаках, метающих движению. И нетрудно

догадаться насколько рациональное соединение этих методов способствует

развитию как душевных, так и физических способностей человека. Точно так же

исключительно важным и требующим серьезного размышления делом является

организация и выбор занятий в соответствии с характером умственных

способностей учащихся. Учителя обязаны хорошо изучить и понять характер

природных способностей учеников, чтобы иметь возможность дать родителям

разумный совет относительно того рода деятельности, который им лучше избрать

для своих детей. Вместе с тем нужно несколько внимательнее отнестись и к

тому, что правильный и разумный отбор предметов занятий не только приводит к

значительным успехам в той области, к которой учащийся проявляет свои

природные склонности, но и дает средства помочь ему также и в тех областях,

к которым он по своей природе оказывается совершенно неспособным. Например,

если кто-то по складу своего ума совершенно не способен останавливаться так

долго, как это необходимо, на одном предмете, но, подобно птице,

перескакивает в своих мыслях с одного предмета на другой, то здесь могут

оказать существенную помощь занятия математикой, где приходится начинать

заново все доказательство, если мысль хотя бы на мгновение отвлечется в

сторону. Совершенно очевидно также, что очень большая роль в обучении

принадлежит упражнениям. Однако только очень немногие заметили, что

необходимо не только разумно организовать упражнения, но и разумно их время

от времени прерывать. Ведь Цицерон очень верно заметил, что "в упражнениях

обычно развиваются как способности, так и недостатки" ^, в силу чего иной

раз дурная привычка приобретается и закрепляется одновременно с хорошей.

Поэтому лучше иногда прервать упражнения, а затем вновь возобновить их, чем

беспрерывно и упорно продолжать их. Но об этом достаточно. Конечно, эти вещи

на первый взгляд представляются не столь уж значительными и важными, однако

они весьма полезны и практически необходимы. Ведь подобно тому как на

дальнейшее развитие растений огромное влияние оказывают те благоприятные или

неблагоприятные условия, в которых они находились в начале своего

существования, или подобно тому как некоторые вполне основательно

приписывают огромный рост и успехи римской империи заслугам и мудрости тех

шести царей, которые в период младенчества этого государства были как бы его

опекунами и кормильцами, так и воспитание и культура, приобретенные в

детском или юношеском возрасте, обладают такими силами, хотя и скрытыми и

недоступными постороннему взору, равных которым невозможно приобрести

долгими годами настойчивого и напряженного труда.

Не лишним будет также отметить, что способности даже в вещах не очень

важных могут иногда производить серьезный и весьма значительный эффект, если

они выпадают на долю незаурядных людей или проявляются в великих событиях.

Мы приведем один весьма знаменательный пример и сделаем это тем охотнее, что

иезуиты, по-видимому, отнюдь не пренебрегают этим средством и, как мне

кажется, имеют на то весьма разумные основания. Речь идет о занятии,

которое, являясь профессией, не пользуется никаким уважением, но, становясь

одним из средств обучения, оказывается очень полезным. Мы имеем в виду игру

актера в театре, поскольку она укрепляет память, развивает голос и четкость

произношения, придает благородство облику и жестам, в немалой степени

воспитывает уверенность в себе и, наконец, вообще приучает молодежь

находиться перед большим стечением людей. В качестве примера мы приведем то

место из Тацита, где он рассказывает о некоем Вибулене, бывшем актере,

служившем тогда в одном из Паннонских легионов. После смерти Августа он

поднял мятеж, и префект Влез вынужден был заключить в тюрьму некоторых из

мятежников. Воины же, напав на тюрьму, взломали двери и освободили их. И вот

Вибулен, обращаясь с речью к воинам, начал так: "Вы возвратили свет солнца и

жизнь этим невинным страдальцам, но кто вернет жизнь моему брату, кто вернет

мне моего брата? Влез приказал своим гладиаторам, которых он держит и

вооружает на погибель воинам, зарезать его этой ночью, так как он был послан

из войска Германика к вам для переговоров о наших общих интересах. Отвечай,

Влез, куда бросил ты труп? Даже враги не отказывают погибшим в погребении.

Когда я утешу свою скорбь рыданиями и поцелуями, прикажи зарезать и меня

самого, лишь бы они могли похоронить нас, убитых не за какое-то

преступление, но потому что мы радели за интересы легионов" ^. Этими словами

он возбудил такую бурю негодования и возмущения, что, если бы вскоре после

этого не выяснилось, что ничего подобного не было и что у него вообще

никогда не было никакого брата, воинов едва ли удалось бы удержать от

нападения на префекта; просто этот человек все это разыграл, как спектакль

на сцене театра.

Мы подошли, наконец, к концу нашего трактата о науках, изучающих

деятельность разума. И хотя мы иногда отступали здесь от принятого деления,

однако же пусть никто не считает, что мы вообще отвергаем все те

подразделения, которые мы здесь не использовали. Отступить от принятого

деления нас заставили соображения двоякого порядка. Во-первых, потому, что

эти две задачи -- а именно свести в один класс явления, близкие по своей

природе, и свалить в одну груду вещи, практически необходимые, -- совершенно

различны по своей направленности и цели. Например, всякий королевский

секретарь или государственный чиновник в своем кабинете разложит бумаги,

несомненно, таким образом, что объединит вместе все аналогичные по своему

характеру документы: он положит отдельно договоры, отдельно поручения,

отдельно дипломатическую почту, отдельно внутреннюю переписку и т. п. --

каждую группу документов отдельно. И наоборот, он сложит в какую-нибудь

отдельную шкатулку вместе все те бумаги, которые, по его мнению, несмотря на

их различный характер, могут ему одновременно понадобиться. Точно так же и в

этом всеобщем объединении наук нам следовало установить их деление в

соответствии с природой самих вещей, в то время как если бы нам нужно было

рассмотреть какую-то частную науку, то мы скорее приняли бы деления,

приспособленные к нашим практическим нуждам. Второе соображение, заставившее

нас изменить принятому делению, состоит в том, что присоединение к

существующим наукам тех дисциплин, которые еще должны быть созданы, и

объединение их в общее целое неизбежно должно было повести за собой

изменение в разделении самих наук. Чтобы пояснить эту мысль, допустим, что в

настоящий момент мы располагаем 15 науками, а с присоединением тех, которые

должны быть созданы, их будет 20. Я утверждаю, что делители числа 15 не

являются теми же, что и делители числа 20, ибо делители числа 15 суть 3 и 5,

а делители числа 20 суть 2, 4, 5 и 10. Таким образом, ясно, что иначе

невозможно было поступить. Но о логических науках сказано достаточно.
" * КНИГА СЕДЬМАЯ * "
"Глава I"

Разделение этики на учение об идеале и ееоргики души *. Разделение

идеала (т. е. блага) на простое благо и относительное благо. Разделение

простого блага на благо личное и благо общественное

Итак, великий государь, мы подошли к этике, которая наблюдает и изучает

человеческую волю. Волю направляет правильно организованный разум, но

сбивает с пути кажущееся благо. Волю приводят в действие аффекты,

прислуживают же ей органы тела и произвольные движения. Об этом говорит

Соломон: "Прежде всего, сын мой, береги сердце свое, ибо от него исходят все

действия жизни" ". Пишущие об этой науке мне кажутся очень похожими на

человека, который обещает научить искусству письма, а вместо этого только

показывает прекрасные образцы отдельных букв и их сочетаний, но не говорит о

том, как нужно водить пером и как писать эти буквы. Точно так же и авторы

трактатов по этике показали нам прекрасные и величественные образцы блага,

добродетели, долга, счастья и дали тщательные описания или изображения этих

вещей, являющихся истинными объектами и целями человеческой воли и

стремления. Но о том, каким образом можно лучше всего достичь этих

замечательных самих по себе и прекрасно поставленных философами целей, т. е,

какие средства и действия необходимы для того, чтобы заставить наш ум

стремиться достигнуть этих целей, они или вообще ничего не говорят, или

говорят весьма поверхностно, и такие рассуждения приносят мало пользы. Мы

можем сколько угодно рассуждать о том, существуют ли нравственные

добродетели в человеческой душе от природы, или они воспитываются в ней,

торжественно устанавливая непреодолимое различие между благородными душами и

низкой чернью, поскольку первые руководствуются побуждениями разума, а на

вторых действуют лишь угрозы или поощрения; мы можем весьма тонко и

остроумно советовать выправлять человеческий разум, подобно тому как

выпрямляют палку, сгибая ее в противоположном направлении ^; мы можем одну

за другой высказывать кроме этих и множество других аналогичных мыслей,

однако все эти и им подобные рассуждения ни в коей мере не могут возместить

отсутствие того, что мы требуем от упомянутой науки.

Я полагаю, что причиной этого упущения является тот подводный камень,

разбившись о который столько кораблей науки потерпело кораблекрушение: речь

идет о том, что ученые считают неприличным заниматься вещами обыденными и

простыми, недостаточно тонкими для того, чтобы исследовать их, и

недостаточно важными для того, чтобы принести славу их исследователю. Трудно

даже сказать, сколько вреда принесло науке то, что люди из-за какого-то

врожденного высокомерия и тщеславия избирают себе только такие предметы и

такие методы исследования, которые могут лишь лучше и эффектнее показать их

способности, отнюдь не заботясь о том, какую пользу смогут извлечь читатели

из их сочинений. Сенека прекрасно сказал, что "красноречие вредит тем, в ком

оно вызывает любовь к самому себе, а не к делу" *, ибо сочинения должны быть

такими, чтобы возбуждать в читателе любовь к самому предмету исследования, а

не к его автору. Следовательно, только те идут по правильному пути, кто

может сказать о своих советах то, что сказал Демосфен, и завершить их

следующими словами: "Если вы все это сделаете, то не только будете сейчас

хвалить оратора, но и сможете вскоре похвалить самих себя, поскольку

улучшится ваше положение" ^ Я же, Ваше Величество, если уж говорить о себе,

и в том сочинении, которое пишу сейчас, и в тех, которые собираюсь написать

в будущем, сознательно и охотно весьма часто приношу в жертву благу

человечества достоинство моего таланта и славу моего имени (если я в

какой-то степени ими обладаю); и я, которому, может, следовало быть

архитектором в философии и других науках, становлюсь простым рабочим,

грузчиком и вообще чем угодно; та, поскольку другие по своей врожденной

гордости избегают множества вещей, которые тем не менее совершенно

необходимы, я сам беру на себя их исполнение. Но вернемся к тому, о чем мы

начали говорить. Философы избрали для себя в этике прекрасный и благодатный

материал, дающий им возможность лучше всего продемонстрировать либо остроту

своего ума, либо силу красноречия. Что же касается тех вещей, которые

чрезвычайно важны для практики, то, поскольку эти вещи не столь

блистательны, они их в большинстве случаев вообще упускают из вида.

Однако эти столь выдающиеся люди не должны были бы отчаяться в

возможности разделить судьбу, подобную той, которую осмелился предсказать

себе и которой действительно достиг поэт Вергилий, снискавший себе славу

красноречивого, умного и ученого человека в равной мере как изложением своих

сельскохозяйственных наблюдений, так и повествованием о героических деяниях

Энея.

Не сомневаюсь я в том, как трудно это словами



Преодолеть и вещам дать блеск ограниченным должный ^.

Действительно, если бы эти люди всерьез захотели писать не праздные

сочинения для праздного чтения и на деле заботились об устройстве и

организации практической жизни, то эти скромные георгики человеческой души

должны были бы обладать для них не меньшей ценностью, чем знаменитые

героические изображения добродетели блага и счастья, на создание которых

было потрачено столько труда и усилий.

Таким образом, мы разделим этику на два основных учения: первое -- об

идеале (exemplar) или образе блага, и второе -- об управлении и воспитании

(cultura) души; это второе учение мы называем "Георгики души". Первое учение

имеет своим предметом природу блага, второе формулирует правила,

руководствуясь которыми душа приспосабливает себя к этой природе.

Учение об идеале, которое изучает природу блага, рассматривает благо

либо как простое, либо как относительное, иначе говоря, оно исследует роды

или степени блага. Только христианская вера отбросила наконец бесконечные

рассуждения и спекуляции относительно высшей степени блага, которую называют

счастьем, блаженством, высшим благом, являвшимися для язычников чем-то вроде

теологии. Ведь как Аристотель говорит, что "юноши тоже могут быть

счастливыми, но только в своих надеждах", так и христианская вера учит нас,

что все мы должны поставить себя на место юношества для того, чтобы не

помышлять ни о каком ином счастье, кроме того, которое заключено в надежде

".

Таким образом, мы, слава Богу, освободились от этого учения, точно так



же как от языческих представлений о небе (а древние, несомненно, отводили

душе гораздо более высокую роль, чем та, на которую она способна: ведь мы же

видим, как высоко поднимает ее Сенека: "Поистине великое дело -- обладать

бренностью человека и безмятежностью бога" ^). Но мы в значительной части

можем принять всю остальную часть их учения об идеале, поскольку она почти

не утратила своей истинности и здравого смысла. Ведь рассматривая природу

простого и положительного блага, они поистине изумительно и живо изобразили

ее на великолепной картине, самым подробнейшим образом представив нашему

взору формы, взаимные отношения, роды, части, подобия, объекты, области

применения, характер действия и распределения различных добродетелей и

обязанностей ^ Но они не ограничились этим: все это они донесли до

человеческого разума с помощью удивительно тонких и остроумных

доказательств, а сладостность и живость стиля еще более способствовали их

убедительности. Более того, насколько это возможно сделать с помощью слов,

они самым надежным образом оградили все эти определения от недобросовестных

нападок и распространенных заблуждений. Они также не оставили в стороне и

природу относительного блага, разделив блага на три порядка, сопоставив

созерцательную жизнь с активной '°, установив различие между добродетелью,

вызывающей сопротивление, и добродетелью, утвердившейся и не подвергающейся

никакой опасности, указав на противоречие и борьбу между нравственным и

полезным", на неодинаковое значение отдельных добродетелей и необходимость

выяснять, какая добродетель является более важной, какая менее, и т. п. В

результате мне кажется, что эта часть этики, рассматривающая идеал, уже

великолепно разработана и что древние показали себя в этой области

замечательными учеными; однако же благочестивые и ревностные усилия теологов

оставили далеко позади языческих философов в исследовании и определении

обязанностей, нравственных добродетелей совести и греха.

Тем не менее, возвращаясь к философам, я должен сказать, что если бы

они, прежде чем рассматривать ходячие и общепринятые понятия добродетели,

порока, страдания, наслаждения и т. п., несколько задержались на

исследовании самих корней добра и зла или даже, более того, на внутреннем

строении самих этих корней, то они, безусловно, пролили бы самый яркий свет

на все то, что они стали бы исследовать вслед за этим; и прежде всего если

бы они в такой же мере считались с природой, как и с моральными аксиомами,

то смогли бы сделать свои учения менее пространными, но зато более

глубокими. А так как все это или вообще не рассматривалось, или же

рассматривалось весьма нечетко, то мы коротко разберем вновь этот вопрос и

попытаемся вскрыть и прояснить сами источники нравственности, прежде чем

перейти к учению о воспитании души, которое, как мы считаем, еще должно быть

создано. Мы считаем, что это в какой-то мере придаст новые силы учению об

идеале.

Каждому предмету внутренне присуще стремление к двум проявлениям



природы блага: к тому, которое делает вещь чем-то цельным в самой себе, и

тому, которое делает вещь частью какого-то большего целого. И эта вторая

сторона природы блага значительнее и важнее первой, ибо она стремится к

сохранению более общей формы. Мы назовем первое индивидуальным, или личным,

благом, второе -- общественным благом. Железо притягивается к магниту в силу

определенной симпатии, но если кусок железа окажется несколько тяжелее, то

он сразу забывает об этой своей любви и как порядочный гражданин, любящий

свою родину, стремится к Земле, т. е. к той области, где находятся все его

сородичи. Пойдем несколько дальше. Плотные и тяжелые тела стремятся к Земле,

этому великому соединению плотных тел; однако, чтобы в природе не

образовалось разрыва и, как говорят, не создалась пустота, эти тела

поднимаются вверх и оставляют свои обязанности по отношению к Земле для

того, чтобы исполнить свой долг по отношению к космосу. Таким образом,

сохранение более общей формы почти всегда подчиняет себе менее значительные

стремления. Эта преобладающая роль общественного блага особенно заметна в

человеческих отношениях, если только люди остаются людьми. Знаменательны в

этом отношении известные слова Помпея Великого, который, возглавляя во время

голода в Риме доставку хлеба в город, ответил как-то своим друзьям,

настойчиво требовавшим, чтобы он не выходил в море во время жестокой бури:

"Мне необходимо сейчас плыть, а не жить" ^, так что любовь к жизни (которая

очень велика в любом индивидууме) отступила у него перед любовью к

республике и перед верностью ей. Но зачем мы так долго говорим об этом? Ведь

во все века не существовало ни одной философской школы, или секты, или

религиозного учения, ни одного закона и ни одной науки, которые в такой

степени не возвысили бы значение общественного блага и не принизили бы

значение индивидуального, как это сделала святая христианская вера; и

совершенно ясно, что один и тот же Бог дал всем живым существам законы

природы, а людям -- христианский закон. Поэтому мы читаем, что некоторые из

святых и избранных мужей предпочитали быть вычеркнутыми из Книги жизни,

только бы их братья достигли спасения, и к этому их побуждали некий экстаз и

неодолимая любовь к общему благу.

Приняв это положение за неизменную и прочную основу, мы кладем конец

некоторым очень серьезным разногласиям в области моральной философии. Прежде

всего оно предопределяет решение вопроса о том, является ли созерцательная

жизнь предпочтительное деятельной, и опровергает мнение Аристотеля. Дело в

том, что все доводы, которые он приводит в защиту созерцательной жизни,

имеют в виду только личное благо и лишь наслаждение или достоинство самого

индивидуума, и в этом отношении пальма первенства, вне всякого сомнения,

действительно принадлежит созерцательной жизни. Ведь к созерцательной жизни

можно вполне применить то сравнение, которым воспользовался Пифагор, требуя

уважения и славы для философии и размышления. Когда Гиерон спросил его, кто

он такой, тот ответил, что Гиерону должно быть известно (если только он

когда-нибудь присутствовал на олимпийских состязаниях), что одни приходят

туда, чтобы испытать свое счастье в состязаниях; другие приходят как

торговцы, чтобы продать свои товары; третьи -- чтобы встретиться со своими

друзьями, собравшимися сюда со всей Греции, попировать и повеселиться вместе

с ними; наконец, четвертые -- чтобы просто посмотреть на все, и он сам --

один из тех, которые приходят туда, чтобы смотреть ^. Но люди должны знать,

что в этом театре, которым является человеческая жизнь, только Богу и

ангелам подобает быть зрителями ^. И конечно же, никогда у нашей церкви не

возникало какое бы то ни было сомнение по этому поводу, хотя у многих на

устах и было изречением "Драгоценна в глазах божьих смерть святых его" ^, на

основании которого они всегда превозносили знаменитую гражданскую смерть

монахов и определенную уставами монашескую жизнь. Да и сама монастырская

жизнь не является чисто созерцательной, а целиком занята церковными

обязанностями: молитвами и исполнением обетов, написанием в тиши келий

богословских книг для распространения закона божьего, подобно тому как это

делал Моисей, удалившись на много дней в пустынные горы. Более того, Энох,

седьмое колено после Адама, который, кажется, более, чем все остальные, был

погружен в созерцательную жизнь (ибо говорят, что он "гулял вместе с

Богом"), тем не менее подарил церкви Книгу пророчеств, которая цитируется

также и святым Иудой '^ Что же касается чисто созерцательной, ограниченной

самой в себе жизни, не распространяющей на человеческое общество ни одного

луча тепла или света, то такой жизни теология, конечно, не знает. Этот

принцип определяет и решение столь ожесточенного и упорного спора между

школами Зенона и Сократа, с одной стороны видевших счастье в добродетели

самой по себе или в ее проявлениях (ибо от нее всегда зависят важнейшие

обязанности жизни), и множеством других сект и школ, с другой стороны,

таких, как школа киренаиков и эпикурейцев, которые видели счастье в

наслаждении, а добродетель, подобно авторам некоторых комедий, где госпожа

меняется платьем со служанкой, делали лишь служанкой, и то потому, что без

нее невозможно полное наслаждение, или вторая, в чем-то реформированная

школа Эпикура, которая утверждала, что счастье состоит в спокойствии и

ясности духа, свободного от всяких волнений, как будто желая сбросить с

трона Юпитера и вернуть вновь Сатурна и золотой век, когда не было ни лета,

ни зимы, ни весны, ни осени и все время оставалась одна и та же неизменная и

ровная погода. Наконец, сюда же примыкает и опровергнутая ныне школа Херилла

и Пиррона, утверждавших, что счастье состоит в полном освобождении души от

всяческих сомнений, и считавших, что вообще не существует никакой твердо

определенной, неизменной природы добра и зла, а действия считаются хорошими

или дурными в зависимости от того, совершаются ли они от души, по чистому и

искреннему побуждению или же, наоборот, с отвращением и внутренним

сопротивлением. Это представление вновь обрело жизнь в ереси анабаптистов,

которые все поступки измеряют инстинктивными побуждениями духа и прочностью

или непрочностью веры. Ясно, что все перечисленные нами учения имеют в виду

только спокойствие и наслаждение отдельного лица и не имеют никакого

отношения к общественному благу.

Выдвинутое нами положение опровергает и философию Эпиктета, который

исходит из того, что счастье должно строиться на том, что находится в нашей

власти, и именно таким путем, по его мнению, мы сможем избежать зависимости

от судьбы и случайностей. А между тем насколько счастливее тот, кто, может

быть, даже терпит неудачу, действуя из честных побуждений, с благородными

целями, преследующими общее благо, чем тот, кому постоянно сопутствует успех

во всех его устремлениях, направленных на личное благополучие. Как в

благородном порыве воскликнул Гонсальво, указывая воинам на Неаполь: "Мне

намного приятнее встретить верную смерть, продвинувшись хотя бы на один шаг

вперед, чем продлить на долгие годы жизнь, отступив хотя бы на шаг" '". С

этим согласуются также и слова небесного вождя и полководца, который сказал,

что "чистая совесть -- это непрерывный праздник" ^. Этими словами он ясно

показывает, что ум в сознании своих добрых намерений, хотя бы и оказавшихся

безуспешными, дает человеку более истинную, более чистую, более естественную

радость, чем все те старания и средства, которые человек может употребить

для удовлетворения своих желаний или достижения душевного покоя.

Этот принцип разоблачает и то злоупотребление философией, которое стало

развиваться во времена Эпиктета: речь идет о том, что философия превратилась

в своего рода профессию и стала чуть ли не ремеслом, как будто философия

существует не для того, чтобы преодолевать и подавлять волнения души, но для

того, чтобы вообще избегать их и устранять все причины и случаи их

возникновения, для чего будто бы необходим некий совершенно особый образ

жизни, чтобы душа обладала такого рода здоровьем, каким обладало тело

Геродика, о котором Аристотель рассказывает '^ что этот человек в течение

всей своей жизни ничем не занимался, кроме заботы о собственном здоровье,

воздерживаясь поэтому от бесчисленного множества вещей, и фактически чуть ли

не совершенно лишил себя жизни. Между тем если бы люди хотели исполнять свои

обязанности перед обществом, то им следовало бы особенно стремиться только к

такому здоровью, благодаря которому они смогли бы переносить и преодолевать

любые перемены и удары судьбы. Точно так же следует считать только ту душу

истинно и в подлинном смысле слова здоровой и сильной, которая в состоянии

преодолеть множество самых разнообразных искушений и волнений. Так что

Диоген, как мне кажется, прекрасно сказал, что он ставит выше те душевные

силы, которые помогают не осторожно воздерживаться, а мужественно

выдерживать невзгоды, которые могут сдержать душевный порыв даже на самом

краю пропасти и могли бы научить душу тому, что так ценится, например, в

хорошо объезженных лошадях: в очень короткий промежуток суметь остановиться

и повернуть назад ^.

Наконец, это же выдвинутое нами положение разоблачает известную

слабость некоторых из древнейших и в высшей степени уважаемых философов: их

неспособность применяться к обстоятельствам, когда они слишком легко

уклонялись от общественной деятельности, дабы избежать всякого рода обид и

волнений, предпочитая жить по своему собственному усмотрению, в стороне от

всех, как люди "священные и неприкосновенные", тогда как было бы

естественнее, чтобы твердость истинно нравственного человека была подобна

той, которую требовал от воина тот же самый Гонсальво, говоря, что его честь

"должна быть соткана из более прочной нити, а вовсе не из такой тонкой,

которую может разорвать самая пустячная сила".

"Глава II"

Разделение индивидуального, или личного, блага на активное и пассивное

благо. Разделение пассивного блага на сохранение и совершенствование блага.

Разделение общественного блага на общие обязанности и обязанности

специальные

Итак, вернемся к нашей теме и рассмотрим сначала индивидуальное, или

личное, благо. Мы разделим его на благо активное и пассивное. Такое деление

мы обнаруживаем в сущности во всей природе. Его можно было бы сравнить с

разделением функций управления домашним хозяйством на обязанности эконома

(promus) и ключника (condus), которое существовало у древних римлян ^.

Особенно же отчетливо оно раскрывается в двух основных стремлениях каждого

существа -- в стремлении к самосохранению и защите и в стремлении к

размножению и распространению, И это последнее стремление, являющееся

активным началом, своего рода экономом, представляется и более сильным, и

более значительным; первое же стремление, пассивное по своему характеру,

подобное тому самому ключнику, должно считаться более низким. Ведь по всем

мироздании небесная природа, как правило, является активным началом, а

земная природа -- пассивным. Да и среди наслаждений, доступных живым

существам, наслаждение любви является более сильным, чем наслаждение

чревоугодия. Точно так же и божественные оракулы возвещают, что "сладостнее

давать, чем получать" ^. Да и в обычной жизни едва ли можно найти такого

изнеженного и слабого человека, для которого какое-нибудь чувственное

ощущение или удовольствие было бы важнее, чем исполнение и доведение до

конца какого-то желанного ему дела. Причем эта преимущественная роль

активного блага в огромной степени возрастает, если принять во внимание само

человеческое существование: то, что человек смертен и подвержен ударам

судьбы. Ведь если бы людские наслаждения могли быть постоянными и прочными,

то эта надежность и длительность придавали бы им большую цену. Поскольку же,

как мы видим, все сводится к тому, что "мы считаем очень важным умереть как

можно позже" ^ и что "не следует хвалиться завтрашним днем, ибо мы не знаем,

что он принесет нам" ^, то ничуть не удивительно, если мы всеми силами

стремимся к тому, чтобы не страшиться ударов времени. А что может не бояться

времени, кроме наших дел? Как сказано: "Дела их переживут их" ^. Есть и

другая, весьма важная причина преимущественного значения активного блага,

возникающая и поддерживаемая благодаря тому неотъемлемому свойству

человеческой природы, каким является любовь человека к новизне и

разнообразию. Эта любовь, однако, занимает очень незначительное место и не

может получить достаточного простора для себя в чувственных наслаждениях,

составляющих основную часть пассивного блага. "Подумай, как давно уже ты

делаешь одно и то же: пища, сон, развлечения -- все вертится в этом кругу;

желать смерти может не только мужественный, несчастный или мудрый, но и

просто пресыщенный человек" ^. Но во всех сторонах и проявлениях нашей

жизни, во всех наших стремлениях исключительная роль принадлежит

разнообразию. Оно доставляет нам огромное наслаждение, когда мы беремся за

какое-то начинание, делаем в нем успехи, останавливаемся на некоторое время,

отступаем, чтобы собраться с силами, приближаемся к нашей цели, наконец,

достигаем ее и т. д.; так что очень верно сказано, что "жизнь без цели

скучна и неопределенна" ", и это имеет равную силу и для мудрых, и для самых

глупых людей; как говорит Соломон: "Опрометчивый человек ищет удовлетворения

своего желания и берется за все" ^. Ведь видим же мы, что могущественнейшие

государи, которые могут по одному мановению своему получить любое

наслаждение, тем не менее иногда ищут себе низменные и пустые занятия

(Нерон, например, играл на кифаре, Коммод занимался гладиаторским

искусством, Антонин выступал на конных ристаниях и т. д.); и эти увлечения

были для них гораздо важнее всех возможных чувственных наслаждений.

Настолько более сильное наслаждение доставляет нам какая-либо деятельность в

сравнении с чисто пассивным удовольствием!

В то же время следует отчетливо указать на то, что активное

индивидуальное благо резко отличается от общественного блага, хотя подчас

они могут и совпадать. Ведь хотя это активное индивидуальное благо довольно

часто порождает и совершает благие дела, относящиеся к сфере общественных

добродетелей, однако же разница между тем и другим состоит в том, что в

большинстве случаев люди совершают такого рода добрые дела не с тем, чтобы

помочь другим или сделать их счастливыми, но только для самих себя, лишь

ради собственного могущества и влияния. Это особенно хорошо видно, когда

активное благо приходит в чем-то в противоречие с общественным благом. Ибо

гигантские замыслы, увлекавшие всех этих великих потрясателей основ

человеческого общества вроде Суллы и множества других значительно меньшего

масштаба, стремившихся, по-видимому, лишь к тому, чтобы все были счастливы

или несчастны в зависимости от того, в какой мере они дружественны им или

враждебны, и к тому, чтобы весь мир был отражением их облика и подобия (а

ведь это подлинное богоборчество), -- все это, повторяю, само по себе

направлено на активное индивидуальное благо, по крайней мере внешне, хотя и

более, чем что-либо другое, далеко от общественного блага.

Пассивное же благо мы разделим на благо сохранения и благо

совершенствования. Ведь в отношении личного, или индивидуального, блага

каждому явлению присуще троякого рода стремление. Первое -- это стремление к

самосохранению, второе -- стремление к совершенствованию, третье --

стремление к размножению или распространению своего существа. Последнее

стремление относится к активному благу, о котором мы уже говорили. Остаются,

следовательно, только первые два блага, которые мы здесь назвали и из

которых более важная роль принадлежит благу совершенствования. Ведь

сохранить вещь в ее первоначальном состоянии это нечто менее важное, чем

возвести эту же вещь к более высокой природе. Ибо всюду, в рамках любого

вида мы встречаем проявление более высокой природы, к величию и достоинству

которой стремятся индивидуумы, обладающие более низкой природой, стремятся

как к источнику своего происхождения. Так, хорошо сказал о людях поэт:

Сила в нем огневая и происхожденье небесно ^.

Ведь для человека подлинное вознесение или приближение к божественной

или ангельской природе -- это прежде всего совершенствование его формы. Но

нечестное и недобросовестное подражание этому благу совершенствования --

подлинное несчастье человеческой жизни, некий страшный ураган, захватывающий

и переворачивающий все на своем пути. Действительно, часто люди вместо

возвышения формы или сущности в слепом честолюбии стремятся лишь подняться

по лестнице славы. Как больные, не находя средства лечения своей болезни,

мечутся в постели, как будто, меняя положение, они могут тем самым уйти от

самих себя и избавиться от внутреннего страдания, так и честолюбцы,

увлекаемые неким лживым призраком, обещающим им возвышение их природы, не

могут достигнуть ничего, кроме несколько более высокого положения в жизни.

Благо сохранения есть не что иное, как получение и использование вещей,

соответствующих нашей природе. Хотя это благо весьма просто и естественно,

однако оно представляется все же самым слабым и самым низшим из всех благ.

Но и само это благо допускает известную дифференциацию, относительно которой

не существует единого мнения, а некоторые стороны этой проблемы вообще не

исследуются. Дело в том, что значение и ценность блага "пользования" или

того, что обычно называют приятным, заключены или в чистоте удовольствия,

или в его силе; первую создает спокойствие, вторая же является результатом

разнообразия и чередования; первая включает сравнительно небольшую примесь

зла, вторая несет на себе значительно более сильный и живой отпечаток блага.

Однако остается спорным, какое из этих двух благ предпочтительнее; вопрос же

о том, способна ли человеческая природа одновременно обладать и тем и

другим, вообще никогда не исследовался.

Та сторона этого вопроса, которая остается неясной, была уже в свое

время предметом спора между Сократом и одним софистом ^. Сократ утверждал,

что счастье заключается в прочном душевном мире и спокойствии, софист же

говорил, что оно состоит в том, чтобы стремиться к большему и получать

большее. От доказательств они перешли к оскорблениям, и софист стал

говорить, что "счастье Сократа -- это счастье бревна или камня". Сократ же

со своей стороны заявил, что "счастье софиста -- это счастье чесоточного,

который испытывает беспрерывный зуд и беспрерывно чешется". Однако обе точки

зрения имеют свои основания. Ведь с Сократом соглашается даже сама школа

Эпикура, не отрицающая того, что добродетели принадлежит огромная роль в

достижении счастья. Ну а если это так, то может ли быть какое-нибудь

сомнение в том, что добродетель гораздо нужнее для успокоения душевных

волнений, чем для достижения желаемого. В пользу же софиста, по-видимому, в

какой-то мере говорит только что высказанное нами утверждение о том, что

благо совершенствования выше блага сохранения, потому что достижение

желаемого, по-видимому, понемногу совершенствует природу, и даже если бы оно

этого не делало, уже само круговое движение обладает некоторой видимостью

поступательного движения.

Второй же вопрос (может ли человеческая природа совмещать спокойствие

духа с интенсивностью наслаждения) при его правильном решении делает

праздным я излишним первый. Разве мы не видим довольно часто того, как

некоторые способны всеми силами предаваться наслаждениям, когда

представляется к тому возможность, и вместе с тем легко переносят их потерю.

Так что этот философский ряд "не пользоваться, чтобы не желать, не желать,

чтобы не бояться", представляется нам плодом души мелкой и не верящей в свои

силы ^. Действительно, очень многие философские учения выглядят какими-то

трусливыми и опасаются за людей сильнее, чем этого требует сама природа.

Так, желая избавить человека от страха смерти, они только увеличивают его.

Ведь если они фактически превращают всю жизнь в своего рода подготовку и

школу смерти, то может ли не показаться бесконечно страшным тот враг, к

борьбе с которым постоянно приходится готовиться? Гораздо лучше поступает

языческий поэт, который и

...почитает за дар природы предел своей жизни "'.

Аналогичным образом и во всем остальном философы, стараясь сделать

человеческую душу слишком уж стройной и гармоничной, вовсе не приучают ее к

столкновению крайних противоположных мотивов. Я полагаю, что причиной тому

была их собственная жизнь, ограниченная частными проблемами и свободная от

общественных дел и необходимости считаться с чужими интересами. Люди же,

наоборот, должны подражать мудрому примеру ювелиров, которые, заметив в

драгоценном камне какое-нибудь пятнышко или пузырек, которые могут быть

уничтожены без серьезного ущерба для размера камня, уничтожают их, в

противном же случае оставляют. Подобным же образом следует заботиться о

спокойствии и ясности души, так чтобы не уничтожить ее величия. Но об

индивидуальном благе сказано достаточно.

После того как мы рассмотрели личное благо, которое мы называем также

партикулярным, частным и индивидуальным, обратимся к общественному благу,

которое относится уже к обществу. Обычно его обозначают термином "долг"

(officium), так как этот термин касается собственно души, благорасположенной

к другим; термин же "добродетель" применяется к душе, правильно

организованной в своей собственной структуре. На первый взгляд этот раздел

как будто относится к науке об обществе. Однако при более внимательном'

рассмотрении выясняется, что дело обстоит иначе. Дело в том, что речь здесь

идет об управлении собой и власти каждого над самим собой, а вовсе не над

другими. Ведь как в строительном искусстве сделать и подготовить к

строительству косяки, балки и прочие детали здания далеко не то же самое,

что приладить и подогнать их друг к другу, как в искусстве механики

изготовить и построить орудие или машину далеко не то же самое, что

установить, завести ее и пустить в ход, так и учение о взаимоотношениях и

взаимосвязях людей в государстве или в обществе отличается от того учения,

которое ставит своей целью подготовить и воспитать людей, пригодных для

жизни в этом обществе.

Эта часть учения об обязанностях делится в свою очередь еще на два

раздела, из которых первый рассматривает общие обязанности человека, второй

же посвящен специальным и относительным обязанностям, вытекающим из

профессии, призвания, сословия, личности и занимаемого положения. Мы уже

сказали выше, что первый из них был достаточно хорошо и тщательно разработан

как древними, так и новыми учеными; второй же раздел также разрабатывался,

хотя и не систематически, и мы не имеем еще цельного и полного изложения

этого учения. Мы, однако, отнюдь не хотим поставить в упрек этому учению

разбросанность и несистематичность исследований; более того, мы считаем, что

вообще значительно удобнее исследовать этот предмет и писать о нем по

частям. Разве можно найти такого прозорливого и столь уверенного в

собственных силах человека, который бы смог и решился с достаточным знанием

дела и достаточно глубоко разобрать и определить все частные обязанности

каждого сословия и состояния? Исследования же, не опирающиеся на

практическое знакомство с предметом, а основывающиеся только на общем и

чисто схоластическом представлении о нем, в подобных вопросах в большинстве

случаев оказываются пустыми и бесполезными. Ведь хотя иной раз и случается,

что зрителю, наблюдающему за игрой, удается заметить то, что ускользает от

взгляда игрока, и хотя часто повторяют одну пословицу, скорее нагловатую,

чем мудрую, о том, как оценивает простой народ действия правителей: "Стоящий

в долине прекрасно видит гору", все же прежде всего следует стремиться к

тому, чтобы за такого рода исследования брались только очень опытные и очень

знающие люди. Кропотливые же произведения писателей чисто умозрительного

склада, посвященные практическим проблемам, оцениваются людьми, хорошо

знакомыми с практикой, так же, как оценивались Ганнибалом рассуждения

Формиона о военном искусстве, которые он называл чепухой и бредом

сумасшедшего ^. И только один недостаток можно заметить у тех, кто пишет

книги о предметах, касающихся их непосредственных занятий и профессии, --

это то, что они не знают меры в восхвалении и превознесении этих самых своих

Спарт ^.


Среди такого рода книг было бы преступлением не упомянуть (с тем чтобы

воздать ему должное) о превосходнейшем произведении "Об обязанностях

короля", созданном неустанным трудом Вашего Величества ^. Это сочинение

собрало и включило в себя множество сокровищ, как явных, так и скрытых, из

области теологии, этики и политики и немалого числа других наук и, на мой

взгляд, из всех сочинений, которые мне довелось прочесть, выделяется своей

мудростью и солидностью. Нигде не обнаруживает оно ни излишней горячности

открытия, ни холодности невнимания, наводящей сопливость; его никогда не

захватывает восторженный вихрь, заставляющий нарушить и смешать весь порядок

изложения; в нем нет никаких отступлений, преследующих цель включить с

помощью каких-нибудь хитроумных экскурсов то, что не имеет никакого

отношения к теме; в нем нет и никаких прикрас, которыми иные писатели,

больше стремящиеся развлечь читателя, чем должным образом изложить сущность

вопроса, разукрашивают свои произведения, делая их похожими на накрашенных и

надушенных модниц. Но прежде всего это произведение так же сильно духом

своим, как и толом, ибо оно и прекрасно соответствует истине, и в высшей

степени полезно для практической деятельности. Более того, оно совершенно

свободно от того недостатка, о котором мы только что говорили и который во

всяком случае был бы извинителен королю, пишущему о королевском величин: мы

хотим сказать, что оно не старается сверх всякой меры и, возбуждая неприязнь

читателя, превозносить мощь и блеск королевской власти. Ведь Ваше Величество

нарисовало нам не какого-нибудь ассирийского или персидского царя, гордого и

недоступного, сверкающего в ослепительном блеске своей славы и величия, но

подлинного Моисея или Давида, пастыря своего народа. У меня никогда не

сотрутся из памяти Ваши подлинно царственные слова, которые Вы, Ваше

Величество, завершая один труднейший процесс, произнесли, повинуясь тому

священному духу, которым Вы наделены для управления народом. Вы сказали:

"Короли правят согласно с законами своих государств точно так же, как Бог

правит в согласии с законами природы; и они так же редко должны пользоваться

своим правом преступать законы, как редко совершает чудеса сам Бог". И тем

не менее из другой книги, написанной Вашим Величеством, -- "О свободной

монархии" ^ всем хорошо известно, что Вашему Величеству не менее знакомы вся

полнота королевской власти, или, как говорят схоласты, крайние выражения

королевских прав, равно как и пределы королевских обязанностей и

королевского долга. Поэтому я ни на минуту не колебался привести эту книгу,

созданную пером Вашего Величества, как блестящий и великолепнейший образец

трактата о частных и специальных обязанностях. И если бы эта книга была

написана каким-нибудь царем тысячу лет тому назад, я, конечно, сказал бы о

ней то же самое, что уже сказал. Я не придаю никакого значения тем избитым

требованиям приличия, которые не позволяют хвалить кого-нибудь в лицо; важно

лишь то, чтобы эти похвалы не были чрезмерны и неуместны и не воздавались

безо всякого на то повода. Ведь очевидно, что Цицерон в своей блестящей речи

в защиту Марцелла занимается главным образом тем, что с исключительным

мастерством рисует картину во славу Цезаря, хотя эта речь произносилась в

присутствии самого Цезаря. Точно так же поступил Плиний Младший ^, произнеся

свой панегирик Траяну.

Но вернемся к нашему изложению. К этому учению о специальных

обязанностях, вытекающих из того или иного призвания или профессии,

примыкает также и другое учение, соотносительное с первым и

противопоставленное ему. Это учение о всякого рода обманах, ухищрениях,

мошенничествах и пороках, сопутствующих им, ведь обман и порок всегда

противопоставляются долгу и добродетели. Конечно, нельзя сказать, чтобы во

всех многочисленных сочинениях и трактатах эта тема вообще обходилась

молчанием, но весьма часто она затрагивается лишь бегло и вскользь. Да и как

это делается? Чаще, подобно киникам и Лукиану, прибегают к сатире, вместо

того чтобы серьезно и глубоко осудить порок. Обычно тратят больше усилий на

то, чтобы зло осмеять многое, даже весьма полезное и разумное, в науке, чем

на то, чтобы отделить и отбросить испорченное и порочное, сохранив все

здоровое и неиспорченное. Соломон прекрасно сказал, что "знание прячется от

насмешника и само идет навстречу усердному человеку" ^. Ведь всякий, кто

относится к науке насмешливо или скептически, без сомнения, сможет легко

найти в ней очень много такого, над чем можно было бы поиздеваться, однако

это вряд ли даст ему какие-то знания. Но серьезное и умное исследование

темы, о которой мы сейчас говорим, в сочетании с непредвзятым и искренним

отношением к предмету должно, как мне кажется, стать одним из самых прочных

оплотов добродетели и честности. Ибо, подобно тому как сказочный василиск

губит человека, если тот первым попадется ему на глаза, и, наоборот,

погибает сам, если человек первым увидит его, так и обманы, мошенничества и

хитрости теряют свою способность причинять вред, если их удастся обнаружить

заранее; если же они сумеют опередить, то только в этом --и нив каком ином

-- случае они порождают для нас опасность. Поэтому нам есть за что

благодарить Макиавелли и других авторов такого же рода, которые открыто и

прямо рассказывают о том, как обычно поступают люди, а не о том, как они

должны поступать. Ведь невозможно соединить в себе знаменитую "мудрость

змия" с "голубиной кротостью", если не познать до самых глубин природу

самого зла. Без этого у добродетели не будет достаточно надежной защиты.

Более того, честный и порядочный человек никогда и никаким образом не сможет

исправить и перевоспитать бесчестных и дурных людей, если сам он прежде не

исследует все тайники и глубины зла. Ведь люди испорченные и нечестные

убеждены в том. что честность и порядочность существуют только из-за

какой-то неопытности и наивности людей и лишь потому, что они верят разным

проповедникам и учителям, а также книгам, моральным наставлениям и всякого

рода ходячим и избитым истинам. Поэтому они, пока не убедятся в том, что их

дурные и порочные представления, извращенные и ошибочные принципы прекрасно

известны не только им самим, но и тем, кто пытается их переубедить и

исправить, отвергают всякую возможность честности и порядочности; как

сказано в замечательном изречении Соломона: "Глупец не поймет слов мудрости,

если ты не скажешь ему того, что уже есть в сердце его" ^. Этот раздел,

посвященный всякого рода обманам и порокам в каждом роде деятельности, мы

отнесем к числу тех, которые должны быть созданы, и будем называть его

"Серьезная сатира", или "Трактат о внутренней природе вещей".

Учение об относительных обязанностях охватывает также и взаимные

обязанности, такие, как обязанности мужа и жены, родителей и детей,

господина и слуги, точно так же законы дружбы и благодарности и существующие

в обществе обязательства членов братств, коллегий, взаимные обязательства

соседей и т. п. Но всегда нужно ясно отдавать себе отчет в том, что все эти

темы рассматриваются здесь не в аспекте гражданского общества как его

составные части (ибо это относится к области политики), а только в той мере,

в какой речь идет о необходимости подготовки и нравственного воспитания

человека для того, чтобы сделать его способным поддерживать и охранять эти

общественные связи.

Учение об общественном благе (точно так же как и об индивидуальном

благе) не только рассматривает благо, как таковое, но оценивает его

сравнительно, а это означает необходимость взвешивать важность исполнения

той или иной обязанности в зависимости от той или иной личности, от той или

иной ситуации, от того, является ли это обязанностью по отношению к частному

лицу или же по отношению к обществу, относится ли эта обязанность к

настоящему или к будущему времени. Это можно видеть на примере сурового и

жестокого наказания, которому подверг Луций Брут своих сыновей; оно вызвало

безмерные похвалы большинства людей, и все же один поэт сказал:

Приговорит, и как те дела ни судили б потомки '°.

То же самое можно увидеть и на примере того пира, на который были

приглашены М. Брут, Г. Кассий и др. Когда там для того, чтобы проверить, как

относятся к заговору против Цезаря, хитро задали вопрос: "Справедливо ли

убить тирана?", гости стали высказывать различные мнения. Одни говорили, что

это вполне справедливо, ибо рабство -- это худшее из зол; другие возражали

против этого, потому что, но их мнению, тирания приносит меньше несчастья,

чем гражданская война; третьи же, подобно сторонникам школы Эпикура,

утверждали, что недостойно мудреца подвергать себя опасности ради глупцов

*'. Однако можно привести множество случаев, когда приходится сравнивать

между собой те или иные обязанности. Особенно часто здесь возникает такой

вопрос: следует ли нарушать требования справедливости ради блага родины или

какого-нибудь другого великого блага в будущем? По этому поводу Ясон

Фессалийский обычно говорил: "Иногда следует поступать несправедливо для

того, чтобы иметь возможность как можно чаще поступать справедливо" ". Но

здесь сразу же можно возразить: "Ты знаешь, кто поступает справедливо в

настоящем, но никто не поручится за будущее". Так пусть же люди стремятся к

тому, что сейчас является справедливым и хорошим, предоставив божественному

провидению заботу о будущем. Но относительно учения об идеале или благе

сказано достаточно.

Глава III

Разделение учения о воспитании души на учение о характерах людей,

аффектах и средствах лечения и исправления душевных недугов. Приложение к

этому же учению о гармонии между благом души и благом тела

Ну а теперь, когда мы уже сказали о том, что является плодом жизни

(понимаемым в философском смысле), остается рассказать о необходимом

воспитании души, без чего первая часть, о которой мы говорили, оказывается

не более как изображением, статуей, хотя и прекрасной с виду, но лишенной

движения и жизни. В пользу этого мнения высказывается и сам Аристотель в

следующих красноречивых словах: "Таким образом, говоря о добродетели,

необходимо показать, что она собой представляет и из чего она рождается.

Ведь было бы почти бесполезно знать природу добродетели, но не знать, какими

путями и способами можно ее достигнуть. Следовательно, нужно стремиться

узнать не только, каков облик добродетели, но и как она дает возможность

овладеть собой, ибо мы хотим и того и другого: и познать вещь, и

распоряжаться ею. А для этого мало одного желания: необходимо знать, из чего

и каким образом она складывается" ^. Как видим, он говорит об этом в

совершенно ясных выражениях и даже повторяет их дважды; однако сам он этому

принципу не следует. В этой связи вспоминается, что Цицерон ставил в немалую

заслугу Катону Младшему то, что тот познал философию не ради словопрений,

как это делает большинство, а для того, чтобы жить по ее принципам *". И

хотя в наше суетное время мало кто заботится о тщательном воспитании и

формировании души и о том, чтобы жить, следуя определенным принципам и

нормам (как говорит Сенека: "Каждый размышляет об отдельных сторонах жизни,

но никто не думает о самой жизни" ^), так что этот раздел может даже

показаться излишним, однако все это ни в коей мере не может побудить нас

оставить эту тему; наоборот, мы хотим заключить следующим афоризмом

Гиппократа: "Если тяжело больной человек не испытывает страданий, то он

болен душевно" ^. И таким людям необходимо лечиться не только для того,

чтобы избавиться от болезни, но и для того, чтобы пробудить в себе вновь

способность чувствовать. Если же кто-нибудь возразит мне, что лечение души

-- это задача священной теологии, то такое возражение будет в высшей степени

справедливым; однако же, что мешает моральной философии пойти на службу к

теологии, став разумной служанкой и верной спутницей ее, готовой выполнить

любое ее желание? Ведь как поется в псалме: "Глаза служанки всегда обращены

на руки госпожи" ", хотя и нет никакого сомнения в том, что не так-то мало

забот и решений остается и на долю самой служанки. Точно так же и этика

должна во всем повиноваться теологии и исполнять ее приказания, но так,

однако, чтобы, оставаясь в своих собственных границах, она могла содержать

немало разумного и полезного.

Я не могу крайне не поражаться тому, что эта часть этики, важное

значение которой очевидно, до сих пор не приведена в цельную научную

систему. Поэтому, как мы это обычно делаем, считая необходимым создать такую

науку, нарисуем здесь ее сжатую схему.

Прежде всего здесь, как и во всем, что имеет отношение к практике, мы

должны отдавать себе отчет в том, что находится в нашей власти, а что нет,

так как в первом случае можно изменить положение, во втором же можно только

приспособиться к нему. Земледелец не имеет никакой власти над природным

характером почвы или над климатом; точно так же врач ничего не может

изменить в естественной конституции больного и во всем разнообразии

привходящих обстоятельств. Но когда мы говорим о воспитании души и о лечении

ее болезней, необходимо принимать во внимание три обстоятельства: различный

характер ее склада, ее аффекты и средства исцеления, точно так же как при

лечении больного тела мы имеем три компонента: комплекцию, или конституцию,

больного, болезнь и лечение. Из этих трех компонентов только последний

находится в нашей власти, первые же два от нас не зависят. Но и то, что не

находится в нашей власти, необходимо подвергнуть не менее тщательному

исследованию, чем исследование предметов, подвластных нам. Глубокое и

тщательное исследование всего этого должно лечь в основу учения о средствах

лечения, давая возможность лучше и более успешно применять их. Ведь платье

не может хорошо сидеть на фигуре, если не снять предварительно мерку с

человека.

Итак, первый раздел учения о воспитании души будет посвящен

рассмотрению различных типов характеров и склонностей. Мы говорим здесь,

однако, не об обычных общих наклонностях к добродетелям и порокам или к

волнениям и аффектам, но о чем-то более глубоком и важном. Конечно, и здесь

иной раз вызывает удивление то, что писатели, занимающиеся проблемами морали

и политики, в большинстве своем пренебрегают этой темой и обходят ее в своих

произведениях, хотя она могла бы пролить весьма яркий свет на обе эти науки.

В астрологии весьма удачно определяют различие характеров и способностей в

зависимости от расположения планет, указывая, что одни предназначены

природой к научной деятельности, другие -- к гражданской, одни -- к военной

карьере, другие -- к политической, одни -- к любовным похождениям, другие --

к занятиям искусствами, а некоторые вообще не имеют определенных

склонностей. Точно так же и у поэтов (эпических, сатирических, трагических,

комических) мы встречаем повсюду изображение характеров, хотя почти всегда

несколько преувеличенное и нарушающее естественное правдоподобие. Более

того, эта тема о различиях в человеческих характерах принадлежит к числу

тех, о которых (хотя и очень редко) в повседневных разговорах людей можно

услышать более разумные вещи, чем в самих книгах. Но самый лучший материал

для такого исследования следует искать у наиболее серьезных историков, и не

только в похвальных речах, произносимых обычно на похоронах какого-нибудь

знаменитого лица, но прежде всего в самой истории, в изображении этой

личности всякий раз, как она, если можно так выразиться, выходит на сцену.

Такого рода изображение исторической личности в ходе событий, в которых она

участвует, дает, как мне кажется, более верное представление о характере

человека, чем та оценка, которую мы встречаем в панегириках. Именно так

показывает Тит Ливий Сципиона Африканского и Катона Старшего, Тацит --

Тиберия, Клавдия и Нерона, Геродиан -- Септимия Севера, Филипп де Коммин --

французского короля Людовика XI, Франческо Гвиччардини -- Фердинанда

Испанского, императора Максимилиана, пап Льва и Клемента. Ведь эти писатели,

постоянно следуя за избранными ими лицами, почти никогда не упоминают о

совершенных ими деяниях без того, чтобы не вставить что-то касающееся

особенностей их характера. Кроме исторических сочинений интересные

наблюдения над характерами кардиналов дают нам протоколы конклавов по

избранию пап, которые нам удалось прочитать, а также письма послов,

рассказывающие о советниках правителей. Короче говоря, все перечисленное

здесь должно послужить материалом для серьезного и всестороннего сочинения.

Однако же мы вовсе не хотим, чтобы в этике все эти характеристики

воспринимались как цельные образы людей (как это имеет место в поэтических и

исторических сочинениях и в повседневных разговорах); скорее это должны быть

какие-то более простые элементы и отдельные черты характеров, смешение и

соединение которых образуют те или иные образы. Нужно установить, сколько

существует таких элементов и черт, что они собой представляют и какие

взаимные сочетания допускают; следует проделать своего рода искусное и

точное рассечение характеров и общего психического склада людей для того,

чтобы вскрыть тайну индивидуальных способностей и склонностей каждого

человека и на основании этого знания находить более правильные пути для

врачевания души.

Далее, этот трактат не должен включать лишь те черты характеров,

которые создаются самой природой, но в него должны войти и те, которые

являются результатом воздействия иных факторов, таких, как пол, возраст,

родина, здоровье, внешность и т. п., а кроме того те, которые формируются

общественным положением, например характерные черты правителей, знатных и

незнатных людей, богатых и бедных, государственных деятелей и частных лиц,

счастливых, несчастных и т. п. Ведь Плавту, например, кажется чудом, если

старик оказывается добрым: "Он добр, как юноша" ^. А святой Павел, призывая

к строгому обращению с критянами ("Осуди их резко..."), осуждает сам дух

этого народа, пользуясь словами поэта: "Критяне -- всегда лживые, скверные

твари, ленивое брюхо" ^. Саллюстий отмечает в характере царей ту

особенность, что они весьма часто выражают противоречивые желания: "Желания

царей в большинстве случаев как пылки, так и непостоянны и часто

противоречат одно другому" ^. Тацит замечает, что почести и власть чаще

всего меняют характеры людей в худшую, а не в лучшую сторону: "Один только

Веспасиан изменился к лучшему" ^'. Пиндар обращает внимание на то, что

внезапное счастье и удача в большинстве случаев делают людей слабыми и

нестойкими: "Есть такие люди, которые не могут вынести большого счастья" ^.

В одном из псалмов говорится, что легче соблюсти меру и быть сдержанным в

обычных обстоятельствах, чем тогда, когда тебе выпадает счастье: "Если

достается вам богатство, не отдавайте ему сердца" ^. Я не отрицаю, что у

Аристотеля в "Риторике" сделано вскользь несколько аналогичных наблюдений,

точно так же как и в некоторых сочинениях других авторов, но никогда еще до

сих пор все эти наблюдения не включались целиком в состав моральной

философии, к которой они главным образом и относятся, точно так же как к

науке о земледелии относится исследование о различиях почв или к медицине --

исследование о различных типах конституции тела. В конце концов это

необходимо сделать хотя бы теперь, если только мы не хотим подражать

шарлатанству знахарей, которые лечат всех больных одним и тем же лекарством,

не считаясь с особенностями конституции каждого.

За учением об особенностях характера следует учение об аффектах и

волнениях, являющихся, как уже было сказано, своего рода болезнями души. В

свое время древние политические деятели обычно говорили о демократии, что

народ там подобен самому морю, ораторы же -- ветрам, ибо как море само по

себе было бы всегда тихим и спокойным, если бы его не волновали ветры и не

поднимали бы на нем бури, так и народ сам по себе был бы всегда мирным и

послушным, если бы его не подстрекали к волнениям злонамеренные ораторы ^.

Аналогичным образом можно с полным основанием утверждать, что человеческий

ум по своей природе был бы спокоен и последователен, если бы аффекты,

подобно ветрам, не приводили его в волнение и смятение. И здесь снова

приходится удивляться тому, что Аристотель, написавший столько книг по

этике, не рассматривает в них аффекты как основной элемент этики; в то же

время он находит для них место в "Риторике", где они должны рассматриваться

лишь во вторую очередь (лишь в той мере, в какой они могут быть вызваны

ораторской речью). Следует, однако, признать, что он в этой книге дает

блестящий и тонкий анализ этих аффектов, насколько, разумеется, это возможно

в столь сжатом изложении. Но его рассуждения о наслаждении и страдании ни в

коей мере не удовлетворяют требованиям предполагаемого нами трактата, точно

так же как нельзя было бы сказать о человеке, пишущем о свете и о субстанции

света, что он написал о природе каждого отдельного цвета, ибо наслаждение и

страдание находятся в таком же отношении к отдельным аффектам, в каком свет

находится к отдельным цветам. Тщательнее других разрабатывали эту тему

стоики (насколько, конечно, об этом можно судить по сохранившимся

произведениям), однако они стремились прежде всего к возможно большей

тонкости дефиниций, а не к тому, чтобы дать обширное и исчерпывающее

изложение вопроса. Впрочем, мне известны еще несколько довольно изящных

книжечек, посвященных некоторым из аффектов, например о гневе, о ложном

стыде, и еще кое-какие весьма немногочисленные сочинения. Но если уж

говорить правду, то подлинные знатоки этой науки -- это поэты и историки.

Ведь именно они дали глубокий анализ и показали, как следует возбуждать и

зажигать страсти; как следует их успокаивать и усыплять; как опять-таки

сдерживать их и обуздывать, не давая им возможности прийти в действие; каким

образом те же самые страсти, хотя и подавленные и скрытые, тем не менее

выдают себя; какие действия они производят; как чередуются между собой, как

переплетаются друг с другом; как сталкиваются, борются между собой, и

бесчисленное множество других вопросов. Среди них особенно важное значение

имеет и в этической, и в гражданской областях вопрос о том, каким образом

одно чувство управляет другим чувством и как с помощью одного чувства можно

подчинять другое. Здесь может послужить примером практика охотников и

птицеловов, которые прибегают к помощи одних животных для поимки других,

одних птиц -- для поимки других и, пожалуй, без их помощи своими

собственными силами человек бы не смог так легко сделать это. Скажем больше,

в сущности именно на этом принципе основывается всем известная и широко

применяемая в любой гражданской области практика наказания и поощрения, на

которой держится всякая государственность, ибо два господствующих чувства --

страх и надежда -- сдерживают и подавляют все остальные вредные аффекты. И

если в практике управления государством нередко одна партия сдерживает

другую, заставляя исполнять свои обязанности по отношению к нему, то

подобное же происходит и при управлении внутренними движениями души.

Теперь мы, наконец, подошли к тому, что находится в нашей власти, к

тому, что воздействует на душу, волю и стремление, возбуждая их и направляя

в любую сторону, и поэтому имеет огромное значение для изменения и переделки

характеров, В этой области от философов требуется тщательное и настойчивое

исследование той силы влияния, которой обладают привычки, упражнение,

навыки, воспитание, подражание, соперничество, постоянное общение, дружба,

похвала, упрек, уговоры, молва, законы, книги, занятия и пр. Ведь именно эти

факторы являются господствующими в области морали, именно они воздействуют

на душу и определяют ее состояние, именно из этих ингредиентов составляются,

если можно так выразиться, лекарства, предназначенные для поддержания и

восстановления душевного здоровья, насколько это вообще доступно

человеческим средствам. Из числа всех этих факторов мы выберем один или два

и остановимся на них несколько подробнее, чтобы это послужило примером для

анализа остальных. Итак, скажем несколько слов о привычке и навыке

(habitus).

Известное мнение Аристотеля, согласно которому привычка не обладает

никакой силой по отношению к действиям естественного порядка,

свидетельствует, как мне кажется, об узости и несерьезности его взгляда. В

качестве примера он предлагает камень, бросаемый вверх, говоря при этом,

что, "если бросать его тысячу раз, он не приобретет от этого способности

подниматься самостоятельно", более того, "если мы будем довольно часто

что-то видеть или слышать, наши зрение или слух ничуть не сделаются от этого

лучше" ^. Хотя это положение и имеет силу в некоторых случаях, там, где

природе принадлежит безусловно решающий голос (сейчас у нас нет времени

говорить о причинах этого), однако там, где природа, не испытывая стеснения,

допускает напряжение и ослабление, все происходит совершенно иначе.

Например, можно видеть, как тесноватая перчатка, после того как ее несколько

раз наденут на руку, растягивается; палка, постепенно сгибаемая в

направлении, противоположном ее естественному изгибу, остается в этом новом

положении; голос благодаря упражнению становится сильнее и звучнее; привычка

дает возможность переносить жар и холод, и множество других примеров в том

же роде. Впрочем, два последние примера ближе к существу дела, чем те,

которые приводятся самим Аристотелем. Однако, как бы там ни было, чем более

правильным является утверждение, что и добродетели, и пороки представляют

собой навыки, тем настойчивее должен был он стремиться к установлению

определенных правил, следуя которым можно было бы приобрести такого рода

привычку или освободиться от нее. Ведь можно дать множество полезных советов

о разумном воспитании как души, так и тела. Некоторые из них мы рассмотрим

здесь.

Первый состоит в том, чтобы мы с самого начала избегали задач, которые



были бы слишком трудны или, наоборот, слишком незначительны по сравнению с

тем, чего требует дело. Ведь слишком тяжелый груз может в человеке средних

способностей убить всякую надежду на успех, так что у него опустятся руки, у

человека же самоуверенного -- разбудить огромное самомнение и убеждение в

безграничности собственных сил, что неизбежно ведет за собой небрежность. Но

и в том и в другом случае опыт не оправдает ожиданий, а это всегда вызывает

смятение и упадок духа. Ну а если задача слишком легка, это приведет к

значительной задержке в продвижении вперед.

Второй совет требует, развивая какую-то способность с целью приобрести

в ней навык, обращать прежде всего внимание на два момента, а именно: когда

душа лучше всего расположена к предполагаемому делу и когда -- хуже всего.

Первый необходим для того, чтобы возможно дальше продвинуться по избранному

пути, второй -- для того, чтобы, собрав все силы души, уничтожить преграды и

препятствия, встречающиеся на нем, и в результате легко и спокойно будет

найден средний путь.

Третий совет, о котором мимоходом упоминает Аристотель, -- это "всеми

силами (исключая, однако, недостойные приемы) стремиться в сторону,

противоположную той, к которой нас сильнее всего влечет природа" ^, подобно

тому как мы гребем против течения или сгибаем в противоположную сторону

кривую палку, чтобы ее выпрямить.

Четвертый совет вытекает из одной удивительно верной аксиомы: "Мы с

большим удовольствием и успехом стремимся к тому, что вовсе не является

нашей основной задачей и нашим главным занятием, поскольку наша душа от

природы чуть ли не с ненавистью воспринимает жестокую власть необходимости и

насилия". Есть и много других полезных наставлений, которые могли бы помочь

управлять привычкой. Ведь привычка, если ее развивать разумно и умело,

действительно становится (как обычно говорят) "второй натурой"; если же

управлять ею неумело и полагаться лишь на случай, то она превратится в

какую-то обезьяну природы, неспособную что-либо правильно воспроизвести и

изображающую все только в уродливом и искаженном виде.

Точно так же если бы мы захотели сказать несколько слов о значении книг

и учения и влиянии их на нравы, то разве мало существует плодотворных

советов и наставлений, относящихся к этой теме? Разве один из отцов церкви с

величайшим негодованием не называл поэзию "вином демонов" ^, поскольку она

действительно порождает множество искушений, страстей и ложных

представлений? Разве Аристотель не высказал очень мудрую и достойную самого

серьезного отношения мысль о том, что "юноши не способны еще усвоить

моральную философию" ^, ибо в них еще не охладел ныл юных волнений и страсти

но успокоились под влиянием времени и жизненного опыта? И если говорить

правду, то разве не потому великолепнейшие книги и проповеди древних

писателей, которые весьма убедительно призывают людей к добродетели,

показывая воочию все ее величие и осмеивая ходячие мнения, старающиеся,

подобно пара-ситам в комедии, унизить ее, оказываются столь малоэффективными

и так мало помогают утверждению нравственности и исправлению нравов, что их

обычно читают отнюдь не умудренные годами люди, а лишь дети и незрелые

юноши? Разве не верно то, что молодые люди еще значительно менее, чем к

этике, подготовлены к изучению политики, если они вполне не проникнутся

религией и учением о нравственности и об обязанностях, потому что в

противном случае они могут под влиянием искаженных и неправильных

представлений прийти к убеждению, что вообще не существует подлинных и

надежных моральных критериев, но все измеряется лишь степенью полезности и

удачи? Как говорит поэт:

...зовется доблестью разбой удачный... ^

-- и в другом месте:

Этот несет в наказание крест, а другой -- диадему *".

Впрочем, поэты предпочитают здесь форму сатиры, с негодованием

обрушиваясь на эти пороки. Но некоторые книги о политике вполне серьезно и

положительно излагают эту тему. Так, Макиавелли пишет, что "если бы Цезарь

оказался побежденным, то он стал бы еще более одиозной фигурой, чем

Катилина" ^, как будто, кроме одной удачи, не существует никакого различия

между какой-то кровавой и сладострастной фурией и человеком возвышенной

души, самым удивительным среди людей (если бы у него только не было такого

честолюбия). Мы видим на этом примере, как необходимо людям всеми силами

стараться познать науку благочестия и нравственности, прежде чем они

приступят к политике, тем более что люди, воспитанные во дворцах и с детских

лет готовящиеся к государственной деятельности, почти никогда не приобретают

подлинной и глубокой нравственной порядочности; и насколько было бы хуже,

если бы к этому присоединились еще и книжные наставления! Более того, разве

не следует также относиться с осторожностью и к самим моральным поучениям и

образцам, по крайней мере к некоторым из них, ибо они иной раз способны

сделать человека упрямым, заносчивым и замкнутым? Ведь говорит же Цицерон о

Катоне: "Знайте, что все те поистине божественные и выдающиеся достоинства,

которые вы видите в нем, -- это то, что принадлежит ему от природы, те же

недостатки, которые мы порой в нем находим, не созданы природой, а воспитаны

учителями" ^. Существует и множество других аксиом, касающихся того

действия, которое производят на человеческую душу учение и книги. И поистине

справедливы слова поэта: "Учение переходит в нравы" ^, что в равной мере

приходится сказать и о других факторах, таких, как общение с людьми,

репутация, законы и т. п., которые мы перечислили выше.

Впрочем, существует определенный метод воспитания души, который, как

мне кажется, более тщательно разработан, чем остальные. Этот метод опирается

на такое основание: "Душа каждого человека в определенные моменты находится

в состоянии большего совершенства, в другие же моменты -- в состоянии

меньшего". Поэтому основная цель и задача этого метода состоит в том, чтобы

поддерживать наиболее благоприятные моменты, а неблагоприятные, если можно

так выразиться, совершенно вычеркивать из календаря. Есть два способа

закрепить благоприятные моменты душевного состояния: обеты или по крайней

мере очень твердые решения души, с одной стороны, и, с другой -- наблюдение

и упражнения, которые, впрочем, имеют значение не столько сами по себе,

сколько потому, что они постоянно удерживают душу в повиновении и готовности

к исполнению долга. Отрицательные моменты могут быть уничтожены также двумя

способами: тем или иным искуплением и исправлением прошлого либо избранием

нового жизненного пути и началом жизни как бы заново. Но эта часть, как мне

кажется, уже относится к религии; и это неудивительно, так как истинная и

настоящая моральная философия, как уже было сказано, является всего лишь

служанкой теологии.

Таким образом, мы завершим рассмотрение этой части учения о воспитании

души указанием на то средство, которое, будучи самым экономным и общим из

всех, в то же время оказывается и наиболее ценным и эффективным для

формирования в душе способности восприятия добродетели и развития в ней

состояния, очень близкого к состоянию совершенства. Это средство состоит в

том, что мы избираем и ставим перед собой правильные и согласующиеся с

добродетелью цели нашей жизни и наших действий, причем эти цели должны быть

все же хоть в какой-то мере достижимыми для нас, Ведь если предположить две

вещи, а именно, что цели наших действий хороши и высоконравственны, а

решимость души достичь их и претворить в жизнь прочна и неизменна, то из

этого следует, что душа сразу же принимает и формирует в себе одновременно

все добродетели. Именно в этом проявляется деятельность самой природы, тогда

как остальные действия, о которых мы уже говорили, кажутся нам лишь делом

рук человека. Ведь когда скульптор лепит или вырубает из камня какую-то

статую, он создает каждый раз только ту ее часть, которой в данный момент он

занят, а не все остальные (например, пока он создает лицо, остальная часть

тела остается необработанным, бесформенным камнем, до тех пор пока рука

скульптора не коснется и ее); напротив, природа, создавая цветок или живое

существо, порождает и формирует одновременно зачатки всех частей организма.

Подобным же образом когда мы имеем дело с благоприобретенными добродетелями,

существующими как результат какого-то навыка или тренировки, то, стремясь,

например, развить в себе воздержанность, мы ослабляем усилия в развитии

храбрости и остальных добродетелей; когда же мы целиком посвящаем себя

достижению справедливых и высоконравственных целей, то, какой бы добродетели

ни потребовали от нашей души эти цели, всегда можно заметить, что мы уже

обладаем определенной склонностью, предрасположением и известными

способностями к приобретению и проявлению этой добродетели. И это, пожалуй,

именно то состояние души, которое так великолепно описывает Аристотель,

рассматривая его не как добродетель, а как некое проявление божественной

природы. Вот его собственные слова: "Дикости естественно противопоставить ту

героическую или божественную добродетель, которая стоит выше человеческой",

и несколько ниже: "Ибо для зверя не существует ни порока, ни добродетели,

точно так же как и для бога. Но если последнее состояние есть нечто высшее,

чем добродетель, первое представляет собой лишь нечто отличное от порока" ^.

Правда, Плиний Младший со свойственной языческому панегиристу неумеренностью

изображает добродетель Траяна не как подражание, а как образец божественной

добродетели, говоря, что "людям нужно просить богов только о том, чтобы они

были бы для смертных такими же добрыми и благосклонными владыками, как

Траян"^. Однако в этих словах слышится нечестивая, безбожная и высокомерная

заносчивость язычников, которые придавали большее значение каким-то теням,

чем самой сущности. Неистинная религия и святая христианская вера стремятся

к самому существу вещей, внушая душам христианскую любовь, которую в высшей

степени правильно называют "узами совершенства" (vinculum perfectionis) ^,

так как она соединяет и связывает воедино все добродетели. Удивительно

изящно сказано у Менандра о чувственной любви, которая является лишь

искаженным подражанием любви божественной: "Любовь для человеческой жизни --

лучший учитель, чем неуклюжий софист" ^. Он говорит этими словами, что

любовь лучше воспитывает достойные нравы, чем учитель и софист, которого он

называет "невежественным". Действительно, всеми своими многотрудными

правилами и наставлениями он не смог бы так умело и свободно, как это делает

любовь, научить человека и ценить самого себя, и прекрасно вести себя в

любом положении. Так, вне всякого сомнения, если чья-то душа пылает жаром

истинной христианской любви, ей удается достичь большего совершенства, чем с

помощью всех средств этической науки, которая в данном случае по сравнению с

христианской любовью, конечно же, оказывается в положении этого софиста.

Более того, подобно тому как прочие аффекты, по верному наблюдению

Ксенофонта, хотя и возвышают душу, однако в то же время вносят в нее своими

порывами и излишествами волнение и дисгармонию, и только одна любовь

одновременно возвышает ее и успокаивает ^, так и все остальные человеческие

дарования, вызывающие наше восхищение, хотя и возвышают и возвеличивают нашу

природу, тем не менее не свободны от излишеств, и только одна христианская

любовь никогда не может быть чрезмерной. Ангелы, желая обладать могуществом,

равным божественному, совершили грех и пали. "Вознесусь и буду подобен

всевышнему" ^. Человек, посягнувший на знание, равное божественной мудрости,

совершил грех и пал. "И вы, как боги, познаете добро и зло" ™. Но ни ангел,

ни человек никогда не совершали и не совершат греха, стремясь уподобиться

Богу в благости и любви. Наоборот, нас даже призывают к такому именно

подражанию: "Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас,

благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. Да

будете сынами отца вашего небесного. ибо он повелевает солнцу своему

восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных"

"^. Да и по отношению к самому первоисточнику божественной природы языческая

религия употребляет слова "благий, великий" (optimus, maximus), Священное же

писание заявляет: "Милосердие его превыше всех деяний его" ".

Итак, мы закончили рассмотрение той части этики, которая посвящена

Георгикам души. Если кто-нибудь при взгляде на перечисленные нами части

этого учения решит, что вся наша работа состоит только в том, что мы свели в

цельную науку или учение то, что было пропущено другими писателями как

общеизвестное, банальное и само по себе достаточно очевидное и ясное, пусть

думает, как хочет. Но пусть он все же помнит то, о чем мы предупредили с

самого начала: мы видим цель свою не в приукрашивании вещей, а в выявлении в

них полезного и истинного. Пусть также он припомнит и созданный древними

аллегорический образ двойных ворот сновидения:

Снов суть двоякие двери: одни, говорят, роговые --

Оными легкий дается исход для теней правдивых;

Блещут другие, из белой сделаны кости слоновой,

Лживые к небу чрез них посылаются Майами грезы ".

Конечно, поистине великолепны ворота из слоновой кости, однако

правдивые сновидения выходят через роговые ворота.

В качестве дополнения к этике можно было бы привести то соображение,

что существует определенное соотношение и известное сходство между благом

души и благом тела. Ведь подобно тому как мы сказали, что телесное благо

складывается из здоровья, красоты, силы и наслаждения, так и душевное благо,

рассматриваемое с точки зрения этики, по-видимому, стремится к тому же, т.

е. оно хочет сделать душу здоровой и недоступной волнениям, прекрасной и

украшенной истинной нравственностью, мужественной и способной встретить и

вынести все испытания жизни, наконец, не тупой и глупой, а способной

испытывать живое чувство наслаждения и благородной радости. Однако все эти

качества и тела, и души очень редко встречаются вместе. Ведь часто можно

увидеть немало людей, отличающихся могучим умом и силой духа, которых тем не

менее обуревают страсти и характер которых едва ли отличается хоть каким-то

изяществом и обаянием. Можно встретить и других, которые в изобилии наделены

и изяществом, и обаянием, но которым не хватает ни душевной честности, для

того чтобы они захотели, ни душевных сил, для того чтобы они смогли

поступать согласно принципам нравственности, Третьи обладают душой честной и

свободной от всех пороков и слабостей, однако не могут ни снискать славы

себе самим, ни быть полезными государству. Есть и такие, которые, может

быть, даже обладают всеми тремя перечисленными выше достоинствами, но в силу

какой-то стоической суровости и бесчувственности, будучи способными на

добродетельные поступки, сами не умеют наслаждаться и радоваться. Так что

если и случается, что иной раз два или три из этих четырех качеств

соединятся в одном человеке, то уж совсем редко, как мы уже сказали, могут

соединиться все четыре. Итак, мы полностью рассмотрели эту основную часть

философии человека, которая рассматривает человека как состоящего из тела и

души, но взятого отдельно, вне его связей с обществом.
" * КНИГА ВОСЬМАЯ * "
"Глава I"

Разделение гражданских наук на учение о взаимном обхождении, учение о

деловых отношениях и учение о правлении, или о государстве

Существует, великий государь, старинный рассказ о том, как однажды

собралось множество философов в присутствии посла чужеземного царя и каждый

всеми силами старался показать свою ученость и мудрость, чтобы послу было

что рассказать царю об удивительной мудрости греков. Но один из них молчал и

ничего не говорил, так что посол, обратившись к нему, сказал: "А что,

по-твоему, я должен сообщить царю?" -- И тот ответил: "Скажи своему царю,

что ты встретил среди греков одного, который умеет молчать" '. Впрочем, я и

сам забыл включить в наш обзор наук науку молчания, которой, однако

(поскольку она в большинстве случаев еще не создана), я буду учить

собственным примером. Ведь поскольку сам порядок изложения привел меня

наконец к необходимости говорить ниже о науке управления, поскольку я

посвящаю свой трактат такому великому государю, который является подлинным

мастером в этом искусстве, с младенческих лет познавшим его секреты, и

поскольку я не могу забыть, какое место я занимал подле Вашего Величества, я

счел более разумным и естественным доказать знакомство с этой наукой скорее

своим молчанием перед Вашим Величеством, чем изложением ее. Ведь говорит же

Цицерон о том, что в молчании заключено не только искусство, но и своего

рода красноречие. Так, упомянув в одном из писем к Аттику о нескольких своих

беседах с каким-то человеком, он, пересказывая их содержание, пишет: "И

здесь я заимствовал кое-что из твоего красноречия и замолчал" ^ А Пиндар.

который так любил неожиданно поражать человеческое воображение, как

волшебным жезлом, какой-нибудь удивительной мыслью, бросил как-то такую

фразу: "Иногда несказанное поражает сильнее, чем сказанное" ^.Поэтому я

решил хранить здесь молчание или (что ближе всего к молчанию) быть возможно

более кратким. Но прежде чем перейти к искусству правления, нужно

предварительно сказать довольно многое о других разделах гражданской науки.

Гражданская наука имеет дело с предметом в высшей степени широким и

неопределенным и потому с очень большим трудом может быть сведена к

аксиомам. Однако кое-что может помочь в преодолении этой трудности.

Во-первых, подобно тому как Катон Старший имел обыкновение говорить о

римлянах, что "они подобны овцам, стадо которых гнать гораздо легче, чем

одну овцу, поскольку, если удастся хотя бы несколько овец из стада направить

по нужной дороге, остальные сами пойдут за ними" ", так и задачи этики, по

крайней мере в этом отношении, оказываются несколько более сложными, чем

задачи политики. Во-вторых, этика ставит своей целью пропитать и наполнить

душу внутренней порядочностью, тогда как гражданская наука не требует

ничего, кроме внешней порядочности, которой для общества вполне достаточно.

Поэтому нередко случается так, что и при хорошем правлении времена могут

быть тяжелыми; ведь и в Священном писании, когда рассказывается о добрых и

благочестивых царях, не раз встречается выражение: "Но народ еще не обратил

сердца своего к Господу Богу отцов своих". Таким образом, и в этом отношении

задачи этики тяжелее. В-третьих, особенностью государств является то, что

они, подобно громоздким машинам, приходят в движение довольно медленно и

после больших усилий, но зато не так быстро и приходят в упадок. И как в

Египте семь урожайных лет помогли пережить семь неурожайных, так и в

государствах хорошая организация правления в предшествующие годы

способствует тому, что ошибки последующих лет не сразу оказываются

гибельными. Убеждения же и нравы отдельных людей обычно меняются значительно

быстрее. И это в свою очередь также осложняет задачи этики и облегчает

задачи политики.

Гражданская наука делится на три части в соответствии с тремя

важнейшими функциями общества, а именно: на учение о взаимном обхождении,

учение о деловых отношениях и учение о правлении, или о государстве. Ведь

существует три основных блага, которых люди ждут для себя от гражданского

общества: избавление от одиночества, помощь в делах и защита от

несправедливых. И эти три вида мудрости совершенно различны по своей природе

и весьма часто отделены друг от друга: мудрость общения, мудрость в делах,

мудрость правления.

Действительно, что касается обхождения, то оно не должно быть ни

аффектированным, ни тем более небрежным, так как умение вести себя

свидетельствует об известном нравственном достоинстве и оказывает большую

помощь в удачном осуществлении как частных, так и общественных дел. Ведь как

для оратора важна манера поведения (хотя она и является в какой-то мере

чисто внешним качеством) настолько, что ей отдают предпочтение даже перед

другими сторонами его искусства, которые представляются более важными и

существенными, точно так же и для гражданина обхождение и манера поведения

(даже если речь идет о внешней стороне дела) играют если не основную, то по

крайней мере, очень важную роль. Действительно, сколь важное значение имеет

само лицо и его выражение! Правильно говорит поэт:

И выраженьем лица слов своих не отрицай ^

Ведь иной человек сможет выражением лица ослабить впечатление от своей

речи или вовсе погубить ее. Более того, если верить Цицерону, то выражением

лица можно повредить не только словам, но и делам. Так, советуя брату быть

как можно любезнее с жителями провинции, он говорит, что любезность состоит

не столько в том, чтобы быть доступным для всех, но прежде всего в том,

чтобы встречать посетителей с ласковым и приветливым выражением лица: "Нет

никакого смысла держать дверь открытой, если лицо заперто наглухо" ^ Мы

знаем также, что Аттик перед первой встречей Цицерона с Цезарем, уже в самый

разгар гражданской войны, подробно и серьезно давал Цицерону в своем письме

советы о том, как придать лицу и жестам выражение достоинства и солидности

". И если столь большое значение имеет одно только выражение лица, то

насколько же важнее дружеская беседа и все, что относится к взаимному

обхождению. Но конечно же, наиболее полно и концентрированно выражаются

воспитанность и нравственная культура человека в том, чтобы мерить

одинаковой мерой и равно ценить как собственное, так и чужое достоинство,

что очень хорошо выразил Тит Ливий (хотя и в несколько иной связи), говоря о

собственном характере: "Я не хочу показаться высокомерным или

подобострастным, ибо первый забывает о чужой свободе, второй -- о

собственной" *. С другой стороны, если мы будем уделять слишком большое

внимание вежливости и внешнему изяществу поведения, то они выродятся в

какую-то уродливую и фальшивую манерность. "Что может быть безобразнее, чем

устраивать из жизни театральное представление?" Но если даже дело не дойдет

до этих крайних и неприглядных форм, все равно на подобного рода пустяки

будет потрачено слишком много времени и душа будет занята заботами об этих

вещах больше, чем следует. И подобно тому как в университетах преподаватели

обычно предостерегают студентов, слишком увлекающихся встречами и беседами

со сверстниками: "Друзья -- похитители времени", так и это постоянное

внимание и забота ума о соблюдении правил обхождения, без сомнения, крадут

немало времени у более серьезных и важных размышлений. К тому же те, кто

отличается особенной утонченностью своих манер и своей речи и кажется чуть

ли не рожденным только для этого, обычно вполне удовлетворяются одним этим

качеством и почти никогда не стремятся к достоинствам более серьезным и

более возвышенным; и, наоборот, те, кто сознает за собой тот или иной

недостаток в этой области, стремятся утвердить свое достоинство, завоевать

уважение к себе; а когда существует уже добрая слава о человеке, тогда почти

всякое действие его выглядит достойным; когда же уважения нет, тогда и

приходится прибегать к помощи изысканных манер, учтивости и светскому

обхождению. Далее, едва ли можно найти более серьезное и чаще встречающееся

препятствие для деловой практики, чем не в меру внимательное и скрупулезное

соблюдение всех правил такого рода внешней благопристойности и вытекающий из

этого другой недостаток -- томительный выбор времени и удобного случая.

Великолепно сказал Соломон: "Кто оглядывается на ветер, тот не сеет, кто

оглядывается на облака -- не жнет" ^ Ибо мы должны сами создавать

благоприятные обстоятельства, а не ждать их. Словом, вся эта светская манера

обращения представляет собой своего рода одежду души и должна поэтому

обладать всеми качествами одежды. Во-первых, она должна быть такой, какую

носят все; во-вторых, она не должна быть слишком изысканной и дорогой;

в-третьих, она должна быть скроена так, чтобы как можно лучше показать все

достоинства, которыми обладает дута, и, наоборот, замаскировать и скрыть те

недостатки, которые в ней могут быть; наконец, и прежде всего она не должна

быть слишком тесной, чтобы душа могла чувствовать себя свободно и чтобы

одежда не сдерживала и не мешала ее действиям. Но эта часть гражданской

науки, посвященная взаимному обхождению, весьма удачно изложена рядом

писателей и ни в коем случае не должна рассматриваться как нуждающаяся в

дополнительном исследовании.

Глава II

Разделение учения о деловых отношениях на учение "об известных случаях"

и учение о жизненной карьере. Пример учения "об известных случаях",

заимствованных из нескольких притч Соломона. Наставления, относящиеся к

искусству делать карьеру

Учение о деловых отношениях мы разделим на учение "об известных

случаях" и учение о жизненной карьере, из которых первое охватывает собой

все многообразие дел и выполняет роль своего рода секретаря повседневной

жизни, второе включает в себя только то, что касается личных успехов каждого

человека и для каждого может служить чем-то вроде личной записной книжки или

реестром его частных дел. Но прежде чем мы перейдем к рассмотрению отдельных

разделов науки о деловых отношениях, мы скажем несколько слов об этом учении

в целом. До сих пор еще никто не рассматривал науку о деловых отношениях

так, как этого требует важность самого вопроса, что, несомненно, сильно

повредило как самой науке, так и ученым в глазах общественного мнения.

Именно здесь таится корень пренебрежительного отношения к образованным

людям, выразившегося в убеждении, что ученость и мудрость в практических

делах очень редко совпадают. Действительно, если посмотреть внимательнее,

можно заметить, что из тех трех видов мудрости, которые, как мы только что

сказали, касаются гражданской жизни, мудрость обхождения с людьми по

существу находится в глубоком пренебрежении у ученых, считающих ее чем-то

рабски низким, да к тому же и прямо мешающим философским размышлениям. Что

же касается мудрости управления государством, то ученые, оказываясь у

кормила власти, правда, неплохо справлялись со своими обязанностями, но лишь

очень немногие из них достигали высоких должностей, О мудрости же в области

деловых отношений (о которой мы и говорим в данный момент), теснейшим

образом связанной со всей человеческой жизнью, вообще не существует ни одной

книги, если не считать нескольких общих наставлений, которые едва ли могут

составить одну или две тощих книжонки и ни в коей мере не соответствуют ни

значению, ни объему данного предмета. А если бы существовали хоть

какие-нибудь серьезные книги по этому вопросу, подобно тому как они

существуют в других областях, то я ни на минуту не сомневался бы, что в этом

случае образованные люди, овладев некоторыми практическими навыками, далеко

превзошли бы людей необразованных, несмотря на всю их долголетнюю практику,

и, как говорят, значительно успешнее поражали бы их их собственным оружием.

И у нас нет никаких оснований бояться, что удивительное разнообразие

материала этой науки не даст никакой возможности сформулировать точные

правила; наоборот, этот материал намного меньше того, с которым мы

сталкиваемся в науке об управлении государством, а между тем, как нам

известно, эта последняя отлично разработана. Создается впечатление, что у

римлян в их лучшие времена существовали даже люди, специально занимавшиеся

обучением такого рода мудрости. Так, Цицерон свидетельствует, что незадолго

до его времени существовал обычай, по которому самые знаменитые своей

мудростью и житейским опытом сенаторы (такие, как Корунканий, Курий, Лелий и

др.) в определенные часы приходили на форум, где любой гражданин мог

спросить у них совета не только по юридическим вопросам, но и по своим

житейским делам, например, как выдать дочь замуж, как воспитывать сына, о

покупке имения, о заключении контракта, о том, как вести обвинение или

защиту и т. д., т. е. о любом деле, которое может возникнуть в повседневной

жизни '°. Отсюда ясно, что существует определенная наука давать совет в

частных делах, основанная на всестороннем знании и опыте общественной жизни.

И хотя это знание применяется к частным случаям, само оно является

результатом общего изучения аналогичных случаев. Так, мы видим, что в книге

"О достижении консульского звания", которую Квинт Цицерон написал для своего

брата (а насколько я помню, это единственный дошедший от древних трактат,

посвященный какому-то частному деловому вопросу), несмотря на то, что ее

главной целью является дать совет по конкретному вопросу, относящемуся к той

эпохе, содержится тем не менее множество политических аксиом, имеющих не

только преходящее, временное значение, но и дающих некоторые неизменные

положения относительно народных выборов. Однако среди всех произведений

этого рода нельзя найти ни одного, которое хотя бы в чем-то могло сравниться

с афоризмами царя Соломона, о котором Священное писание говорит: "Разум его

был подобен песку морскому" ". Ведь подобно тому как морской песок рассыпан

по всем берегам земли, так и мудрость его охватила все дела, человеческие и

божественные. И в этих афоризмах помимо истин чисто теологического характера

мы, безусловно, найдем немало в высшей степени ценных советов и наставлений

в практической области, вытекающих из сокровенных глубин мудрости и широким

потоком разливающихся по всему бескрайнему разнообразию жизни. А так как

учение об известных случаях (которое является частью учения о деловых

отношениях) мы относим к числу нуждающихся в развитии, то по установленному

нами порядку мы несколько задержимся на этой теме и приведем пример

разработки этой науки на материале афоризмов или притч Соломона. И никто, я

полагаю, не сможет осудить нас за то что мы истолковали в политическом

смысле одного из авторов Священного писания. Ведь если бы сохранились книги

того же Соломона о природе вещей (в которых он писал "о всяком растении, от

мха на стене до кедра ливанского"^, и о всех животных), то, как я полагаю,

мы бы имели полное право истолковать их в естественнонаучном смысле;

аналогично мы можем поступить и в вопросах политики.

ПРИМЕР ОДНОЙ ИЗ ЧАСТЕЙ УЧЕНИЯ "ОБ ИЗВЕСТНЫХ СЛУЧАЯХ" НА МАТЕРИАЛЕ

НЕКОТОРЫХ ПРИТЧ СОЛОМОНА

Притча I "Мягкий ответ отвращает гнев" ^.

"Объяснение"

Если ты вызовешь гнев государя или кого-нибудь еще занимающего более

высокое, чем ты, положение и тебе дадут возможность объяснить твой поступок,

то в этом случае Соломон советует две вещи: во-первых, отвечать; во-вторых,

отвечать мягко. Первое положение включает в себя три совета: во-первых, ни в

коем случае не следует мрачно и упрямо молчать, потому что это означало бы

или что ты признаешь за собой всю вину и тебе, очевидно, нечего ответить,

или что ты внутренне обвиняешь своего господина в несправедливости, давая

понять, что он не станет слушать даже справедливого оправдания. Во-вторых,

ни в коем случае не следует при этом откладывать дело и просить разрешения

ответить в какое-нибудь другое время, потому что это или произвело бы такое

же впечатление, как и в первом случае (т. е. навело бы на мысль, что ты

обвиняешь своего господина в чрезмерной вспыльчивости и неуравновешенности),

или совершенно недвусмысленно означало бы, что ты хочешь придумать какое-то

хитрое оправдание, а в настоящий момент тебе вообще нечего сказать. Так что

всегда самым лучшим будет ответить что-то сразу же и привести в свое

оправдание факты, относящиеся к самому делу. В-третьих, это должен быть

ответ, я подчеркиваю, ответ, а не одно только признание вины или полная

покорность; он должен включать наряду с извинениями и какое-то оправдание. А

иначе не удастся избежать беды, за исключением, может быть, того случая,

когда ты имеешь дело с людьми благородными и великодушными, но такие

встречаются крайне редко. И наконец, ответ должен быть мягким и ни в коем

случае не должен быть грубым и резким.

"Притча II"

"Умный раб справится с глупым сыном и разделит наследство между

братьями" ^.

"Объяснение"

В каждой семье, где царят раздоры и несогласия, всегда появляется

какой-нибудь слуга или бедный друг, приобретающий большое влияние и

становящийся арбитром во всех семейных спорах и неурядицах: в результате все

семейство и сам глава семьи чувствуют себя обязанными ему. Если этот человек

преследует собственные интересы, он может еще сильнее ухудшить положение

этой семьи, если же он действительно окажется верным и честным другом, то он

принесет семье поистине неоценимую пользу, так что его по праву следует

считать братом или по крайней мере спокойно поручить ему заботу о

наследстве[15].

"Притча III"

"Если мудрец вступит в спор с глупцом, то рассердится ли он или

рассмеется, покоя он не найдет"[16].

"Объяснение"

Нас довольно часто убеждают избегать неравного столкновения, имея при

этом в виду, что не следует бороться с более сильным. Но не менее полезен и

другой совет, который дает нам Соломон: "Не борись с недостойным, ибо такая

борьба абсолютно неравна". Ведь если мы одержим верх, это никто не будет

считать победой, а если потерпим поражение, это принесет нам великий позор,

И здесь нам не поможет даже и то, что в такого рода состязание мы вступаем

как бы в шутку, а иногда -- с презрением и отвращением. Ибо, как бы мы здесь

ни повели себя, мы покажем себя людьми весьма несерьезными и не сможем

достойно выйти из этого дела. Но хуже всего, если окажется, что тот человек,

с которым мы вступили в спор, к тому же, как говорит Соломон, еще и в

какой-то мере глуп, т. е. если он человек нагловатый и взбалмошный.

"Притча IV"

"Не прислушивайся ко всему, что говорят, чтобы не пришлось тебе вдруг

услышать, как твой раб злословит о тебе" '".

"Объяснение"

Трудно себе представить, какой вред наносит нашей жизни бесполезное

любопытство ко всему, что может касаться нас, когда мы всячески стараемся

разузнать те вещи, знание которых ничего, кроме огорчения, нам не приносит и

ни в малейшей степени не помогает решению наших жизненных проблем. Ведь

прежде всего это приводит к мучительным душевным страданиям, так как все

человеческие отношения -- это сплошное предательство и неблагодарность. И

если бы можно было изобрести какое-нибудь магическое зеркало, в котором мы

смогли бы увидеть всех, кто ненавидит нас, и все, что против нас

замышляется, то было бы лучше для нас тотчас же отбросить его прочь и

разбить. Ведь все это подобно шороху листьев и скоро исчезает. Во-вторых,

такое любопытство отягощает нашу душу излишними подозрениями, а это

чрезвычайно мешает всем нашим замыслам, лишая их устойчивости, постоянства и

затрудняя их. В-третьих, это же любопытство очень часто удерживает то зло,

которое в других обстоятельствах могло бы исчезнуть. Ведь очень опасно

затронуть нечистую совесть людей: до тех пор пока они считают, что их

проступки никому не известны, они легко меняются в лучшую сторону, но, если

они поймут, что их уличили, они начинают выбивать клин клином, поступая еще

хуже. Поэтому с полным основанием можно говорить о великой мудрости Помпея

Великого, который бросил в огонь все бумаги Сертория, не прочитав сам ни

одной и не позволив этого сделать никому другому ^.

"Притча V"

"Бедность приходит как мирный путник, нищета -- как вооруженный враг"

^.

"Объяснение"



В этой притче изящно показывается, как приходит разорение к людям

расточительным и не заботящимся о своем состоянии. Сначала не торопясь,

медленным шагом, как прохожий, появляются долги, и постепенно уменьшается

капитал, причем это остается сначала почти незаметным; но очень скоро

врывается нищета, как вооруженный враг, столь могучий и сильный, что ему уже

невозможно сопротивляться; и очень правильно говорили древние: "Нет ничего

сильнее необходимости" ^. Поэтому путнику нужно помогать, а от вооруженного

врага -- обороняться.

"Притча VI"

"Кто учит насмешника, тот причиняет вред самому себе, а кто порицает

нечестивого, тот позорит себя" ^'.

"Объяснение"

Это согласуется с заветом Спасителя: "Не бросайте жемчуга вашего перед

свиньями" ^. Здесь проводится различие между наставлением и порицанием,

между насмешником и нечестивцем, наконец, между теми результатами, к которым

приводят эти действия: в первом случае -- это потерянный труд, во втором --

еще и позор. Ведь когда кто-нибудь обучает и наставляет насмешника, то

прежде всего он теряет время; кроме того, и другие смеются над его попытками

как над совершенно пустым занятием и зря затраченными усилиями, да и сам

насмешник в конце концов с отвращением относится к той науке, которой его

обучают. Но еще опаснее порицать нечестивого, ибо он не только не слушает,

но и сам кидается на своего обличителя, которого он уже возненавидел или же

обрушивается на него с бранью, или в крайнем случае впоследствии обвиняет

его перед другими.

"Притча VII"

"Разумный сын радует отца, глупый же -- приносит печаль матери" ^.

"Объяснение"

Здесь различаются домашние радости и огорчения, радость отца и

огорчение матери, приносимые им их детьми. Ведь разумный и порядочный сын

особенно радует отца, который лучше, чем мать, способен оценить добродетель

и потому больше радуется качествам своего сына, которые влекут того к

добродетели; да к тому же его, вероятно, радует и то, что он так хорошо

воспитал своего сына и своими наставлениями и своим примером внушил ему

стремление к нравственности и порядочности. Наоборот, мать сильнее

сочувствует несчастью сына и страдает за него отчасти потому, что

материнское чувство нежнее и тоньше, а, может быть, еще и потому, что она

раскаивается в своей снисходительности, которая его избаловала и испортила.

"Притча VIII"

"Да восславится память о праведном, а имя нечестивых сгниет!" ^

"Объяснение"

Здесь говорится о различной славе, выпадающей обычно на долю хороших и

дурных людей после смерти. Ведь слава о хороших, добрых людях будет вечной и

неувядающей; зависть, покушавшаяся на нее при их жизни, исчезнет, а хвалы

день ото дня будут раздаваться псе громче; слава же дурных людей (хотя

благодаря влиянию и поддержке друзей и сторонников она некоторое время и

сохранится) вскоре обернется презрением к их имени, и в конце концов все эти

незаслуженные восхваления приведут к бесславию, как бы издающему тяжелое и

отвратительное зловоние.

"Притча IX"

"Тому, кто вносит смуту в дом свой, достанется лишь ветер" ^.

"Объяснение"

Это очень полезное предостережение, касающееся домашних раздоров и

волнений. Ведь очень многие видят свое спасение в разделе имущества с женой,

лишении детей наследства, беспрестанной смене прислуги, как будто все это

может принести им душевное спокойствие или способствовать более успешному

управлению их делами. Но почти всегда их надежды развеваются в прах. Ведь,

как правило, эти изменения не приводят к лучшему, а самим разрушителям

собственной семьи чаще всего приходится испытывать и всевозможные тяготы, и

неблагодарность тех, кого они, обойдя других, вводят в свою семью и делают

своими наследниками; к тому же они сами способствуют возникновению далеко не

лестных слухов о себе и весьма сомнительной репутации: ведь, как неплохо

заметил Цицерон, "репутация всякого целиком зависит от его домашних" ^. Оба

этих зла Соломон образно выразил в своих словах: "Владеть ветром", правильно

сравнивая с ветром и крушение надежд, и возникновение слухов.

"Притча Х"

"Конец речи лучше, чем начало" ".

"Объяснение"

Эта притча стремится исправить одну из самых распространенных ошибок,

встречающуюся не только среди тех, кто особенно любит поговорить, но и среди

людей более благоразумных. Дело в том, что люди обычно уделяют больше

внимания началу и вступительным частям своих речей, чем их заключению, и

намного тщательнее обдумывают вступление и введение в тему, чем

заключительную часть речи, А они не должны были бы пренебрегать ни тем, ни

другим и всегда иметь наготове хорошо отделанное заключение речи как

наиболее важный ее элемент, стараясь обдумать и, насколько это возможно,

предвидеть, как следует закончить данную речь, с тем чтобы это наилучшим

образом содействовало успеху дела. Но это еще не все. Нужно не только

заранее обдумать заключение речи, относящееся непосредственно к самому делу,

но и позаботиться о тех словах, которыми можно было бы изящно и остроумно

завершить свою речь, даже если они вообще не имеют никакого отношения к

делу. Я, например, знал двух канцлеров, людей бесспорно выдающихся и умных,

вынужденных в то время нести на себе почти все бремя правления, которые том

не менее принимали за неизменное правило, всякий раз как они говорили со

своими государями о делах, никогда не кончать разговор на чисто деловых

вопросах, а всегда вставить какую-то шутку или рассказать что-то такое, что

было бы приятно услышать государю и, как говорится в пословице, "омыть под

конец морские разговоры речной водой" ^. И это искусство занимало далеко не

последнее место среди их достоинств.

"Притча XI"

"Подобно тому как дохлые мухи портят прекраснейшие благовония, малейшая

глупость губит человека, знаменитого своей мудростью и славой" ^.

"Объяснение"

Поистине безгранично несправедлива и несчастна участь людей, выдающихся

своими добродетелями (как это великолепно отмечается в притче), ибо им

никогда не прощают даже самой незначительной ошибки. И подобно тому как в

прозрачнейшем бриллианте малейшее зернышко или крошечное пятнышко бросаются

в глаза и вызывают какое-то чувство досады, хотя в худшем бриллианте их

вообще едва ли и заметили бы, так и малейший недостаток в людях, наделенных

выдающейся добродетелью, сразу же бросается в глаза, вызывает толки и

подвергается строжайшему осуждению, тогда как в людях обыкновенных такого

рода недостатки или вообще остались бы незамеченными, или легко нашли бы

себе оправдание. Следовательно, нет ничего более страшного, чем малейшая

глупость для очень умного человека, малейший проступок -- для человека

исключительной порядочности и малейшая оплошность поведения -- для человека

воспитаннейшего и утонченнейшего. Поэтому было бы совсем неплохо, если бы

выдающиеся люди в своем поведении допускали некоторые странности (не впадая

при этом в порок) для того, чтобы сохранить за собой известную свободу и

сделать мелкие недостатки не столь заметными.

"Притча XII"

"Насмешники губят государство, мудрецы же отвращают несчастье" ^.

"Объяснение"

Может показаться удивительным, что, говоря о людях, как бы самой

природой созданных и предназначенных для того, чтобы расшатывать и

ниспровергать устои государства, Соломон выбрал характер человека не гордого

и высокомерного, не самовластного и жестокого, не легкомысленного и не

сдержанного, не нечестивого и преступного, не несправедливого и

притеснителя, не мятежного и буйного, не сластолюбца и развратника, наконец,

не неразумного и неумелого, а насмешливого. Но именно в этом достойнейшим

образом проявилась мудрость царя, великолепно знавшего все пути спасения и

ниспровержения государства. Ведь, пожалуй, нет более страшного несчастья для

королевств и республик, чем то, когда королевские советники или сенаторы и

все те, в чьих руках находятся бразды правления, могут оказаться людьми

насмешливого характера. Такого рода люди для того, чтобы показаться смелыми

государственными деятелями, всегда преуменьшают размер опасности, а тех, кто

оценивает опасность в соответствии с ее реальным характером, изображают

трусами. Они издеваются над желанием, не торопясь зрело обдумать и обсудить

вопрос, спокойно выслушать различные мнения, называя это нудной говорильней,

ничего не дающей для дела. Общественное мнение, к которому прежде всего

должны прислушиваться правители в своих решениях, они презирают, называя его

болтовней слюнявой черни, вещью неустойчивой и быстро меняющейся. Они не

обращают никакого внимания на силу и авторитет законов, видя в них лишь

некие путы, которые ни в коем случае не должны препятствовать великим целям.

Они отбрасывают прочь как какой-то пустой бред и мрачные предчувствия

всякого рода планы и меры предосторожности, имеющие в виду отдаленное

будущее. Они подвергают насмешкам и издевательствам людей действительно

мудрых и опытных, обладающих большим мужеством и благоразумием. Короче

говоря, они расшатывают вообще все основы политического режима. И это

особенно заслуживает внимания, поскольку они делают это не в открытом бою, а

тайными подкопами, и поэтому все это еще до сих пор не вызывает должного

беспокойства у людей.

"Притча XIII"

"Государь, охотно выслушивающий слова лжи, окружен лишь нечестивыми

слугами" ^.

"Объяснение"

Когда государь бездумно выслушивает и охотно верит всем нашептываниям

доносчиков и сикофантов, от него самого как бы начинает распространяться

повсюду тлетворное дыхание, заражающее и развращающее всех его слуг. Одни

высматривают, что вызывает страх государя, и раздувают его опасения лживыми

россказнями; другие пытаются возбудить в нем недоброжелательство, особенно

по отношению ко всем наиболее честным и порядочным людям; третьи, обвиняя

других, хотят тем самым смыть собственные грязные дела и преступления;

четвертые помогают честолюбивым замыслам и мечтам своих друзей, возводя на

них клеветнические обвинения и подвергая преследованию своих соперников;

пятые сочиняют, как в театре, целые пьесы против своих недругов, и так далее

до бесконечности. Все это касается тех из приближенных государя, которые

порочны уже по самой своей природе. Но и те, кто от природы более честен и

порядочен, видя, что их честность приносит им весьма мало пользы (поскольку

государь не способен отличить истинное от ложного), отбрасывают прочь свою

порядочность и нравственность и дают полную возможность дворцовым ветрам

нести их по своему произволу. Как говорит Тацит о Клавдии: "Нельзя

чувствовать себя в безопасности возле принцепса, ничего не имеющего в своей

душе, кроме того, что другие вкладывают в нее" ^. Очень хорошо сказал

Коммин: "Лучше быть слугой государя бесконечно подозрительного, чем

безгранично доверчивого" ^.

"Притча XIV"

"Справедливый жалеет свою скотину, но сострадание к нечестивым --

жестоко" ^.

"Объяснение"

Сама природа внушила человеку благородное и прекрасное чувство

сострадания, распространяющееся даже на животных, которые по божественному

установлению подчинены его власти. Поэтому такое сострадание заключает в

себе известную аналогию с милосердием государя к своим подданным. Более

того, можно совершенно определенно утверждать, что, чем достойнее человек,

тем большему числу существ он сочувствует. Ведь люди ограниченной и низкой

души считают, что подобного рода вещи не имеют к ним решительно никакого

отношения, но душа, представляющая собой более благородную частицу

Вселенной, испытывает чувство общности со всей природой. Поэтому мы находим

в древнем законе немало наставлений, носящих но столько чисто ритуальный

характер, сколько требующих от людей милосердия: таково, например,

запрещение есть мясо с кровью и т. п. А в сектах ессеев и пифагорейцев

вообще запрещено было есть мясо животных. Такое же правило существует и

поныне среди некоторых народностей империи Могола, сохранивших древние

суеверия. А у турок, несмотря на всю как природную, так и приобретенную

воспитанием кровожадность и жестокость этого народа, существует обычай

подавать милостыню животным, и они никогда не позволяют бить и мучить

животных. Но чтобы случайно не создалось впечатление, что сказанное нами

распространяется на любое сострадание, Соломон мудро добавляет: "Сострадание

к нечестивым -- жестоко". Речь идет о тех случаях, когда отводят меч

справедливого возмездия от людей преступных и порочных. Ведь такое

сострадание по существу хуже, чем сама жестокость. Ибо в данном случае

жестоко поступают лишь с несколькими людьми, тогда как такого рода

милосердие вооружает и направляет против невинных людей всю армию

преступников, поскольку они будут чувствовать себя совершенно

безнаказанными.

"Притча XV"

"Глупец высказывает все свои мысли, а мудрец оставляет кое-что на

будущее" ^.

"Объяснение"

Эта пословица имеет, как мне кажется, в виду главным образом не

легкомыслие пустых людей, легко распространяющихся обо всем --и о чем

следует говорить, и о чем не следует; не любовь поговорить, заставляющую

людей рассуждать безо всякого разбора и безо всякой мысли о чем и о ком

угодно; не болтливость, которая может надоесть до тошноты, а другой, более

скрытый порок. Речь идет о полном неумении умно и, если можно так

выразиться, "политично" строить свою речь, что особенно часто проявляется в

частных разговорах, когда один из собеседников сразу, так сказать, одним

духом, без всякой передышки высказывает все, что он думает и что, по его

мнению, относится к данному вопросу. А это приносит очень большой вред делу.

Ибо, во-первых, речь, произносимая с перерывами и по частям, производит

гораздо более сильное впечатление, чем беспрерывная, так как, слушая речь,

ни на минуту не прерывающуюся, мы не имеем возможности отчетливо и ясно

воспринять и взвесить важность обстоятельств и у нас нет достаточно времени,

чтобы обдумать все доводы, ибо следующий довод вытесняет предыдущий еще до

того, как он глубоко проникнет в сознание. Во-вторых, никто не обладает

таким могучим и блестящим красноречием, чтобы с первых же слов заставить

умолкнуть своего собеседника, лишив его полностью дара речи: ведь тот

что-нибудь ответит в свою очередь, а может быть, и возразит, и вот тогда-то

окажется, что то, что следовало сохранить для ответа или возражения, было

уже высказано раньше и потеряло всю свою силу и значение. В-третьих, если

человек не сразу высказывает свои мысли, но излагает их постепенно, приводя

сначала один довод, потом другой, то он сможет по выражению лица собеседника

и его ответам судить, какое впечатление произвел на него каждый из этих

аргументов и как они были восприняты, так что в дальнейшем ходе беседы он

будет говорить осторожнее, или же вообще отбросит какие-то доводы, или более

тщательно их выберет.

"Притча XVI"

"Если ты возбудишь против себя гнев власть имущего, не оставляй своего

места, ибо лечение исправит великие ошибки" ^.

"Объяснение"

Пословица учит, как следует вести себя человеку, вызвавшему гнев и

негодование государя. Она дает два совета: первый -- не оставлять своего

места, второй -- уделить самое тщательное внимание лечению, подобно тому как

это делается во время какой-нибудь тяжелой болезни. Ведь люди, заметив, что

государь разгневан на них, обычно устраняются от выполнения своих

обязанностей и функций, ибо не могут стерпеть постигший их позор, боятся

своим присутствием растравить рану и, наконец, желают этим показать государю

свое отчаяние и унижение. Мало того, они иногда слагают с себя полномочия и

власть, которой они облечены, передавая их в руки государей. Но Соломон

осуждает такой путь лечения как опасный и вредный. И у него, конечно, на это

есть очень серьезные основания. Во-первых, такое поведение делает слишком

заметным сам этот позор, что в свою очередь придает наглости врагам и

завистникам, усиливающим свои нападки, а друзья из-за этого становятся более

робкими и не решаются прийти на помощь. Во-вторых, это приводит к тому, что

гнев государя, который, не получи он огласки, может быть, и прошел бы сам

собой, теперь застаревает и, положив уже начало падению человека, сталкивает

его окончательно в пропасть. Наконец, в этом отстранении от дел чувствуется

какая-то враждебность и недовольство настоящим, а это к негодованию государя

присоединяет еще и подозрительность. Что же касается лечения, то здесь можно

назвать такие средства. Во-первых, нужно прежде всего остерегаться, как бы

из-за какой-то потери чувств или, наоборот, из-за чрезмерного возбуждения их

не создалось впечатление, что негодование государя не было замечено или не

произвело должного действия, а это значит, что лицо должно выражать не

мрачное упрямство и обиду, а строгую и скромную печаль; во всех своих

действиях и поступках не нужно выказывать прежней веселости и радости; не

будет бесполезным воспользоваться и услугами какого-нибудь друга, который в

беседе с государем должен в удобный момент намекнуть на то, какие тяжкие

страдания испытывает опальный в глубине своей души. Во-вторых, нужно

старательно избегать самых малейших поводов, которые могли бы или оживить в

памяти государя то, что вызвало его негодование, или заставить его снова

впасть в раздражение и дать ему повод по той или иной причине в присутствии

других лиц сделать вам замечание. В-третьих, нужно настойчиво искать любой

случай, который мог бы доставить возможность оказать услуги государю, с чем

чтобы можно было продемонстрировать свое желание искупить прошлую вину и

чтобы государь понял, какого слуги ему придется лишиться, если он удалит

его. В-четвертых, нужно или умело переложить вину на других, или дать

понять, что в ней нет злого умысла, или даже указать на подлость тех, кто

оговорил вас перед государем либо чрезмерно раздул все дело. Наконец, нужно

во всех отношениях быть бдительным и приложить все усилия к исправлению

положения.

"Притча XVII"

"Первый, выступивший по своему делу, бывает прав, а потом выступает

другая сторона и обвиняет его" ".

"Объяснение"

В любом деле первые сведения, если они хотя бы немного западут в память

судьи, пускают там глубокие корни и полностью захватывают его ум, так что

это впечатление лишь с большим трудом удается побороть, если только не

обнаруживается очевидная ложь в самом сообщении или какая-то неискренность в

его изложении. Во всяком случае простая, лишенная всяких ухищрений защита,

даже если речь идет о деле справедливом и вполне обоснованном, с трудом

может перевесить уже сложившееся под влиянием первой информации впечатление

или своими силами вернуть к равновесию весы справедливости, уже склонившиеся

однажды в одну сторону. Поэтому самое надежное для судьи -- не иметь заранее

никакого представления о том, кто прав и кто виноват в этом деле, до тех

пор, пока не будут выслушаны обе стороны; а самое лучшее для защитника, если

он заметит, что судья предубежден, -- приложить все усилия к тому, чтобы

(насколько это позволяет дело) разоблачить те хитрости и коварство, к

которым прибегла противная сторона для того, чтобы ввести судью в

заблуждение.

"Притча XVIII"

"Кто роскошно кормит раба своего с детских лет его, тот впоследствии

встретит в нем упрямца" ^.

"Объяснение"

Государи и господа должны по совету Соломона соблюдать меру в своих

милостях и благосклонности к слугам. Здесь нужно помнить три положения:

во-первых, возвышать приближенных постепенно, а не вдруг; во-вторых,

приучать их к тому, что они иной раз могут встретить отказ; в-третьих (как

разумно советует Макиавелли), сделать так, чтобы они всегда имели перед

собой какую-то цель, к которой могли бы стремиться и дальше. В противном

случае государи в конце концов вместо благодарности и готовности оказать

услугу, вне всякого сомнения, встретят со стороны своих приближенных лишь

небрежность и непослушание. Ведь внезапное возвышение делает человека

высокомерным, постоянное достижение желаемого воспитывает неспособность

переносить отказ в просьбе и, наконец, отсутствие целей, к которым стоило бы

стремиться, приводит к утрате рвения и старательности в работе.

"Притча XIX"

"Ты видел человека, проворного в своем деле? Он явится к царям и не

останется среди незнатных" ^.

"Объяснение"

Среди тех достоинств, на которые государи прежде всего обращают

внимание и которые они ищут при выборе себе слуг, более всего ценится

быстрота и энергичность в исполнении поручений. Люди, наделенные глубокой

мудростью, подозрительны государям, ибо они слишком много видят и могут,

пожалуй, силами своего ума (как какой-то машиной) заставить своего господина

даже вопреки его воле и без его ведома подчиниться их желаниям. Люди,

пользующиеся популярностью, ненавистны им, потому что они затмевают славу

государей и обращают на себя взоры народа. Люди мужественные часто

рассматриваются ими как мятежники, способные на крайности. Порядочные и

честные представляются им людьми трудного характера, неспособными исполнить

любую волю своего господина. Словом, не существует ни одного достоинства,

которое не имело бы своей теневой стороны и не внушало бы известного

беспокойства государям; только быстрота в исполнении поручений не заключает

в себе ничего, что могло бы не понравиться им. Кроме того, ведь царские

желания быстры и не терпят промедления, ибо они могут сделать все, и

единственное, чего им еще недостает, -- это быстроты исполнения. Поэтому

больше всего им доставляет удовольствие быстрота и проворность.

"Притча XX"

"Я видел всех живущих, которые ходят под солнцем, с этим юношей,

который возвысится вместо того" ^.

"Объяснение"

Эти слова говорят о пустом тщеславии людей, которые всегда собираются

вокруг наследников престола. Корнем этого является то безумие, которое самой

природой глубоко заложено в человеческие души и выражается в том, что люди

слишком сильно предаются надежде. Ведь едва ли найдется такой человек,

которому его надежды не были бы приятнее того, чем он реально обладает. Да и

вообще все новое приятно человеческой природе, которая жадно стремится к

нему. А в наследнике государя эти две вещи -- надежда и новизна --

объединяются. Эта притча говорит о том же самом, о чем говорилось в свое

время в словах Помпея, обращенных к Сулле, которые позднее были повторены

Тиберием о Макроне: "Большинство поклоняется восходящему солнцу, а не

заходящему" *'. Однако на самих повелителей все это не производит слишком

серьезного впечатления и они не придают этому большого значения, как это

было с Суллой и с Тиберием: они просто смеются над легкомыслием людей и не

сражаются с тенями: ведь, как говорится, "надежда -- это сновидение

бодрствующих"

"Притча XXI"

"Был маленький город, и в нем жило немного людей. Пошел против него

великий царь и напал на него, построил вокруг города укрепления и начал

осаду. И нашелся в этом городе один бедный и мудрый человек, и освободил его

своей мудростью; и никто потом не вспомнил об этом бедняке" ^.

"Объяснение"

Эта притча говорит о дурной и злой душе большинства людей. В трудных и

тягостных обстоятельствах они ищут помощи людей мудрых и энергичных, хотя

раньше их презирали. А как только трудные времена пройдут, они отвечают

своим спасителям одной неблагодарностью. Макиавелли имел все основания

спросить: "Кто неблагодарнее, государь или народ?" ** Но сам он обвиняет в

неблагодарности обоих. Случается же это не только по неблагодарности

государя или народа, но нередко происходит из-за зависти вельмож, которым в

душе неприятен счастливый и удачный исход дела в силу того, что это

случилось без их помощи, и поэтому они стараются преуменьшить заслуги этого

человека, а его самого унизить.

"Притча XXII"

"Путь ленивого подобен колючему кустарнику" ^.

"Объяснение"

Эта притча очень тонко указывает на то, что лень в конце концов

приводит к большим трудностям. Ведь добросовестная и тщательная подготовка

не дает ноге споткнуться о какое-нибудь препятствие, но делает дорогу

гладкой еще до того, как нога вступит на нее. А кто ленив и откладывает все

дела на самый последний момент, тот неизбежно на каждом шагу будет

беспрерывно спотыкаться и как бы продираться сквозь колючий кустарник,

который будет его задерживать и мешать ему. То же самое можно наблюдать и в

управлении домашним хозяйством: если здесь проявить заботу и внимание, то

все идет гладко, как бы само собой, без шума и суматохи, если же этого нет,

то при любом непредвиденном случае все приходится делать сразу, слуги

суетятся, по всему дому -- дым коромыслом.

"Притча XXIII"

"Кто на суде лицеприятствует, поступает скверно; этот и за кусок хлеба

предаст истину" ^.

"Объяснение"

Притча удивительно мудро замечает, что в судье гораздо опаснее

неустойчивость характера, чем корыстолюбие. Ведь взятки дают не все, но едва

ли существует хоть одно дело, в котором не встретится хоть что-нибудь, что

могло бы повлиять на судью, если он обращает внимание на личность. Один

произведет впечатление как человек известный, другой -- как злоречивый,

третий -- как богатый, четвертый -- как приятный, пятый -- как пользующийся

поддержкой друга; словом, вообще не может быть никакого беспристрастия там,

где господствует лицеприятие и по самой незначительной причине, как за этот

кусок хлеба, может быть вынесен несправедливый приговор.

"Притча XXIV"

"Бедняк, притесняющий бедняка же, подобен страшному ливню, приносящему

голод" ".

"Объяснение"

Та же самая мысль еще в древности была выражена в басне о двух пиявках:

напившейся и голодной. Ведь гнет бедного и голодного значительно тяжелее,

чем гнет богатого и сытого, потому что ему известны все приемы и способы

взыскания податей и он обшаривает все уголки в поисках денег. Ту же самую

мысль выражали и сравнением с губками: ведь сухие, они сильно впитывают

влагу, а влажные -- значительно хуже. Эта пословица дает полезный совет как

государям, предостерегая их от того, чтобы они поручали управление

провинциями или городами людям нуждающимся и разорившимся, так и народам,

напоминая им, что они не должны допускать, чтобы их монархи вынуждены были

бороться с нуждой.

"Притча XXV"

"Праведный, преклоняющийся перед нечестивым, -- это замутненный и

испорченный родник" ^.

"Объяснение"

Притча эта утверждает, что государства прежде всего должны избегать

несправедливых и позорных приговоров в каком-нибудь большом и серьезном

процессе, и особенно когда речь идет не об оправдании виновного, но об

осуждении невинного человека. Ведь обиды, наносимые частными лицами друг

другу, конечно, замутняют и загрязняют воды справедливости, но все же это,

так сказать, лишь ручейки ее, несправедливые же приговоры, подобные тем, о

которых мы говорим, служа примером другим, оскверняют и заражают сами

источники справедливости. Ведь когда суд станет на сторону несправедливости,

место установленного порядка займет общественный разбой и человек человеку

поистине станет волком ^.

"Притча XXVI"

"Не дружи с гневливым человеком, не иди вместе с безумцем"^.

"Объяснение"

Насколько свято должны соблюдать и уважать все порядочные люди права

дружбы, настолько же тщательно и разумно следует выбирать себе друзей. Во

всяком случае мы обязаны переносить все особенности характера друзей в той

мере, в какой они сказываются на нас; когда же они заставляют нас изменять

наше обычное поведение в отношении к другим людям, дружба становится

тягостной и несправедливой. Поэтому, как говорит Соломон, для того, чтобы

жизнь наша шла спокойно и мирно, важно прежде всего не иметь никакого дела с

людьми вспыльчивыми, способными по любому поводу завязывать ссоры и вступать

в перебранку. Такого рода друзья всегда будут впутывать нас в разные споры и

столкновения, так что мы будем вынуждены или порвать дружбу, или подвергнуть

угрозе собственную безопасность.

"Притча XXVII"

"Кто скрывает проступок, тот ищет дружбы, кто напоминает о нем,

разделяет друзей" ^.

"Объяснение"

Существуют два пути примирения и восстановления согласия: первый

начинается с забвения прошлого, второй -- с напоминания об обидах, за

которым следуют оправдания и извинения. Мне, между прочим, вспоминается

мнение одного очень умного политика: "Кто пытается установить мир, не

обсудив причин разногласий, тот скорее обольщает людей сладостной

перспективой согласия, чем приводит их к подлинному и справедливому

согласию". Но Соломон, который был, кажется, мудрее этого человека,

придерживается противоположного мнения, высказываясь за забвение прошлого и

предостерегая от напоминания о нем. Ведь напоминание о прошлой ссоре несет в

себе немало зол: прежде всего это означает, как говорят, "влагать персты в

рану"; затем заключает в себе опасность новой ссоры (так как спорящие

стороны никогда не могут прийти к согласию относительно того, кто более

виноват в ссоре); наконец, опасность содержится уже в самой необходимости

оправдания: ведь каждая из сторон скорее предпочитает оказаться простившей

обиду, чем получившей прощение.

"Притча XXVIII"

"Во всяком деле изобилие приносит пользу, но, где много слов, -- там

обычно и бедность" ^.

"Объяснение"

Этой притчей Соломон указывает на различие результатов работы языка и

работы рук, считая, что в первом случае это нищета, а во втором -- изобилие.

Ведь те, кто много болтает, много хвастает, многое обещает, почти всегда

бывают нищими и не получают никакой выгоды от тех вещей, о которых они

рассуждают. Более того, как правило, они чрезвычайно неэнергичны и ленивы в

работе и питаются только своими разговорами, как ветром. Поистине, как

говорит поэт, "кто молчит, тот крепок" ^. Тот, кто знает, что он мастер

своего дела, доволен, собой и молчит; тот же, кто, наоборот, понимает, что

он преследует лишь пустые тени, болтает другим о своих великих и

удивительных деяниях.

"Притча XXIX"

"Лучше открытый упрек, чем скрытая любовь" ^.

"Объяснение"

Эта притча порицает бесхарактерность таких друзей, которые не

используют права дружбы для того, чтобы свободно и смело указать своим

друзьям на их ошибки и предупредить об угрожающих им опасностях. Такой

снисходительный друг обычно рассуждает так: "Что мне делать, какое решение

принять? Я люблю его, как никто другой, я бы охотно встал на его место, если

бы с ним случилось какое-то несчастье; но я знаю его характер, если я стану

говорить с ним откровенно, я его обижу или по крайней мере расстрою, а

пользы от этого, однако, не будет; скорее я заставлю его поссориться со

мной, чем сумею убедить отказаться от его взглядов". Вот такого

бесхарактерного и бесполезного друга и порицает Соломон, утверждая, что

больше пользы от явного врага, чем от такого друга, потому что от врага,

бранящего нас, можно иной раз услышать то, что друг из-за излишней

снисходительности не решается сказать.

"Притча XXX"

"Умный следит за своими поступками; глупец же прибегает к хитростям" ^.

"Объяснение"

Есть два вида практической мудрости: одна -- истинная и здравая, другая

-- недостойная и ложная, которую Соломон не боится назвать глупостью. Тот,

кто выбирает первую, заботится о своем собственном пути, заранее предвидит

опасности, думает о том, как их избежать, прибегает к помощи честных людей,

вооружается против бесчестных, осторожен в своих начинаниях, готов и к

отступлению, готов и воспользоваться удобным случаем, энергичен в борьбе с

препятствиями и вообще принимает во внимание бесчисленное множество других

обстоятельств, которые имеют отношение к его собственным действиям и

поступкам. Другой же вид целиком сшит из лжи и хитрости и все надежды свои

возлагает на обман других людей и на возможность использовать их в своих

интересах. Такой вид мудрости пословица эта с полным основанием отвергает не

только как бесчестный, но и просто как глупый. Ибо, во-первых, все это

меньше всего принадлежит к тем вещам, которые находятся в нашей власти, и не

существует никакого твердого правила, на которое такая мудрость могла бы

опираться; наоборот, каждый день здесь нужны все новые и новые хитрости,

поскольку прежние теряют свою силу и устаревают. Во-вторых, кто хоть однажды

снискал себе славу хитрого и коварного человека, тот полностью лишил себя

важнейшего средства всякой практической деятельности -- доверия, и поэтому

ему придется столкнуться с тем, что его расчеты не оправдаются. Наконец, все

эти хитрости, какими бы прекрасными они ни казались и как бы они ни

нравились, все же чаще всего терпят полный крах, что хорошо заметил Тацит:

"Хитрые и дерзкие планы хороши в мечтах, тяжелы в исполнении и плохо

кончаются" ^.

"Притча XXXI"

"Не будь слишком справедлив и мудрее, чем нужно; зачем тебе губить себя

раньше времени" ^.

"Объяснение"

Бывают времена, как говорит Тацит, "когда великие добродетели означают

вернейшую гибель" ^. И это случается с людьми, выдающимися своей

добродетелью и справедливостью, порой внезапно, порой же так, что это можно

предвидеть уже заранее. Ну а если сюда присоединится еще и благоразумие, т.

е. если эти люди еще и осторожны и тщательно заботятся о собственной

безопасности, то это им дает лишь то преимущество, что гибель обрушивается

на них внезапно как результат глубоко скрытых и тайных козней, дающих

возможность избежать осуждения и в то же время совершить неожиданное

нападение. Что же касается слова "слишком", которое употребляется в этой

притче, то (имея в виду, что это слова не какого-нибудь Периандра ^, а

Соломона, который часто указывает на зло в человеческой жизни, но никогда не

учит ему) его следует понимать как сказанное не о самой справедливости и

мудрости (в которых не может быть ничего "слишком"), но о ничтожном и

отвратительном тщеславии и стремлении показать себя обладающим этими

добродетелями. Нечто подобное имеет в виду Тацит, говоря о Лепиде и считая

настоящим чудом, что он ни разу не произнес ни одной раболепной фразы и тем

не менее не пострадал в столь страшную эпоху. Он говорит: "Я начинаю

размышлять, зависит ли только от рока, или это и в нашей власти, найти некий

средний путь между отвратительным раболепием и упрямой непреклонностью,

свободный одновременно и от опасности, и от позора?" ^

"Притча XXXII"

"Дай мудрецу возможность, и у него прибавится мудрости" ^.

"Объяснение"

Пословица устанавливает различие между той мудростью, которая созрела и

стала неотъемлемой принадлежностью человека, и той, которая только слегка

скользит в мозгу или о которой говорят, но которая еще не пустила глубоких

корней. Ведь первая, как только представится случай, где бы она могла

проявить себя, тотчас же пробуждается, принимается за дело, растет так, что,

кажется, превосходит самое себя; вторая же, которая до того, как

представился случай показать себя, была бодрой и энергичной, теперь приходит

в изумление и смущение, так что даже тот, кто считал, что он обладает ею,

начинает сомневаться, не были ли его представления о ней чистейшей фантазией

и пустыми мечтами.

"Притча XXXIII"

"Кто громко хвалит друга своего с раннего утра, будет для него

проклятием" ^.

"Объяснение"

Умеренные, своевременные и заслуженные похвалы очень много значат для

репутации и положения людей; неумеренные же, крикливые и несвоевременные не

приносят никакой пользы, более того, они, как говорит притча, чрезвычайно

вредны. Во-первых, они явно выдают себя, показывая, что они или рождены

чрезмерным пристрастием, или намеренно преувеличены скорее для того, чтобы

фальшивыми славословиями заслужить расположение этого человека, чем для

того, чтобы воздать ему должное. Во-вторых, сдержанные и скромные похвалы

как бы приглашают присутствующих добавить к ним еще что-нибудь, несдержанные

же и чрезмерные заставляют, наоборот, что-то убавить и преуменьшить.

В-третьих (и это самое главное), они порождают зависть к тому, кого слишком

хвалят, потому что создается впечатление, что все эти чрезмерные похвалы

преследуют цель обидеть и оскорбить других, которые в не меньшей степени их

заслуживают.

"Притча XXXIV"

"Как в воде отражается лицо, так сердца людей понятны для мудрых" ^.

"Объяснение"

Притча говорит об отличии умов мудрецов от умов остальных людей,

сравнивая первые с гладью воды или зеркалом, которые отражают вид. и образы

вещей, а вторые уподобляя земле или необработанному камню, в которых ничего

не отражается. Сравнение души мудрого человека с зеркалом тем более метко,

что в зеркале можно вместе с образами других людей увидеть и свой

собственный образ, а это без помощи зеркала недоступно даже самим глазам.

Поэтому если ум мудрого человека настолько гибок и проницателен, что

способен наблюдать и познавать бесчисленное множество других умов и

характеров, то остается только приложить максимум усилий к тому, чтобы и

методы наблюдений были столь же разнообразны, как и их объекты.

К тысячам сможет сердец умный ключи подыскать ".

На этих пословицах Соломона мы задержались, быть может, несколько

дольше, чем это было необходимо для простой иллюстрации, но нас слишком

увлекло значение самой темы и величие автора.

Не только у евреев, но и у других древних народов мудрецы очень часто,

сделав какое-то наблюдение, которое могло бы быть полезным в жизни людей,

выражали его в краткой и чеканной форме какой-нибудь сентенции, притчи или

даже мифа. Но что касается мифов, то (как было сказано в другом месте ^) они

в свое время заменяли собой и пополняли недостаток примеров, но теперь,

когда мы в изобилии обладаем историческим материалом, появился более

правильный и быстрый путь к поставленной цели. Наиболее подходящим методом

изложения, лучше всего отвечающим столь разнообразному и многочисленному

материалу, который охватывается трактатом, посвященным деловым отношениям и

известным случаям, является тот, который избрал Макиавелли для изложения

политических вопросов, а именно наблюдения или, как говорят, рассуждения на

материале тех или иных исторических примеров. Ибо знание, которое совсем

недавно, буквально на наших глазах было извлечено из частных фактов, лучше

других знает обратный путь к этим фактам; и, конечно же, значительно больший

результат достигается тогда, когда рассуждения и размышления вытекают из

примеров, чем тогда, когда пример лишь иллюстрирует рассуждение. И это

вопрос не только порядка изложения, но и самого существа дела. Ведь когда

пример выступает как основа всех рассуждений, он обычно излагается наиболее

подробно, знакомя нас со всей суммой обстоятельств, а это иной раз

заставляет изменить ход рассуждения, а иногда дополняет его, что делает этот

пример образцом для подражания и практической деятельности. Когда же,

наоборот, примеры приводятся лишь для подтверждения рассуждения, они

излагаются кратко и сухо и, подобно рабам, лишь исполняют волю рассуждения.

Но вот какого рода различие было бы весьма интересно отметить: если

всеобщая история дает нам великолепный материал для рассуждений на

политические темы, подобный трактату Макиавелли, то факты из жизнеописаний

прекрасно могут быть использованы как прецеденты деловой практики, поскольку

этот жанр охватывает все разнообразие конкретных случаев и событий, от самых

важных до самых незначительных. Но это не все; можно найти еще более

подходящий материал для выработки предписаний в деловой практике, чем тот,

который дают нам оба этих вида истории. Мы имеем в виду письма, но,

разумеется, содержательные и серьезные, такие, как письма Цицерона к Аттику

и некоторые другие, потому что письма дают нам обычно более живое и точное

представление о событиях, чем хроники и жизнеописания. Таким образом, мы

сказали все и о содержании, и о форме первого раздела учения о деловых

отношениях, которое исследует известные случаи и которое, как мы считаем,

должно быть создано.

Есть и другой раздел того же учения, который так же отличается от

первого, о котором мы говорили, как отличаются понятия "быть мудрым" и "быть

мудрым для себя". Первое как бы направлено от центра к окружности, второе --

от окружности к центру. Ведь существует определенное умение давать советы

другим и существует умение заботиться о собственных делах; они иногда

совмещаются, но чаще не совпадают. Многие весьма разумно ведут собственные

дела, но совершенно беспомощны в управлении государством и не способны даже

дать разумного совета другим; они похожи на муравьев -- существ, хорошо

умеющих заботиться о самих себе, но очень вредных для сада. Эта способность

"быть разумным для себя" была прекрасно известна еще самим римлянам, хотя

они умели в то же время наилучшим образом заботиться и об интересах родины.

Поэтому комический поэт говорит: "Ведь, ей-Богу, мудрец сам создает свое

счастье!"^ Это даже стало у них пословицей: "Каждый человек -- кузнец

собственного счастья" ", а Ливий приписывает это качество Катону Старшему:

"В этом человеке была такая сила ума и таланта, что, где бы он ни родился,

он, вероятно, сам создал бы себе счастье" ^.

Этот род мудрости, если его слишком подчеркивать и выставлять напоказ,

всегда рассматривается не только как "неполитичный", но даже как в чем-то

несчастливый и зловещий. Это можно видеть на примере афинянина Тимофея,

который, совершив немало славных деяний во славу и на пользу своего

государства и отчитываясь перед народом о своей деятельности (как это было в

то время принято), рассказ о каждом из своих дел завершал следующими

словами: "Но в этом нет никакой заслуги фортуны" ^. И случилось так, что

впоследствии у него никогда не было ни в чем удачи. Конечно, ведь эти слова

слишком заносчивы и звучат высокомерно, подобно словам Иезекииля о фараоне:

"Ты говоришь, это моя река и сам я создал самого себя", или словам пророка

Аввакума: "Они радуются и приносят жертвы собственным сетям" ^, или еще

словам поэта о "презирателе богов" Мезенции:

Будь мне за бога рука! Да поможет мне дрот, что колеблю ".

Наконец, Юлий Цезарь никогда, насколько мне известно, не выдавал

безумия своих тайных помыслов, за исключением одного случая. Когда

предсказатель стал говорить ему, что расположение внутренностей жертвы

неблагоприятно, он тихо проворчал: "Будет благоприятно, если я захочу" "^, и

эти слова не намного опередили его трагическую гибель. Действительно, эта

чрезмерная самоуверенность, как мы уже сказали, не только нечестива, но и

зловеща. Поэтому великие и истинно мудрые люди предпочитали все свои успехи

приписывать своему счастью, а не достоинствам и энергии: так, Сулла дал себе

прозвище "счастливый", а не "великий", а Цезарь (на этот раз удачнее),

обращаясь к кормчему корабля, сказал: "Ты везешь Цезаря и его счастье" ".

Однако же такие сентенции, как "Каждый человек -- кузнец собственного

счастья", "Мудрец будет господствовать над звездами", "Для добродетели нет

недоступной дороги" ^ и т. п., если их понимать скорее как своего рода шпоры

для энергии, чем для дерзости, считая, что они должны породить в людях

настойчивость и твердость в осуществлении принятого решения, а не

заносчивость и бахвальство, с полным основанием рассматривались как здравые

и полезные и, без сомнения, занимали такое место в сознании великих людей,

что они иногда с трудом скрывали подобные мысли. Мы, например, видим, что

Август Цезарь (который скорее отличался от своего дяди, чем уступал ему, но

во всяком случае был человеком несколько более скромным), умирая, попросил

друзей, стоявших у его ложа, аплодировать ему, когда он испустит последний

вздох, как бы сам сознавая, что он удачно сыграл свою роль в жизни "°'. Этот

раздел науки также должен быть отнесен к числу тех, которые необходимо

создать, не потому, что эта наука не применяется на практике, наоборот,

нужда в ней возникает слишком часто, но потому, что книги хранят о ней

глубокое молчание. Поэтому, по нашему обыкновению, как и раньше, мы

рассмотрим здесь некоторые важнейшие моменты этого учения. Будем называть

его "Кузнец счастья" (как мы говорили), или "Учение о жизненной карьере".

На первый взгляд может даже показаться, что я говорю о чем-то новом и

необычном, собираясь научить людей тому, каким образом они могут стать

"кузнецами своего счастья", т. е. излагая учение, которое наверняка с

радостью захотят изучать буквально все, пока не увидят, какие трудности оно

заключает в себе. Ведь то, что необходимо для достижения счастья, не менее

значительно, столь же редко и не менее трудно, чем то, что необходимо для

достижения добродетели, и в равной мере тяжело и трудно стать и истинным

политиком, и истинно нравственным человеком. Разработка же этого учения в

огромной степени содействует росту значения и авторитету науки. Ведь прежде

всего для чести науки чрезвычайно важно, чтобы все эти догматики поняли, что

образование ни в коем случае не должно быть похожим на жаворонка, который

умеет только носиться в вышине, наслаждаясь собственным пением, и больше

ничего; нет, оно скорее должно быть сродни ястребу, который умеет и парить в

вышине, и, если захочет, броситься вниз и схватить добычу. Далее, развитие

этого учения способствует и совершенствованию наук, ибо основным принципом

всякого подлинного исследования является то, что в материальной сфере нет

ничего, что бы не имело параллели в хрустальной сфере, т. е. в интеллекте. А

это означает, что в практике не может быть ничего, что не имело бы какой-то

своей науки или теории. Однако наука все же без особого восхищения смотрит

на это искусство строить счастье и считает это делом второстепенным. Ведь ни

для кого ни при каких обстоятельствах собственное счастье не может быть

платой, достойной ниспосланного нам Богом даром бытия. Более того, нередко

люди выдающиеся добровольно отказываются от собственного благополучия для

того, чтобы посвятить себя более возвышенным целям. Тем не менее счастье

также достойно быть объектом исследования и посвященной ему науки в той

мере, в какой оно является орудием добродетели и приносит пользу другим.

К этой науке относятся как некоторые общие правила, так и множество

частных советов самого разнообразного характера. Общие правила касаются

истинного познания других людей и самого себя. Первое предписание,

являющееся основой для познания других людей, требует, чтобы мы всеми силами

стремились найти то окно, которое некогда хотел найти Мом ^: обнаружив в

человеческом сердце множество тайников, темных уголков, он пожалел о том,

что не существует окна, через которое можно было бы рассмотреть все эти

темные и запутанные закоулки. Мы обретем такое окно, если самым тщательным и

внимательным образом будем собирать сведения о всех тех людях, с которыми

нам приходится иметь дело, об их характерах, страстях, целях, нравах, о тех

средствах, к которым они преимущественно прибегают и которые им приносят

успех; и, с другой стороны, об их недостатках и слабостях; о том, с какой

стороны они менее всего защищены и более доступны для наших ударов, об их

друзьях, политических симпатиях, покровителях, о людях, зависящих от них

самих; и, наоборот, о врагах, завистниках, соперниках, кроме того, о тех

минутах, когда к ним легче всего подойти:

Ловко к нему подступить и вовремя ты лишь умеешь... ""

наконец, о принципах и нормах поведения, которых они придерживаются и

т. п. Но и этого недостаточно. Нужно получить информацию не только о самих

лицах, но и об отдельных поступках и действиях, временами совершаемых ими, и

получить ее, так сказать, по горячим следам; знать, чем они направляются и

насколько успешны; что способствует им и что мешает; каковы их значение и

важность, каковы их последствия и т. п. Ведь знание того, что делают люди в

данный момент, в высшей степени полезно уже само по себе, и, кроме того, без

него наши представления о людях будут обманчивыми и ошибочными, ибо люди

меняются в ходе своей деятельности и, находясь во власти событий и

обстоятельств, совсем не похожи на тех, какими они становятся, когда

получают возможность естественно быть самими собой. И все эти разнообразные

сведения как о людях, так и об их действиях и поступках образуют как бы

малые посылки в каждом активном силлогизме. Ведь как бы истинны и

великолепны ни были наблюдения или аксиомы, из которых извлекают большие

политические посылки, они не могут быть достаточно прочным основанием для

заключения, если будет ошибочной меньшая посылка. А что такого рода знание

достижимо, подтверждает нам Соломон, говоря: "Мысли в сердце человеческом

подобны глубокой воде, но мудрец сумеет вычерпать ее" ^. И хотя само это

знание не поддается регламентации, ибо это -- познание индивидуумов, все же

можно дать несколько полезных советов о том, как его приобрести.

Существует шесть путей, дающих возможность познать человека. Это его

выражение лица, его слова, его дела, его характер, его цели и, наконец,

мнение других людей. Что касается познания людей через выражение их лиц, то

здесь меньше всего следует обращать внимание на старинную пословицу: "Ни в

чем не доверяй лицу" ". Хотя это совершенно правильно сказано в отношении

общего строения и внешних черт лица и обычной жестикуляции, однако есть

какие-то более тонкие и выразительные движения глаз, губ, изменения всего

выражения лица и непроизвольные жесты, в которых, по удачному выражению

Цицерона, раскрывается настежь "некая дверь души" ^. Был ли кто-нибудь более

скрытен, чем Тиберий? Однако Тацит говорит о Галле, что тот "по выражению

лица его догадался, что он (Тиберий) обижен". Он же, отмечая различный

характер речей Тиберия, в которых тот воздавал перед сенатом хвалы Германику

и Друзу за их победы, говорит, что речь в честь Германика была "слишком

пышной и пространной для того, чтобы показаться искренней", похвальное же

слово Друзу было "короче, но более взволнованное и искреннее", Тацит же,

отмечая, что тот же самый Тиберий в иных обстоятельствах бывал несколько

менее скрытным, говорит: "В других обстоятельствах он как бы с трудом

выдавливал из себя слова, но несколько свободнее говорил, когда хотел

поддержать кого-нибудь" ". Действительно, едва ли можно найти такого

замечательного и опытного мастера притворства, с лицом столь непроницаемым

и, как он говорит, "натянутым", который смог бы избежать в своей притворной

и неискренней речи всех тех признаков, которые бы сделали заметными для

других то, что его речь или более развязна, чем обычно, или слишком

отделана, или несколько неясна и сбивчива, или слишком уж суха и

немногословна.

Что же касается человеческих слов, то к ним можно отнести выражение,

которое врачи употребляют о моче: meretricia ^. Но вся эта уличная косметика

прекрасно разоблачается двумя способами: когда слова неожиданно срываются с

языка или когда они произносятся в сильном волнении. Так, Тиберий,

выведенный вдруг из себя ехидными словами Агриппины и несколько забывшись,

внезапно нарушил границы своего врожденного притворства. "Эти слова, --

говорит Тацит, -- вырвали из этого скрытного сердца непривычные речи, и он

прочитал ей греческий стих: "Ты потому раздражена, что не царствуешь" ^.

Поэтому-то поэт не без основания называет такого рода волнения "пыткой", так

как они заставляют людей выдавать свои тайны:

...хоть терзает вино или злоба ^

Да и сам опыт бесспорно свидетельствует о том, что найдется очень мало

людей, способных столь глубоко скрывать свои тайны и быть настолько

скрытными, чтобы когда-нибудь не раскрыть и не сделать известными самые

сокровенные свои мысли иногда под влиянием гнева, иногда -- из хвастовства,

иногда -- из особой симпатии к друзьям, иногда -- по слабости душевной,

когда человек уже не в состоянии выдерживать один весь груз своих

размышлений, или. наконец, -- под действием какого-нибудь другого чувства.

Но самым лучшим средством проникнуть в тайники души -- это ответить на

притворство притворством, как говорит испанская поговорка: "Скажи ложь и

добудешь истину".

И даже самим делам и поступкам человека, хотя они и являются вернейшими

выразителями склада человеческой души, не следует вполне доверяться до тех

пор, пока самым тщательным и внимательным образом не будут предварительно

взвешены их значение и характер. Ведь как это бесконечно правильно сказано:

"Коварство старается снискать к себе доверие в малом, чтобы успешно обмануть

в большем" ^. А итальянец считает, что его уже продают с торгов, если вдруг

с ним без всякой видимой причины начинают обращаться лучше обычного. Ведь

все эти мелкие услуги и знаки внимания как бы усыпляют бдительность людей,

отнимая у них осторожность и энергию, и совершенно правильно Демосфен

называет их "пищей беспечности". О том, что представляют собой по своему

характеру и сущности некоторые поступки, которые рассматриваются даже как

благодеяния, можно судить также и по тому, как с Антонием Примем обошелся

Муциан, который, восстановив с ним дружеские отношения, коварно предоставил

различные высокие должности большинству друзей Антония: "и тут же стал щедро

предоставлять его друзьям должности префектов и трибунов", и с помощью этой

хитрости он не только не усилил Антония, но, наоборот, полностью обезоружил

и оставил в одиночестве, переманив на свою сторону его друзей ^

Но самый надежный ключ к раскрытию человеческой души -- это

исследование и познание самих человеческих характеров, их природы или же

целей и намерений людей. Во всяком случае о более слабых и простых людях

лучше всего судят по их характерам, о более же умных и скрытных -- по их

целям. Весьма разумно и не без юмора (хотя, по-моему, не вполне верно)

ответил один папский нунций по возвращении своем из какой-то страны, где он

был послом. Когда стали спрашивать его, кого выбрать ему в преемники, он

посоветовал "ни в коем случае не посылать туда человека выдающегося ума, а

лучше направить человека средних способностей, потому что ни один достаточно

умный человек не сумеет догадаться, что именно собираются делать люди этой

страны". Действительно, это очень частая и чрезвычайно характерная для умных

людей ошибка -- мерить людей меркой собственных способностей и поэтому

частенько метать свое копье дальше цели, предполагая, что люди помышляют о

каких-то настолько значительных вещах, что они прибегают к каким-то столь

тонким и хитрым средствам, о каких те даже и понятия не имеют. Об этом

великолепно сказано в итальянской пословице: "Денег, мудрости и честности

всегда оказывается меньше, чем рассчитывал". Поэтому о людях не слишком

умных, поскольку они довольно часто поступают без всякого смысла, следует

судить скорее по наклонностям их характера, чем по тем целям, к которым они

стремятся.

Точно так же и о государях лучше всего судить по особенностям характера

(хотя и совсем по иной причине) ; о частных же лицах легче судить по тем

целям, к которым они стремятся. Ведь государи, достигнув вершины

человеческих желаний, по существу не имеют никаких целей, к которым им нужно

было бы особенно энергично и настойчиво стремиться и по характеру

отдаленности которых можно было бы судить о направлении и последовательности

остальных их поступков. Это, между прочим, является одной из главных причин

того, что "сердца царей неисповедимы", по выражению Писания ^. Но нет ни

одного обыкновенного человека, кто не был бы в полном смысле слова подобен

путнику, настойчиво идущему к какому-то пункту на своем пути, где бы он мог

остановиться, и по этой его цели легко можно догадаться, что он сделает и

чего не сделает. Ведь если что-то может способствовать достижению его цели,

то, вероятно, он сделает это, если же что-то противоречит ей, то он этого ни

за что не сделает. И нужно не только просто познать все разнообразие

характеров и целей людей, но и стараться сопоставить их между собой, чтобы

выяснить, какие именно черты в них преобладают и направляют остальные. Так,

мы знаем, что Тигеллин, понимая, что он уступает Петронию Турпилиану в

способностях придумывать и доставлять Нерону все новые и новые виды

наслаждений, как говорит Тацит, "возбудил страх у Нерона" ^ и таким путем

устранил соперника.

Что же касается того познания человеческой души, которое мы получаем не

непосредственно, а со слов других, то здесь достаточно сказать немногое.

Недостатки и пороки лучше всего ты узнаешь от врагов, достоинства и

способности -- от друзей, привычки и нравы -- от слуг, а мнения и замыслы --

от ближайших друзей, с которыми особенно часто беседуешь. Народная молва не

заслуживает внимания, мнения людей, занимающих высокое положение, не очень

правильны, ибо люди перед ними обычно бывают более сдержанны. Правильное

мнение исходит от домашних ^.

Но самый короткий и удобный путь к этому всестороннему познанию

предполагает соблюдение трех требований. Во-первых, необходимо приобрести

как можно больше друзей среди тех, кто обладает многосторонним и

разнообразным знанием как вещей, так и людей; особенно же следует стремиться

к тому, чтобы всегда иметь при себе хотя бы несколько человек, которые могли

бы дать нам основательные и надежные сведения по любому предмету, поскольку

нам приходится иметь дело с различными людьми и вступать с ними в самые

разнообразные отношения. Во-вторых, необходимо соблюдать разумную меру,

держаться некоей середины и в свободе речи, и в молчаливости, чаще прибегая

к первой, но и умея молчать, когда этого требует дело. Откровенность и

свобода речи как бы приглашают и побуждают других говорить с нами так же

свободно и откровенно и тем самым помогают нам узнать многое; молчаливость

же внушает к нам доверие и заставляет людей охотно делиться с нами своими

тайнами. В-третьих, нужно постепенно выработать в себе привычку во всех

наших разговорах и действиях внимательно и трезво следить как за тем, что

нас интересует в данный момент, так и за тем, что может вдруг случиться.

Ведь подобно тому как Эпиктет советует философу при каждом своем поступке

говорить себе: "Я хочу этого, но я хочу также и следовать своим принципам"

^, так и политический деятель при решении любого вопроса должен говорить

себе: "Я хочу этого, но я хочу также и узнать еще что-нибудь, что может мне

оказаться полезным в будущем". Поэтому те, кому по складу их характера

свойственно слишком много внимания уделять настоящему и целиком отдаваться

тому, чем они обладают в данную минуту, и даже не задумываясь о том, что

может случиться потом (черта характера, которую признает за собой Монтень

^), могут даже оказаться прекрасными государственными деятелями, но в своих

собственных делах они постоянно хромают. В то же время нужно всячески

сдерживать чрезмерную горячность и слишком сильные порывы души, дабы, мня

себя многознающим, не вмешиваться на этом основании во множество дел. Ведь

такое увлечение множеством дел всегда кончается неудачно и свидетельствует о

неблагоразумии человека. Поэтому все эти разнообразные познания как вещей,

так и людей, которые мы советуем приобретать, в конце концов должны быть

направлены на то, чтобы как можно тщательнее выбирать те дела, которыми мы

хотим заняться, и тех людей, на чью помощь мы рассчитываем, а это даст нам

возможность действовать и более умело, и более надежно.

За познанием других следует познание самого себя. Во всяком случае

нужно приложить не меньше, а скорее больше усилий к тому, чтобы получить о

самих себе, а не только о других подробные и правильные представления. Этот

призыв "Познай самого себя" является не только каноном мудрости вообще, но

и, в частности, занимает особое место в политике. Ведь святой Яков очень

хорошо говорит, что "тот, кто увидел свое лицо в зеркале, тотчас же, однако,

забывает, как он выглядит" ^, так что необходимо как можно чаще смотреть в

зеркало. Точно так же происходит и в политике. Но зеркала бывают разные, Ибо

божественное зеркало, в которое мы все должны внимательно вглядываться, --

это слово божье, зеркало же политики -- это не что иное, как положение дел и

те обстоятельства, в которых мы живем.

Итак, человек должен самым тщательным образом (а не так, как это обычно

делают люди, слишком любящие себя и снисходительные к самим себе) взвесить и

оценить собственные способности, достоинства и преимущества, а также и свои

недостатки, неспособность к тем или иным видам деятельности и вообще все,

что может ему мешать, стараясь при этом анализе всегда преувеличивать свои

недостатки и преуменьшать достоинства по сравнению с действительными. При

такого рода оценке особенно следует принять во внимание следующее.

Во-первых, необходимо обратить внимание на то, в какой мере человек по

складу своего характера и по своим природным качествам соответствует своему

времени, и если выяснится, что его характер и его природные данные вполне

соответствуют требованиям, предъявляемым эпохой, то он может во всем

поступать совершенно свободно, подчиняясь влечению собственного характера,

не чувствуя себя ничем связанным. Если же существует какое-то противоречие

между нравами человека и нравами его времени, то в таком случае во всех

жизненных действиях постоянно следует проявлять осторожность, быть возможно

более скрытным и стараться меньше появляться в общественных местах. Так,

например, поступал Тиберий, который, сознавая, что его нравы не очень-то

хорошо согласуются с нравами его века, никогда не присутствовал на играх и,

более того, в течение двенадцати последних лет ни разу не появился в сенате;

наоборот, Август постоянно находился на виду у всех, и на это обращает

внимание Тацит: "Нрав Тиберия проявился иначе" ^. Точно так же вел себя и

Перикл.


Во-вторых, следует знать, подходят ли человеку те виды занятий и тот

образ жизни, которые в данное время особенно распространены и особенно

ценятся и из которых ему предстоит избрать наиболее подходящий для себя.

Если решение об определенном роде деятельности еще не принято, то такое

знание поможет остановиться на наиболее подходящем и наиболее

соответствующем его характеру и образу жизни; ну а если уже раньше избран

такой жизненный путь, к которому человек по своим природным способностям и

склонностям совершенно не приспособлен, то нужно ' при первом же удобном

случае сойти с него и вступить на другой. Именно так, как известно, поступил

Валентин Борджа: отец готовил его к духовной карьере, но тот, однако,

отказался от нее и, подчиняясь влечению своего характера, посвятил себя

военной деятельности, хотя он в равной степени был не достоин и командовать

войском, и быть священником, поскольку оба этих рода деятельности этот

чудовищный человек покрыл позором ^.

В-третьих, человек должен сравнить себя со своими сверстниками и

соперниками, которые вполне могут оказаться его конкурентами в жизненной

борьбе; следует выбрать для себя такую область деятельности, в которой

особенно ощущается недостаток людей выдающихся и где вполне вероятно, что ты

сможешь особенно выделиться среди остальных. Именно так поступил Гай Юлий

Цезарь. Вначале он занимался ораторской деятельностью и выступал в суде,

посвятив себя главным образом гражданской деятельности. Когда же он увидел,

что Цицерон, Гортензий, Катулл превосходят его славой своего красноречия, а

в военной области нет ни одного достаточно известного человека, за

исключением Помпея, он оставил избранный им вначале путь и, распрощавшись с

надеждами приобрести влияние на гражданском поприще, обратился к изучению

военного дела и искусства командования и в этой области смог подняться на

вершину славы ^.

В-четвертых, каждый должен при выборе друзей и знакомых иметь в виду

природные особенности своего характера. Ведь разным людям нужны разные

друзья: одним подходят друзья важные и молчаливые, другим -- дерзкие и

хвастливые и так далее в том же роде. Во всяком случае стоит обратить

внимание на то что собой представляли друзья Цезаря (Антоний, Гирций, Панса,

Оппий, Бальба, Долабелла, Поллион и др.). Все эти люди обычно клялись: "Я

готов умереть, лишь бы жил Цезарь" ^, демонстрируя беспредельную преданность

Цезарю и свое презрение и пренебрежение ко всем остальным; это были люди

очень деловые и энергичные, но с довольно сомнительной репутацией.

В-пятых, нужно избегать примеров и глупого стремления подражать другим,

когда считают, что то, что легко одним, должно обязательно быть таким же и

для других, нимало не задумываясь над тем, сколь велико может быть различие

в природных способностях и складе характера подражателей и тех, кого они

берут себе за образец ^ Именно такую ошибку явно допустил Помпей, который

(по словам Цицерона) имел привычку повторять: "Сулла смог, почему же я не

смогу?" "" Но в этом он чудовищно ошибался, ибо характер и образ действий

Суллы отличались от его собственных как небо от земли, так как Сулла был

жесток, необуздан и его интересовала чисто практическая сторона дела. Помпей

же был строг, уважал законы, в любом поступке заботился прежде всего о своем

величии и добром имени, а поэтому не мог так успешно, как первый, достичь

исполнения своих замыслов. Существуют и другие советы аналогичного

характера, но достаточно для примера и тех, которые мы привели здесь.

Но человеку недостаточно познать самого себя, нужно найти также способ,

с помощью которого он сможет разумно и умело показать, проявить себя и в

конце концов изменить себя и сформировать. Что касается умения показать

себя, то как часто приходится видеть людей, не отличающихся большими

достоинствами, но умеющих создать видимость обладания ими и добиться

внешнего эффекта! Поэтому о немалом уме свидетельствует способность искусно

и с достоинством показать себя перед другими с лучшей стороны, умело

подчеркивая свои достоинства, заслуги и даже удачливость (однако не выражая

при этом ни заносчивости, ни пренебрежения к другим) и, наоборот, искусно

маскируя свои пороки, недостатки, неудачи и поражения, подробно

останавливаясь на первых, выставляя их в выгодном свете и стараясь скрыть

или найти подходящее оправдание для вторых и т. п. Тацит, например, так

пишет о Муциане, одном из умнейших и энергичнейших людей своего времени: "Он

обладал особым искусством показать все, что он говорил и делал" ^. И это,

конечно, требует особого искусства, чтобы не вызвать у других отвращения и

презрения к своему хвастовству; однако же стремление показать себя с

наилучшей стороны, даже если это и граничит иной раз с фанфаронством,

является пороком скорее с точки зрения этики, чем политики. Ведь как обычно

говорится о клевете: "Клевещи смело, всегда что-нибудь останется!", так,

пожалуй, можно сказать и о хвастовстве (если оно, разумеется, не становится

уже совершенно неприличным и смешным): "Хвастайся смело, всегда что-нибудь

останется!" Останется, конечно, только в сознании толпы, а люди поумнее

будут про себя смеяться, но приобретенное таким способом расположение

большинства с лихвой компенсирует брезгливое пренебрежение одиночек. Так что

это умение показать себя, о котором мы здесь говорим, безусловно, в немалой

степени способствует нашей репутации, если только оно осуществляется

достойно и разумно, например: если человек не скрывает какой-то врожденной

своей душевной чистоты и благородства; или если приходится говорить о своих

достоинствах в таких обстоятельствах, когда либо угрожает опасность самой

жизни (как, например, военным людям на войне), либо человек становится

жертвой зависти других; или если создается впечатление, что слова, в которых

мы хвалим сами себя, случайно сорвались с языка, когда мы были заняты совсем

другим делом и сами не придали им никакого серьезного значения; или если

кто-то хвалит себя так, что при этом не боится и осудить себя в чем-то или

подшутить над собой; или, наконец, если он делает это не по собственной

воле, а его вынуждают к этому нападки и оскорбления со стороны других. Но

конечно, существует немало таких людей, которые, будучи по своей природе

людьми весьма основательными и отнюдь не ветреными, именно по этой самой

причине не владеют искусством самопрославления и расплачиваются за свою

скромность потерей какой-то части своего авторитета.

Быть может, какой-нибудь не очень умный или слишком нравственный

человек осудит такого рода демонстрацию добродетели, но во всяком случае

никто не станет отрицать, что нужно по крайней мере приложить максимум

усилий, чтобы добродетель из-за нашей беспечности не утратила своей

настоящей ценности и не стала бы ставиться ниже того, чем она на самом деле

является. Эта постепенная потеря добродетелью своей ценности обычно

совершается тремя путями. Во-первых, это случается тогда, когда кто-нибудь

настойчиво предлагает свои услуги и помощь в деле, хотя его никто не звал и

не приглашал: ведь вознаграждением за такого рода услуги обычно является уже

то, что от них не отказываются. Во-вторых, когда кто-нибудь в самом начале

предприятия слишком злоупотребляет своими силами и то, что следовало делать

постепенно, делает сразу; это в случае успеха приносит ему минутную

популярность, но под конец надоедает. В-третьих, когда кто-нибудь слишком

легко и быстро в награду за свою добродетель испытывает похвалы,

рукоплескания, почет, благодарности и получает от этого удовольствие. На

этот счет существует мудрое предостережение: "Смотри, как бы не показалось,

что ты плохо знаком с вещами важными, если тебе доставляют удовольствие

такие пустяки" ^.

Но не менее, чем умная и искусная демонстрация достоинств, важно

тщательное сокрытие недостатков. Существуют три основных способа скрыть наши

недостатки, так сказать, три убежища, в которые можно их упрятать. Это --

предосторожность, приукрашивание и наглость. Предосторожностью мы называем

способность благоразумно воздержаться от того, что мы не в состоянии

выполнить, тогда как, наоборот, беспокойные и дерзкие умы безрассудно и

легко берутся за незнакомое им дело и тем самым обнаруживают собственные

недостатки и по существу сами оповещают о них. Приукрашиванием мы называем

умение предусмотрительно и благоразумно проложить себе надежный путь для

пристойного и удобного объяснения наших недостатков, пытающегося доказать,

что они имеют совсем иное происхождение или приводят к иным последствиям,

чем обычно считают. Ведь об убежище пороков хорошо сказал поэт:

Часто таится порок в близком соседстве с добром '°°.

Поэтому если мы заметим в себе какой-нибудь недостаток, то должны

постараться заимствовать у соседней с ним добродетели, в тени которой он мог

бы скрываться, ее облик и тем самым найти предлог для его оправдания.

Например, медлительность следует объяснять важностью, малодушие -- мягкостью

и т. д. Полезно также найти какую-нибудь убедительную причину, которая будто

бы мешает нам использовать все наши силы, и рассказывать всем о ней для

того, чтобы создалось впечатление, что мы не столько не можем, сколько не

хотим сделать что-то. Что касается наглости, то хотя это средство, конечно,

постыдно, однако же оно и самое надежное, и самое эффективное. Оно состоит в

том, чтобы заявлять о своем полном презрении и пренебрежении к тому, чего на

самом деле мы не в состоянии достичь, как это делают умные купцы, у которых

существует обычай расхваливать свои товары и ругать чужие. Есть и другого

рода наглость, еще более постыдная, чем эта. Речь идет о том, чтобы вопреки

сложившимся представлениям выставлять всем на показ свои недостатки, как

будто бы ты обладаешь выдающимися достоинствами в том, что является твоим

самым слабым местом; а для того, чтобы легче внушить эту мысль остальным,

следует изображать себя неспособным даже в том, в чем на самом деле ты

являешься достаточно сильным. Так обыкновенно поступают поэты: ведь если при

чтении поэтом своих стихов вы отзоветесь чуть-чуть неодобрительно хотя бы об

одном-единственном стихе, он тотчас же скажет, что один этот стих достался

ему труднее, чем множество других, и приведет вслед за этим какой-нибудь

другой стих, который будто бы представляется ему неудачным, и будет

спрашивать ваше мнение о нем, хотя ему прекрасно известно, что это один из

лучших его стихов, который не может вызвать никаких замечаний. Но для того,

о чем мы сейчас говорим, т. е. для умения показать себя перед другими с

самой лучшей стороны и во всем сохранить заслуженное уважение, нет ничего

более опасного с моей точки зрения, чем в силу особой доброты и мягкости

своей природы оказаться безоружным перед нападками и оскорблениями со

стороны других. Наоборот, нужно при всех обстоятельствах время от времени

пускать в ход стрелы ума свободного и благородного, способного быть не

только сладостным, но и ядовитым. Впрочем, этот надежный образ жизни и

постоянная душевная готовность дать отпор всякому оскорблению для некоторых

являются результатом каких-то привходящих обстоятельств и неизбежной

необходимостью, как, например, для людей с физическими недостатками, для

незаконнорожденных и вообще для людей чем-то обиженных и обесчещенных. В

результате все такого рода люди, если они при этом обладают какими-то

способностями, как правило, становятся счастливыми.

Что же касается проявления себя, то это нечто совершенно отличное от

той демонстрации своих достоинств, о которой мы сейчас говорили. Потому что

в данном случае речь идет не о тех или иных человеческих достоинствах и

недостатках, но о тех или иных действиях человека в жизни. И в этом

отношении нет ничего разумнее, чем придерживаться некоей мудрой и здоровой

середины в раскрытии или сокрытии своего отношения к тому или иному частному

поступку или действию. Ведь хотя умение хранить глубокое молчание, скрывать

свои замыслы и тот метод действий, который все предпочитает совершать

потихоньку, незаметно и, как теперь говорят, "под сурдинку", -- вещь,

несомненно, полезная и замечательная, однако нередко случается, что, как

говорится, "обман рождает такие ошибки, в которых запутывается и сам

обманщик". Во всяком случае мы знаем, что самые выдающиеся политические

деятели не боялись свободно и открыто объявлять во всеуслышание те цели, к

которым стремились. Так Луций Сулла открыто заявил, что он хочет сделать

всех людей или счастливыми, или несчастными в зависимости от того, друзья

они ему или враги. Точно так же Цезарь, отправляясь впервые в Галлию, не

побоялся заявить, что "он предпочитает быть первым в глухой деревне, чем

вторым в Риме" ^. Тот же Цезарь, когда уже началась гражданская война, ни на

минуту не скрывал своих намерений, если верить словам Цицерона о нем:

""Другой", -- говорит он, имея в виду Цезаря, -- не только не отказывается,

но даже в какой-то мере требует, чтобы его называли тираном, каковым он и

является" ^. Опять-таки из одного письма Цицерона к Аттику мы узнаем, как

мало пытался скрывать свои замыслы Август Цезарь. Уже в самом начале своей

карьеры, когда он еще пользовался благосклонностью и симпатиями сената, он

тем не менее, обращаясь к народу на сходках, всегда клялся следующей

формулой: "Пусть удастся мне достичь почестей родителя" ^. А это было,

пожалуй, равносильно самой тирании. Правда, для того чтобы хоть немного

смягчить зависть, он обычно протягивал в то же время руку к статуе Юлия

Цезаря, стоявшей на рострах. Люди кругом смеялись, аплодировали, удивлялись

и говорили друг другу: "Видали? Каков юноша!" Они, однако же, не

предполагали никакого коварства в том, кто столь откровенно и честно говорит

то, что думает. И все эти люди, которых мы здесь назвали, сумели

благополучно достичь всех своих целей. Наоборот, Помпей, стремясь к тем же

целям, шел более темными и тайными путями (как говорит о нем Тацит: "Он был

более скрытен, но не более честен". И точно так же о нем отзывается

Саллюстий: "На словах -- честен, в душе -- бесстыден") '°*. Он прилагал все

усилия, использовал бесчисленные средства и приемы для того, чтобы как можно

глубже запрятать свои страсти и свое честолюбие, а тем временем привести

республику в состояние полной анархии и смуты, чтобы она была вынуждена

броситься под его защиту и чтобы таким образом ему досталась вся полнота

власти, которой он будто бы не хотел и от которой даже отказывался. Но когда

он уже достиг этого, поскольку он был избран консулом без коллеги (а этого

до сих пор не случалось еще ни с кем), он не смог пойти дальше, потому что

даже те, кто, вне всякого сомнения, был готов помогать ему, не понимали,

чего он хочет. В конце концов он вынужден был пойти по обычному, исхоженному

пути и под предлогом защиты от Цезаря набрать себе войско. Вот насколько

растянуты, подвержены случайностям и по большей части неудачны бывают те

планы, которые готовятся в глубокой тайне. Тацит, по-видимому, разделяет это

мнение, ставя искусство притворства как бы на более низкую ступеньку

мудрости по сравнению с политическим искусством, приписывая первое Тиберию,

а второе -- Августу Цезарю. Ведь упоминая о Ливии, он говорит, "что она в

равной мере владела и искусством своего супруга, и притворством сына" ^.

Что же касается направления и формирования нашего душевного склада, то

нужно всеми силами развивать в нашем духе способность приспособляться и

подчиняться обстоятельствам и ни в коем случае не оставаться перед их лицом

жестким и негибким. Ведь трудно представить себе большее препятствие в любом

деле достижения удачи и счастья, чем то, что выражается словами: "Он

оставался все тем же, но требовалось уже иное" ^, т. е. когда люди остаются

теми же и следуют своим прежним наклонностям, хотя обстоятельства

изменились. Так, Тит Ливий, изобразив Катона Старшего опытнейшим зодчим

собственной судьбы, очень удачно замечает, что он обладал гибким умом ^".

Именно поэтому люди, обладающие умом серьезным, строгим и неспособным менять

свои убеждения, по большей части добиваются уважения, но не счастья и

успеха. Этот недостаток у некоторых существует от природы, и такие люди уже

в силу своего негибкого характера совершенно неспособны измениться. У других

же он существует в силу привычки (а она -- вторая натура) или какого-то

убеждения, которое легко овладевает умами людей, и они считают, что ни в

коем случае не следует менять того метода действия, в достоинствах и удачных

результатах которого они убедились еще раньше. Поэтому Макиавелли очень умно

замечает о Фабии Максиме, что "тот настойчиво хотел сохранить свой старинный

привычный метод медлительной и затяжной войны, хотя природа войны была иной

и требовала более энергичных решений '^. В других же вообще этот порок

появляется от недостатка ума, когда люди не умеют выбрать подходящего

времени для действия и берутся за дело только тогда, когда благоприятный

момент уже упущен. Нечто подобное ставит в вину афинянам Демосфен, говоря,

что они похожи на крестьянских парней, которые, участвуя в состязаниях,

всегда прикрываются щитом только после того, как их уже ударят, а не до

этого "". У иных этот недостаток является результатом того, что им жалко тех

усилий, которые пришлось потратить на ранее избранном пути, и они не умеют

дать сигнал к отступлению, но чаще всего рассчитывают, что сумеют своим

упорством преодолеть сложившиеся обстоятельства. Но эта негибкость и

упрямство ума, из какого бы корня они в конце концов ни произрастали,

приносят огромный ущерб делам и успехам людей, и нет ничего более умного,

чем заставить колеса собственного ума вращаться вместе с колесом фортуны.

Итак, о двух наставлениях общего характера, относящихся к искусству строить

свое счастье, сказано достаточно. Частных же предписаний существует великое

множество. Мы, однако, приведем здесь лишь очень немногие, только в качестве

примера.

Первое предписание: человек -- мастер своей судьбы -- должен умело

пользоваться своей линейкой и правильно прилагать ее, т. е. заставить свой

ум определять значение и ценность всех вещей в зависимости от того,

насколько они способствуют достижению им своих целей и своего счастья,

заботясь об этом непрестанно, а не от случая к случаю. Удивительное дело, и

тем не менее это неоспоримый факт, что существует очень много людей, у

которых логическая часть ума (если можно так выразиться) действует хорошо,

математическая же -- очень плохо, т. е. эти люди способны достаточно умно

судить о тех последствиях, которые могут вытекать из того или иного поступка

или действия, но они совершенно не знают цену вещам. Поэтому одни приходят в

восторг, считая, что они достигли вершины счастья, если удостаиваются личных

и интимных бесед с государями, другие -- если им удастся завоевать

популярность среди народа, хотя и то и другое чаще всего рождает зависть и

чревато немалой опасностью. Иные измеряют вещи по степени их трудности и по

тем усилиям, которые они на них затрачивают, считая, что результат

обязательно будет равняться затраченному труду; как иронически сказал Цезарь

о Катоне Утическом, рассказывая о его невероятном трудолюбии, усердии и

неутомимости, которые, однако, не всегда приносили должный результат: "Он

все делал с огромной серьезностью" "°. А это часто приводит людей к

самообману, и они приходят к убеждению, что все у них будет прекрасно, если

они пользуются поддержкой какого-нибудь значительного и почтенного лица,

тогда как истина состоит в том, что для успешного и быстрого исполнения

какого-нибудь дела требуются самые подходящие, а не самые большие

инструменты. С точки зрения истинного математического образования души

прежде всего важно точно знать, что должно стоять на первом месте для

достижения и приумножения счастья каждого, что на втором и т. д. На первое

место я ставлю исправление нашей души, потому что, устраняя и сглаживая

неровности и шероховатости характера, легче открыть путь к достижению

счастья, чем пытаясь исправить недостатки нашего душевного склада и надеясь

при этом на помощь самой фортуны. На второе место я ставлю материальные

средства и деньги, которые многие вероятно поставили бы на первое место,

поскольку они имеют столь большое значение буквально во всем. Но я не могу

согласиться с этим мнением по той же самой причине, что и Макиавелли, хотя

он говорит о другом, но весьма близком к нашему, предмете. Вопреки старой

пословице: "Деньги -- это главная сила войны" -- он утверждал, что главная

сила войны -- это сила храбрых воинов '". Точно так же с полным правом

должно утверждать, что главным для счастья являются не деньги, а скорее

душевные силы: талант, мужество, отвага, стойкость, скромность, трудолюбие и

т. п. На третье место я ставлю общественное мнение и уважение, тем более что

они знают свои приливы и отливы, в если не суметь правильно оценить их и

правильно использовать, то будет нелегко восстановить положение. Ведь очень

трудно вернуть назад убегающую славу. На последнее место я ставлю почести,

ибо, конечно же, легче достичь их одним из трех вышеназванных путей, а еще

лучше -- всеми тремя одновременно, чем, обладая почестями, надеяться добыть

себе все остальное. Но подобно тому как весьма важно соблюдать определенный

порядок в делах, так не менее важно и соблюдение порядка в

последовательности действий; а ведь именно здесь особенно часто люди

совершают ошибки: или торопятся скорее достичь конечного результата, тогда

как прежде всего следует позаботиться о первых шагах к нему; или, сразу же

обращаясь к самым большим и трудным проблемам, легкомысленно проходят мимо

того, что подводит к ним. Действительно, очень верно требование: "Будем же

делать то, что нужно делать сейчас" "^

Второе предписание требует, чтобы мы, увлекшись, не брались

самоуверенно за слишком трудные и недоступные нашим силам дела и не пытались

плыть против течения. Ведь есть прекрасные слова, сказанные о человеческой

судьбе: "уступи судьбам и богам" '". Поэтому нужно внимательно оглядеться по

сторонам и посмотреть, где дорога открыта, а где загромождена и непроходима,

где путь пологий, а где крутой, и не тратить попусту свои силы там, где нет

удобного доступа к цели. Если мы выполним эти требования, мы и избавим себя

от поражений, и не будем слишком долго задерживаться на каком-нибудь деле, и

не причиним много обид, а, кроме того, нас все будут считать счастливыми

людьми, ибо даже' то, что произойдет случайно, люди будут приписывать нашему

опыту и энергии.

Третье предписание может показаться в какой-то мере противоречащим

только что названному, но если посмотреть глубже, то между ними нет никакого

несогласия. Это предписание требует, чтобы мы не ждали постоянно счастливого

случая, но сами иной раз искали и создавали его. Именно об этом несколько

высокопарно говорит Демосфен: "И подобно тому как принято, чтобы войском

командовал полководец, так и умные люди должны руководить обстоятельствами,

дабы они имели возможность делать то, что сами находят нужным, а не были

вынуждены лишь подчиняться ходу событий" "^ Ведь если повнимательнее

присмотреться, мы сможем заметить две непохожие друг на друга категории

людей, которые тем не менее считаются одинаково опытными в разного рода

делах и предприятиях. Одни прекрасно умеют пользоваться представившимися им

возможностями, но сами совершенно не способны что-либо придумать или

создать, другие же целиком ушли в поиски и изобретение всяческих комбинаций,

но не умеют как следует воспользоваться удачным для них моментом. Каждая из

этих способностей, если она не соединена со второй, должна быть признана во

всех отношениях односторонней и несовершенной.

Четвертое предписание запрещает нам предпринимать что-либо такое, что

неизбежно потребовало бы слишком большого времени, советуя постоянно

вспоминать известную строчку:

Так, но бежит между тем, бежит невозвратное время "^

Ведь все те, кто посвятил себя трудным и сложным профессиям, например

юристы, ораторы, теологи, писатели и т. и., именно потому оказываются

беспомощными в устройстве своего личного счастья, что им не хватает времени

на всевозможные житейские мелочи, на то, чтобы уловить какой-то удобный

случай или придумать какое-нибудь хитроумное средство, которое помогло бы им

улучшить их благосостояние, ибо они тратят время на другие вещи. С другой

стороны, во дворцах государей, да и в республиках можно встретить людей,

обладающих исключительными способностями в том, что касается умения

устраивать свое собственное счастье и благосостояние и разрушать чужое. Они

не заняты никакой общественно полезной деятельностью, но все свои усилия

целиком сосредоточили на том самом искусство жизненного преуспевания, о

котором идет речь.

Пятое правило предписывает нам в какой-то мере подражать природе,

которая ничего не делает напрасно. Мы без большого труда сможем выполнить

это требование, если будем умело согласовывать и соединять между собой все

виды нашей деятельности. Во всех наших действиях мы должны так внутренне

настроить и подготовить себя, так расставить в своем уме и подчинить друг

другу все наши намерения и цели, чтобы в случае, если нам не удастся в

каком-нибудь деле добиться высшей степени успеха, мы могли бы, однако,

вплотную приблизиться к ней или в крайнем случае занять хотя бы третью от

вершины успеха ступеньку. Если же мы вообще не сумеем добиться никакого,

даже частичного, успеха в деле, тогда уж придется, отказавшись от

первоначальной цели, поставить перед собой какую-нибудь другую, используя

при этом уже затраченные на достижение первой усилия. Если же мы не в

состоянии сорвать какой-то плод в настоящее время, то следует по крайней

мере извлечь из этого хоть какую-нибудь пользу в будущем; ну а если вообще

невозможно ни в настоящее время, ни в будущем извлечь из этого ничего

основательного и серьезного, то придется удовольствоваться на худой конец

тем, чтобы хоть немного увеличить свое значение в глазах других, и так далее

в том же роде. Мы должны постоянно следить за тем, чтобы каждое наше

действие и каждое наше решение приносили нам тот или иной полезный

результат, ни в коем случае не позволяя себе прийти в отчаяние, пасть духом

и сразу опустить руки, если вдруг окажется, что мы не можем достичь нашей

основной цели. Ибо политическому деятелю менее всего подобает стремиться к

достижению одной-единственной цели. Тот, кто поступает так, неизбежно

поплатится за это потерей бесчисленного множества возможностей, которые

всегда попутно возникают в деловой практике и которые, пожалуй, смогут

оказаться более благоприятными для чего-то другого, что лишь позднее

раскроет свою пользу, чем то, что уже находится у нас в руках. Поэтому нужно

хорошенько запомнить следующий принцип: "Это необходимо сделать, но не

следует забывать и о другом" "^

Шестое предписание требует не слишком сильно связывать себя с

каким-нибудь делом; хотя на первый взгляд оно может быть и не таит в себе

никаких опасностей, но всегда нужно иметь наготове либо открытое окно, чтобы

выпрыгнуть, либо какую-нибудь потайную дверь, чтобы скрыться.

Седьмое предписание -- это в сущности старинный совет Бианта, только

речь идет здесь не о вероломстве, а об осторожности и сдержанности: "Любить

друга, помня при этом, что он может стать врагом, и ненавидеть врага, помня,

что он может стать другом" ^". Ведь тот, кто слишком отдается дружбе,

приносящей ему лишь несчастье, или бурной и тягостной ненависти, или пустому

ребяческому соперничеству, неизбежно наносит непоправимый ущерб всем своим

интересам.

Приведенных примеров вполне достаточно для того, чтобы охарактеризовать

учение о жизненной карьере. И здесь необходимо еще раз напомнить читателям,

что те беглые указания и наброски, которые мы делаем, говоря о науках, до

сих пор еще не созданных или не получивших развития, ни в коем случае не

должны приниматься за подлинные исследования этих вопросов, но должны

рассматриваться лишь как своего рода лоскутки или кайма, по которым можно

судить и о всем куске ткани в целом. С другой стороны, мы не настолько

наивны, чтобы утверждать, что невозможно достичь счастья и благосостояния

без всех тех тягостных усилий, о которых мы здесь говорили. Ведь мы

прекрасно знаем, что иным счастье как бы само идет в руки, другие же

добиваются его только благодаря упорству и старательности, да еще, пожалуй,

некоторой осторожности, не нуждаясь ни в какой сложной и тяжелой науке. Но

точно так же как Цицерон, изображая совершенного оратора, не стремится к

тому, чтобы каждый из юристов был или мог быть таким же, и точно так же как

при изображении совершенного государя или придворного (а некоторые писатели

предприняли попытку создать такие трактаты) этот образец создается

исключительно на основе отвлеченных представлений о совершенстве, а вовсе не

реальной действительности, так поступаем и мы, давая советы политическому

деятелю, но лишь в том, повторяю, что касается его личного преуспевания.

Однако мы должны напомнить, что все отобранные нами и приведенные здесь

предписания принадлежат к числу тех, которые называются честными. Что же

касается нечестных средств, то если кто-нибудь захочет учиться у Макиавелли,

который советует "не слишком большое значение придавать добродетели, но

заботиться лишь о том, чтобы создать впечатление добродетельного человека,

ибо молва о добродетели и вера в то, что вы ею обладаете, полезны для

человека, сама же добродетель только мешает", а в другом месте предлагает

политическому деятелю "положить в основу всей своей деятельности убеждение,

что только страхом можно легко заставить людей подчиниться воле и замыслам

политика я поэтому последний должен употребить максимум усилий на то, чтобы,

насколько это от него зависит, сделать людей послушными себе, держа их в

постоянной тревоге и неуверенности" "^ так что его политик оказывается тем

человеком, которого итальянцы называют сеятелем колючек; или если кто-то

соглашается с той аксиомой, на которую ссылается Цицерон: "Пусть гибнут

друзья, лишь бы враги погибли" "^ как поступили, например, триумвиры,

заплатившие за гибель врагов жизнями ближайших друзей; или если кто-нибудь

вознамерится подражать Катилине и попытается сеять смуту и волнения в

собственном государстве для того, чтобы лучше половить рыбу в мутной воде и

легче устроить свое благосостояние, следуя словам того же Катилины: "Если

дело мое охватит пожар, то я погашу его не водой, а развалинами города" ™,

или если кто-то захочет повторить известные слова Лисандра, который обычно

говорил, что "детей следует привлекать к себе пирожками, а взрослых --

обманом" ^, и последовать множеству других такого же сорта бесчестных и

пагубных советов, которых, как это бывает и в любом другом деле, значительно

больше, чем честных и разумных; если, повторяю, кому-нибудь подобного рода

извращенная мудрость доставляет удовольствие, то я не стал бы отрицать того,

что этот человек (поскольку он полностью освободился от всех законов

милосердия и добродетели и посвятил себя целиком заботам об устройстве

собственного благосостояния) может более кратким путем и быстрее упрочить

свое положение и богатство. Ведь в жизни происходит то же самое, что и в

путешествии, где самый короткий путь всегда грязнее и неприятнее, а лучший

путь оказывается, как правило, окольным.

Но люди ни в коем случае не должны прибегать к такого рода бесчестным

средствам; скорее им следует (если только они владеют собой, способны

сдерживать себя и не дают вихрю и буре честолюбия увлечь себя в

противоположную сторону) представить перед глазами не только эту общую схему

мира, согласно которой все "есть суета и страдание духа" '^, но и более

специальную, показывающую, что само бытие без нравственного бытия есть

проклятие, и, чем значительнее это бытие, тем значительнее это проклятие; и

где самой высокой наградой добродетели является сама добродетель, точно так

же как самой страшной казнью за порок является сам порок. Ибо прекрасно

сказал поэт:

...о, какою же вам, какою наградою, мужи,

Можно за подвиг воздать? Наградят вас прекрасно, во-первых,

Боги и ваша же честь... '^

С другой стороны, не менее правильно говорится и о мерзавцах: "И ему

отомстят его нравы" ^. Более того, даже во всех своих волнениях и

беспрестанных заботах и мыслях о том, как лучше и вернее устроить и

обеспечить свое благосостояние, даже среди всех этих метаний ума люди должны

обращать свои взоры к божественной воле и вечному провидению, которое всегда

опрокидывает и сводит на нет все махинации негодяев, все их подлые, хотя

иной раз и хитроумные замыслы; согласно словам Писания: "Зачавший

несправедливость родит суету" '^. И даже если они не будут прибегать к

несправедливости и нечестным средствам, однако же вся эта беспрерывная,

безостановочная, не знающая ни минуты покоя, ни единого дня отдыха

лихорадочная погоня за счастьем не дает человеку ни малейшей возможности

воздать господу как полагающуюся ему дань часть нашего времени. Ведь, как

известно, господь требует от нас и берет себе десятину от наших способностей

и седьмую часть нашего времени. Так зачем же гордо поднимать голову к

небесным высям, когда дух простерт по земле, подобно змию, пожирающему прах?

Это не укрылось даже от язычников:

Пригнетая к земле часть дыханья божественной силы! ^.

Если же кто-нибудь льстит себя надеждой, что он сможет честно

пользоваться своим богатством и могуществом, какими бы нечестными способами

они ни были добыты (подобно тому как всегда говорили о Цезаре Августе и

Септимии Севере, что "они должны были или никогда не родиться, или никогда

не умирать" '^ -- столько зла совершили они, прокладывая себе путь к

вершинам могущества, и, наоборот, -- столько добра, достигнув их), то он

должен тем не менее понять, что такого рода компенсация добром за

причиненное зло получает одобрение лишь впоследствии, сама же мысль об этом

с полным основанием заслуживает осуждения. Наконец, не будет лишним, если мы

во время этой напряженной и бешеной погони за счастьем несколько охладим

свой пыл, вспомнив о довольно удачном замечании императора Карла V '^,

сделанном им в наставлениях своему сыну, где он говорил, что счастье

подражает женщинам, обычно презрительно отвергающим тех своих поклонников,

которые слишком ухаживают за ними. Но это последнее касается только тех, чей

вкус испорчен болезнью души. Скорее люди должны опираться на тот камень,

который является как бы краеугольным и для теологии, и для философии,

поскольку они утверждают в сущности почти одно и то же о том, к чему прежде

всего следует стремиться. Ведь теология заявляет: "Прежде всего ищите

царство божье, а все остальное -- приложится" '^. Но и философия утверждает

нечто подобное: "Прежде всего ищите душевное благо, остальное же или придет,

или не принесет вреда". Впрочем, этот фундамент, если его закладывают люди,

иной раз строится на песке; именно об этом говорит возглас М. Брута,

вырвавшийся у него перед самой его гибелью:

Чтил я тебя добродетель -- ты же лишь имя пустое '"°.

Но тот же самый фундамент, заложенный Богом, всегда зиждется на

незыблемой скале. На этом мы завершаем рассмотрение учения о жизненной

карьере и одновременно общего учения о деловых отношениях.

"Глава III"

Разделение науки о власти, т. е. о государстве, здесь не приводится. Мы

укажем путь к созданию только двух наук, не существующих в настоящее время,

а именно: учения о расширении границ державы и учения о всеобщей

справедливости, или об источниках права

Теперь я перехожу к искусству власти, или к учению об управлении

государством, куда я включаю и экономику ^', поскольку семья составляет

частицу государства. Как я уже говорил выше, в этой области я решил хранить

молчание. При этом, однако, я вовсе не считаю, что совершенно не способен

сказать на эту тему что-нибудь, что могло бы оказаться полезным и разумным:

ведь я обладаю большим и длительным опытом на этом поприще. Занимая

последовательно множество почетных государственных должностей, хотя и не

имея на то никаких заслуг, лишь благодаря безграничной милости и

благоволению ко мне Вашего Величества я достиг самого высокого положения в

королевстве, занимал эту высшую должность в течение целых четырех лет и, что

гораздо важнее, беспрерывно в течение восемнадцати лет постоянно беседовал с

Вашим Величеством и выполнял Ваши поручения (а это даже из любого бревна

могло бы сделать политика), наконец, из всех наук я уделил больше всего

внимания и времени изучению истории и права. Обо всем этом я говорю не для

того, чтобы похвастаться перед потомками, а потому что, как я полагаю, имеет

некоторое отношение к достоинству и значению наук тот факт, что человек,

рожденный скорее для научной, чем для какой бы то ни было другой

деятельности, оказавшись какой-то неведомой судьбой, вопреки склонностям

своего характера на поприще практической деятельности, был, однако, при

мудрейшем короле удостоен права исполнять весьма почетные и трудные

обязанности. Но если даже после всего этого я, воспользовавшись свободным

временем, попытаюсь родить что-нибудь на тему политики, то такое

произведение, вероятно, окажется либо недоноском, либо мертворожденным

ребенком. Между тем, чтобы не оставалось вообще незанятым столь возвышенное

место (ибо все остальные науки уже размещены на своих местах), я решил

отметить здесь как недостающие и нуждающиеся в развитии лишь два раздела

гражданской науки, не затрагивающих тайн государственной власти, но

являющихся достаточно общими по своему характеру, и, как мы это обычно

делаем, привести примеры их исследования.

Искусство власти складывается из трех политических задач, а именно:

сохранить державу, сделать ее счастливой и процветающей и, наконец,

расширить ее территорию и как можно дальше раздвинуть ее границы. Однако

только две первые задачи прекрасно раскрыты в основных своих чертах рядом

авторов, последняя же задача обходится молчанием. Поэтому мы считаем

необходимым отнести ее к числу наук, требующих развития, и, как мы это

всегда делаем, приведем здесь образец ее изложения. Этот раздел науки мы

будем называть "Консул в военном плаще", или "Наука о расширении границ

державы".

"Пример общего трактата о расширении границ державы ^"

Слова Фемистокла, если их применить лишь к нему самому, конечно, звучат

дерзко и высокомерно, но если их употребить в отношении других и в более

общем смысле, то они, как мне кажется, безусловно, выражают весьма разумное

и очень важное наблюдение. Когда Фемистокла на пиру попросили сыграть

что-нибудь на кифаре, он ответил: "Я не умею играть на кифаре, но зато могу

маленький городишко превратить в великое государство" '^. Действительно, эти

слова, если их рассматривать в политическом смысле, великолепно показывают

различие, существующее между двумя абсолютно несовместимыми друг с другом

способностями, которыми обладают те, кто стоит у кормила власти. Ведь если

внимательно присмотреться ко всем когда-либо жившим королевским канцлерам,

сенаторам и остальным, посвятившим себя государственной деятельности, то,

конечно, можно найти (хотя и довольно редко) среди них некоторых, способных

превратить маленькое и слабое королевство или иное государство в обширное и

богатое и, однако, совершенно не умеющих играть на кифаре. Наоборот, есть

множество других, удивительно хорошо и мастерски играющих на кифаре или

лире, т. е. отлично владеющих искусством дворцовых интриг, но настолько

неспособных увеличить мощь государства, что создается впечатление, что они

скорее самой природой предназначены расшатывать и колебать счастливое и

цветущее его состояние. Конечно же, все это низкое и призрачное искусство, с

помощью которого всякого рода советники и влиятельные люди весьма часто

стремятся снискать милость к себе государей и популярность у толпы, не

заслуживает никакого другого названия, кроме посредственного умения играть

на музыкальном инструменте; ибо все это приятно только в данную минуту и

скорее украшает самих мастеров, чем приносит пользу и способствует росту и

величию государств, слугами которых они являются. Без сомнения, мы встретим

и других канцлеров и правителей государств, весьма дельных, способных к

государственной деятельности и умеющих разумно управлять делами страны и

спасти ее от очевидных опасностей и неприятностей, которые, однако,

совершенно не обладают данными, необходимыми для того, чтобы возвысить

государство и увеличить его силу.

Но какими бы в конце концов ни были работники, посмотрим и на само их

произведение, на то, каким же должно быть подлинное величие королевств и

республик и какими путями можно его достигнуть. Этот предмет поистине

достоин того, чтобы правители государств постоянно обращались к нему и

тщательно размышляли над ним, дабы не переоценить свои силы и не оказаться

втянутыми в безнадежные и слишком трудные предприятия, и, наоборот, чтобы,

слишком невысоко оценивая свои возможности, не унизиться до принятия решений

малодушных и трусливых.

Величина территории державы может быть измерена, доходы ее могут быть

подсчитаны, численность населения можно узнать по переписи, а число городов

и их размеры по карте. Однако среди всех вопросов политики нельзя найти

другого, более подверженного неверным и ошибочным решениям, чем вопрос о

правильной и глубокой оценке истинных сил и возможностей какой-либо державы.

Царство небесное уподобляют не желудю или какому-нибудь более или менее

крупному ореху, по горчичному зерну -- самому маленькому из всех зерен '^,

которое, однако, обладает каким-то внутренним свойством, каким-то врожденным

духом, благодаря которым оно способно произрасти, подняться и широко

раскинуть свои листья. Точно так же можно встретить королевства и другие

государства, достаточно обширные по своей территории, которые, однако, не

способны раздвинуть еще дальше свои границы или распространить еще шире свою

державу; и, наоборот, другие государства, очень маленькие по своим размерам,

оказываются вместе с тем достаточно прочной базой, на которой могут

возникнуть величайшие монархии.

1. Укрепленные города, полные оружием склады, породистые кони,

вооруженные колесницы, слоны, осадные машины, всевозможные военные орудия и

т. п. -- все это, вместе взятое, есть не что иное, как овца, одетая в шкуру

льва, если сам народ по своей природе и по своему характеру не является ни

мужественным, ни воинственным. Более того, сама по себе численность войска

окажет не слишком большую помощь там, где воины не годны для сражения и

трусливы. Ибо, как правильно заметил Вергилий: "Волк не заботится о числе

овец" ^. Персидское войско на полях Арбелы предстало перед македонцами как

огромное людское море, так что полководцы Александра, немало потрясенные

этим зрелищем, уговаривали царя начать сражение ночью, и тот ответил им: "Я

не хочу красть победу" ^. А она оказалась значительно легче, чем об этом

думали. Тигран, царь Армении, расположившись лагерем с четырехсоттысячным

войском на каком-то холме и глядя на двинувшийся против него римский отряд,

не превышавший четырнадцати тысяч, самодовольно заметил: "Этих людей слишком

много для посольства и слишком мало для битвы". Но не успело зайти солнце,

как он на опыте убедился, что их было достаточно много для того, чтобы

нанести ему неисчислимые потери и обратить его в бегство '^. Бесчисленны

примеры, свидетельствующие о том, сколь неравны по своим силам множество и

мужество. Поэтому, во-первых, следует принять как несомненнейший и

безусловно доказанный факт, что самое главное и основное для достижения

величия королевства или другого государства -- это воинственный по своей

природе и по своему характеру народ. Второе же -- скорее избитая, чем

правильная сентенция, гласящая, что "деньги -- это главная сила войны",

впрочем, так и есть, если у народа слабого и изнеженного не хватает сил в

мускулах. Правильно ответил Солон Крезу '^, который хвастался перед ним

своим золотом: "Но если, царь, явится кто-нибудь, кто лучше тебя владеет

оружием, то ему, конечно, и достанется все это золото". Поэтому любой

государь или государство, чьи подданные по своей природе и характеру

недостаточно мужественны и воинственны, должны весьма трезво оценить свои

возможности; и, наоборот, государи, правящие мужественными и храбрыми

народами, должны быть вполне уверены в своих силах, если в остальном они

достаточно надеются на себя. Что же касается наемных войск (а к этому

средству обычно прибегают тогда, когда не хватает собственных), то здесь

множество примеров с полной очевидностью и ясностью показывает, что любое

государство, опирающееся на наемников, сможет, вероятно, на короткое время

раскинуть пошире крылья над своим гнездом, но очень скоро эти крылья

сломаются.

2. Благословения Иуды и Иссахара никогда не встречаются вместе, и

никогда один и тот же народ или племя не бывает одновременно и "львенком" и

"ослом", гнущимся под тяжестью поклажи '^. И никогда народ, задавленный

налогами, не станет мужественным и воинственным. Не подлежит сомнению, что

налоги, установленные со всеобщего согласия, не так угнетающе и тягостно

действуют на подданных, как те, которые вводятся по произволу правителя. Это

можно ясно увидеть на примере так называемых акцизов, формы налогового

обложения, существующей в Нидерландах, и отчасти на примере того, что в

Англии называют субсидиями '^. Ведь нужно иметь в виду, что речь идет о

моральном состоянии людей, а не о достатке. Налоги же, которые платятся с

общего согласия, и те, которые устанавливаются повелением власти, будучи с

материальной точки зрения равнозначными, обладают, однако, совершенно

различным моральным воздействием на психологию подданных. Поэтому нужно

сделать вывод, что народ, обремененный налогами, не способен повелевать.

3. Если государства стремятся достигнуть величия, то им следует принять

самые тщательные меры для того, чтобы помешать чрезмерному росту численности

знати, патрициев и тех, кого мы называем благородными. Ведь такой рост знати

приводит к тому, что простой народ находится в унижении и презрении,

становясь лишь рабами знати и рабочей силой. Нечто подобное происходит при

порубках леса: если оставить больше, чем нужно, пней и старых деревьев, то

здоровый и чистый лес здесь не вырастет вновь, но большая часть его

выродится в чахлый кустарник. То же самое происходит и с народами: там, где

знать становится слишком многочисленной, простой народ будет слабым и

малодушным, и дело в конце концов дойдет до того, что даже один человек из

ста не будет способен носить оружие, особенно если иметь в виду пехоту,

составляющую, как правило, основную силу войска. В результате население

большое, а военные силы ничтожны. Яснее всего сказанное мною подтверждается

на примере Англии и Франции. Хотя Англия значительно меньше Франции и по

территории, и по численности населения, однако в военных столкновениях с пей

она почти всегда оказывалась победительницей; и это происходило именно по

той самой причине, что английские йомены и люди низшего сословия способны к

военной службе, французские же крестьяне нет. В этом отношении удивительно

мудрым и глубоким было введение Генрихом VII, королем Англии (о чем мы более

подробно говорили в истории его жизни), порядка, устанавливавшего небольшие

имения и земледельческие фермы с примыкающим к ним небольшим участком земли,

который не мог быть отчужден от них '^ Это делалось для того, чтобы можно

было иметь достаточные средства для более или менее зажиточного

существования, и для того, чтобы земля обрабатывалась ее собственниками или

в крайнем случае арендаторами, а не наемными работниками, или батраками.

Именно таким путем любая страна сможет заслужить те слова, которые говорит

Вергилий о древней Италии:

Древняя область, оружьем сильна и земли плодородьем '".

Не следует обходить вниманием и ту часть населения, которая специфична,

пожалуй, только для Англии и, насколько я знаю, не встречается больше нигде,

за исключением, может быть, только Польши; речь идет о барской челяди. Даже

самые последние из этой категории населения ничем не уступают крестьянам в

том, что касается службы в пехоте. Поэтому совершенно несомненно, что все

это великолепие и пышное гостеприимство, множество слуг и всяческой челяди,

столь обычные у английской знати и дворянства, в конце концов значительно

способствуют увеличению военного могущества страны. Наоборот, замкнутый,

скромный, стремящийся не привлекать к себе внимание образ жизни знати

подрывает военные силы страны.

4. Нужно при любых обстоятельствах приложить все усилия к тому, чтобы

это Навуходоносорово древо монархии имело достаточно толстый и крепкий

ствол, дабы иметь возможность поддерживать свои ветви и листву, т. е. чтобы

число полноправных граждан было вполне достаточным для того, чтобы держать в

повиновении жителей покоренных стран '^. Поэтому вполне готовы и способны

достигнуть величия те государства, которые легко и свободно предоставляют

другим права гражданства. Во всяком случае не имеет никакого основания

убеждение в том, что манипул воинов, сколь бы мужественными и умными они ни

были, может обуздать и держать в повиновении огромные и обширнейшие области.

Это, может быть, и возможно на какое-то короткое время, но долго

продолжаться не может. Спартанцы очень скупо и с большим трудом принимали

новых граждан. Поэтому, до тех пор пока они осуществляли свое господство на

маленькой территории, их положение было прочным и устойчивым, но, как только

они начали расширять свои границы и стремиться господствовать на более

обширном пространстве, чем то, на котором коренные спартанцы могли легко

подавить волнения иноземцев, их могущество сразу рухнуло. Никогда ни одно

государство не открывало такого широкого доступа новым гражданам, как

римская республика. Поэтому и счастливая судьба государства вполне отвечала

этому столь мудрому установлению, ибо Рим превратился в самую могущественную

и обширную державу в мире. Римляне очень легко и широко предоставляли права

гражданства в их полной форме, т. е. не только право торговли, вступления в

брак и наследования, но и право избирать и быть избранным на почетные

должности; и эти права опять-таки предоставлялись не только отдельным лицам,

а целым семьям, даже городам, а иной раз и целым государствам. Сюда нужно

прибавить и обычай основывать колонии, благодаря которым насаждалось римское

начало на чужеземной почве. Если сопоставить эти два института, то можно без

колебания утверждать, что не римляне распространились по всему миру, а,

наоборот, весь мир слился с римлянами, а такой путь расширения власти и

влияния державы является самым надежным и безопасным. Приходится довольно

часто удивляться тому, что Испания, обладая таким малочисленным коренным

населением, смогла распространить свою власть на столько провинций и

государств. Но сама Испания во всяком случае должна считаться стволом

достаточно большого дерева, поскольку она занимает несравненно более

обширные пространства, чем Рим и Спарта в начале своей истории. И хотя

испанцы обычно очень скупо предоставляют права гражданства, они делают нечто

очень близкое к этому -- свободно принимают к себе на военную службу любого

иностранца, мало того, нередко поручают им даже верховное командование

армией на войне. Однако, как мне кажется, в последнее время они обратили

внимание на то, что им явно не хватает коренного населения, и стремятся

теперь исправить положение, как об этом можно судить на основании

опубликованной в этом году Прагматической санкции '^

5. Точно доказано, что ремесла, которыми занимаются сидя в закрытом

помещении, а не на открытом воздухе, все эти тонкие и точные работы,

требующие скорее ловкости и искусства пальцев, чем физической силы, по своей

природе несовместимы с воинственным складом характера. Вообще воинственные

народы предпочитают праздный образ жизни, и для них опасности на войне куда

менее страшны, чем труд. Если мы хотим поддерживать в них этот воинственный

дух, мы не должны слишком сильно подавлять их природный характер. Поэтому

Спарте, Афинам, Риму и другим древним государствам очень сильно помогло то,

что все подобного рода работы осуществлялись не свободными, а главным

образом рабами. Однако с принятием христианского закона рабство почти

полностью отмерло. Остается в таком случае передать развитие всех этих

ремесел исключительно в руки одних чужеземцев, которых и следует поэтому

привлекать в страну или по крайней мере не чинить препятствий к их

переселению. Коренное же население должно состоять из трех групп людей:

земледельцев, свободных слуг и ремесленников, занимающихся простым

физическим трудом, требующим сильных и крепких мускулов, например кузнецов,

каменотесов, плотников и т. п., не считая находящихся на военной службе.

6. Но более всего способствует достижению величия государства особая

любовь и пристрастие народа к военному делу, которые становятся для него его

славой и честью, основным делом жизни, пользующимся особым почетом. Все, что

было нами сказано до сих пор, относится лишь к способностям и склонностям к

военным занятиям; но зачем были бы нужны способности, если их не применять

на практике и не приводить в действие? Рассказывают, что Ромул (хотя, может

быть, это и выдумка) завещал своим гражданам превыше всего ставить военное

дело, предсказывая, что это сделает их город столицей всего мира ^. Вся

структура спартанского государства, хотя, может быть, и не слишком разумно,

однако же весьма тщательно, была построена так, что вела к одной

единственной цели: сделать из граждан воинов. Так обстояло дело и в Персии,

и в Македонии, хотя, быть может, не столь последовательно и не такое

продолжительное время. Британцы, галлы, германцы, готы, саксы, норманны и

некоторые другие народы на определенное время целиком посвящали себя военным

занятиям. Турки, которых в немалой степени поощряет к этому и их религиозный

закон, до сих пор сохраняют аналогичную практику, однако в настоящее время

их военные силы пришли в значительный упадок. В христианской Европе

существует лишь один народ, до сих пор сохраняющий и поддерживающий такую

практику, -- это испанцы. Но мысль о том, что человек добивается наибольшего

успеха в том деле, которым он больше всего занимается, настолько ясна и

очевидна, что вообще не нуждается в словах. Достаточно будет сказать, что

народ, не занимающийся специально военным искусством, не отдающий ему все

свои силы и помыслы, должен вообще оставить всякую надежду на то, что

сколько-нибудь значительное усиление величия державы явится само собой, без

всяких усилий с его стороны; наоборот, совершенно очевидно, что те народы,

которые посвятили изучению военного искусства значительное время (а именно

так обстояло дело у римлян и турок), достигли удивительного прогресса в

усилении могущества своей державы. Более того, даже те народы, военная сила

которых процветала в течение одного только века, достигли тем не менее за

это единственное столетие такого величия государства, что смогли сохранить

его и спустя много лет после того, как их военное мастерство и опыт уже

ослабели.

7. С предыдущим предписанием тесно связано другое, требующее от

государства таких законов и традиций, которые бы всегда могли предоставить

ему законную причину или по крайней мере предлог для применения вооруженной

силы. Ведь какое-то врожденное чувство справедливости, заложенное в душе

человека, не разрешает начать войну, которая несет с собой столько

страданий, если нет на то важной или по меньшей мере благопристойной

причины. Турки всегда располагают готовой причиной, которая в любой момент

дает им возможность начать войну: такой причиной для них является требование

распространения их религиозного закона. Хотя у римлян полководцы

удостаивались величайшей славы, если им удавалось расширить границы империи,

однако сами римляне никогда не начинали войну только по одной этой причине

-- чтобы расширить территорию. Так пусть же всякое государство, стремящееся

к господству над другими, возьмет себе за правило остро и живо реагировать

на любое враждебное действие, будь то по отношению к пограничному населению,

или к купцам, или к государственным чиновникам, немедленно, не мешкая,

отвечая на первую же провокацию. Точно так же оно должно всегда быть готовым

немедленно послать военную помощь любому из своих союзников. Именно так

всегда поступали римляне: если иной раз на тот или иной союзный им народ,

находившийся одновременно в оборонительном союзе с другими государствами,

нападали враги и он вынужден был просить помощи у нескольких государств,

римляне всегда приходили раньше всех, не желая уступить никому славу и честь

этого дела. Что же касается войн, которые велись в древности ради поддержки

государств с более или менее сходной политической организацией (а среди

таких государств всегда существует какое-то молчаливое согласие), то я не

знаю, какие законные основания они имели. Таковы были войны римлян во имя

того, чтобы восстановить свободу Греции; таковы же были войны,

предпринимавшиеся лакедемонянами и афинянами во имя того, чтобы

устанавливать или свергать демократии и олигархии '^; таковы же были и

вторжения в другие государства, предпринимавшиеся в разное время

республиками или государями под предлогом защиты их граждан или освобождения

их от тирании. Для той цели, которую мы преследуем в настоящее время, вполне

достаточно установить, что ни одно государство не должно надеяться на

усиление своего могущества и величия, если оно постоянно не будет готово

немедленно выступить с оружием в руках по любому справедливому поводу.

8. Никакой организм, будь то естественный или политический, не может

сохранить своего здоровья, если он остается в бездействии. Для любого

государства таким целительным упражнением является справедливая и почетная

война. Правда, гражданская война -- это лихорадочный жар, но внешняя война

подобна теплу, вызванному движением тела, в высшей степени полезному для его

здоровья. Ленивый и сонный мир ослабляет и изнеживает дух, развращает нравы.

И какое бы влияние ни оказывал мир на благополучие того или иного

государства, для величия последнего, без всякого сомнения, важно, чтобы оно

всегда было вооружено и готово к бою. К тому же старое, заслуженное войско,

продолжая свою службу, хотя и требует, несомненно, больших расходов и

затрат, однако же является для государства своего рода арбитром в его спорах

с соседями или по крайней мере придает ему во всех его делах особый вес. Это

особенно хорошо можно увидеть на примере испанцев, которые уже в течение 120

лет содержат войска ветеранов в некоторых частях страны, хотя и не всегда в

одних и тех же.

9. Господство на море -- это залог прочности монархии. Цицерон, говоря

в письме к Аттику о подготовке Помпея к войне с Цезарем, пишет: "Замысел

Помпея полностью воспроизводит мысль Фемистокла: он считает, что тот, кто

господствует на море, господствует над всем" ^. И вне всякого сомнения,

Помпей сумел бы измотать и полностью разбить Цезаря, если бы он из пустой

самоуверенности не отказался от своего плана. Множество примеров показывает

нам, какую важную роль могут сыграть морские сражения. Битва при Акции

определила, кому будет принадлежать власть над миром, битва при Курсоларских

островах обуздала зарвавшихся турок '^. Сколько раз победы в морских

сражениях приносили и окончательную победу в войне, но это случалось лишь

тогда, когда от их исхода зависела судьба всей войны. Во всяком случае не

вызывает ни малейшего сомнения, что тот, кто господствует на море, может

действовать совершенно свободно и получить от войны столько, сколько он

захочет; тогда как, наоборот, тот, кто одерживает победу с помощью

сухопутных сил, несмотря на это, часто оказывается в очень сложном и

затруднительном положении. И если в наши дни у нас, европейцев, морское

могущество, являющееся наследственным достоянием нашего Британского

королевства, имеет огромное значение для достижения господствующего

положения в мире (гораздо большее, чем это где-нибудь или когда-нибудь имело

место), то это прежде всего потому, что большинство европейских государств

не являются чисто континентальными, но в значительной мере окружены морем;.

а кроме того, сокровища и богатства обеих Индий достаются тому, кто

господствует на море.

10. Можно считать, что современные войны приносят, мало славы и почета

их участникам сравнительно с тем, что выпадало обычно в древние времена на

долю воинов. В паше время существует несколько почетных военных орденов,

предназначенных, очевидно, для того, чтобы поощрять мужество, однако ими

стали теперь награждать не только на войне, но и в мирное время. Точно так

же у нас существуют и различные изображения на родовых гербах, и дома

призрения для старых, заслуженных воинов и инвалидов и т. п. Но древние в

тех местах, где были одержаны победы, сооружали трофеи, воздвигали

величественные памятники павшим в бою, произносили хвалебные речи на

похоронах, награждали воинов гражданскими и военными венками '", наконец,

сам титул императора, который позднее величайшие государи заимствовали у

военных вождей, и торжественные триумфы в честь полководцев после победного

окончания войны, а кроме того, щедрые награды и подарки воинам, которые они

получали по окончании службы, -- все эти награды и поощрения были столь

многочисленны, столь велики и приносили такой блестящий почет и славу, что

могли разжечь страсть к воинской службе и к боевым подвигам даже в самых

холодных и ледяных сердцах. И среди всех этих, в высшей степени разумных и

благородных, установлений на первое место нужно поставить обычай справлять

триумф, который для римлян не был каким-то пустым, помпезным зрелищем, а

заключал в себе три важных момента: славу и почет вождей, обогащение

государственной казны за счет добычи, захваченной у врагов, и денежные

награды для воинов. Однако тот почет, который приносит с собой триумф, может

быть неприемлем в условиях монархии, за исключением того случая, когда он

оказывается самому государю или его сыновьям; именно так обстояло дело в

императорском Риме, ибо императоры только за собой и своими сыновьями

оставляли право триумфа за победы в войнах, в которых они лично участвовали,

предоставив другим полководцам лишь право на триумфальные одежды и отличия.

Приведем в заключение следующие слова Священного писания: "Никто, как

бы он ни старался, не прибавит себе роста ни на один локоть" ^°; но здесь

речь идет о ничтожных масштабах человеческого тела; в огромных же масштабах

целых государств и республик короли и владыки имеют возможность увеличить

могущество державы и раздвинуть ее границы. Ибо если они будут мудро вводить

в действие те законы, установления а порядки, которые мы назвали здесь,

равно как и другие, аналогичные им, то они смогут заложить основы величия

государства, плоды которого достанутся их потомкам и грядущим поколениям. Но

об этом редко говорят во дворцах королей, оставляя, как правило, эту задачу

на волю судьбы.

Вот что мы считали нужным в настоящее время сказать о расширении границ

державы. Зачем же мы стали рассуждать об этом, если, как считают, римская

монархия была последней мировой державой? Но ведь если мы решили быть

верными поставленной нами цели и нигде не отклоняться от намеченного пути,

то, поскольку задача усиления и возвеличения державы была названа нами

третьей среди трех основных задач политики, ее нельзя было вообще оставить

без рассмотрения. Таким образом, остается рассмотреть второй неисследованный

вопрос из двух, намеченных нами, а именно вопрос о всеобщей справедливости,

или об источниках права.

Все те, кто писал по правовым вопросам, рассматривали их либо с

философской, либо с юридической точки зрения. Философы говорят много

прекрасных, но весьма далеких от практической пользы вещей. Юристы же,

подчиняясь требованиям законов своей страны, а также римского или

канонического права, не могут высказать независимого, свободного мнения, а

говорят так, как будто они закованы в кандалы. Совершенно очевидно, что

подлинное изучение этой области доступно, собственно, только политическим

деятелям, которые прекрасно знают природу человеческого общества,

общественного блага, естественной справедливости, знают нравы различных

народов,: различные формы государства и поэтому могут выносить' суждение о

законах на основе принципов и положений' как естественной справедливости,

так и политики. Поэтому ' обратимся сейчас к исследованию источников

справедливости и общественной пользы и в каждой отдельной области права

постараемся выявить некий символ и идею справедливого, на основании которой

всякий, у кого есть желание и время, смог бы оценить достоинства законов ^

того или иного отдельного государства и попытаться их. исправить. По

установленному нами порядку мы приведем' пример такого исследования.

ОБРАЗЕЦ ТРАКТАТА О ВСЕОБЩЕЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ,

ИЛИ ОБ ИСТОЧНИКАХ ПРАВА, В ОДНОЙ ГЛАВЕ,

В ФОРМЕ АФОРИЗМОВ

"Вступление"

"Афоризм I"

В гражданском обществе господствует или закон, или насилие. Но насилие

иногда принимает обличье закона, и иной закон больше говорит о насилии, чем

о правовом равенстве. Таким образом, существуют три источника

несправедливости: насилие, как таковое, злонамеренное коварство,

прикрывающееся именем закона, и жестокость самого закона.

"Афоризм II"

Основание, на котором держится частное право, таково. Кто совершает

несправедливость, получает в результате пользу или удовольствие, но создает

опасность прецедента. Остальные не получают от этого действия ни пользы, ни

удовольствия, но в то же время считают, что опасность прецедента касается и

их самих. Поэтому они легко приходят к выводу о необходимости законов для

того, чтобы предохранить себя от несправедливостей и обид, которые могут

поочередно коснуться каждого. Если же в результате определенных условий

эпохи и общего характера преступлений окажется, что какой-нибудь закон

угрожает интересам более значительной и более могущественной группы людей,

чем та, интересы которой он охраняет, то эта группировка уничтожает закон, и

это случается довольно часто.

"Афоризм III"

Частное право находится под покровительством и опекой общественного

права. Ведь закон заботится о гражданах, власти же -- о законах. Авторитет

властей зависит от величия державы, от всего политического строя и

основополагающих законов. Поэтому, если устои государства крепки и здоровы,

законы принесут немало пользы, в противном случае они мало смогут помочь

гражданам.

"Афоризм IV"

Но общественное право существует не только для того, чтобы быть своего

рода стражем частного права, охранять его от нарушения и положить конец

несправедливостям; оно распространяется также и на религию, армию,

общественный порядок, благоустройство, богатство, наконец, вообще на все,

что имеет отношение к благу государства.

"Афоризм V"

Главная и единственная цель, которую должны преследовать законы и на

достижение которой они должны направлять все свои постановления и санкции,

-- это счастье граждан. Эта цель будет достигнута, если благочестие и

религия поставят их на правильный путь, если будут процветать достойные

нравы, если армия будет надежной защитой от врага, если законы будут

охранять граждан от несправедливости отдельных лиц и от мятежей, если

граждане будут повиноваться приказаниям властей, если они будут жить и

процветать в достатке и изобилии. Главной силой и орудием для достижения

этих целей являются законы.

"Афоризм VI"

Лучшие законы достигают осуществления этой цели, большинство же из них

оказываются неспособными к этому. Ведь законы удивительно резко различаются

между собой: одни из них превосходны, другие посредственны, третьи вообще

никуда не годятся. Поэтому мы хотим по мере наших возможностей показать, что

некоторые законы должны стать своего рода "законами законов", и определять,

что в каждом отдельном законе хорошо и что плохо.

"Афоризм VII"

Прежде чем перейти к самому своду законов частного права, мы хотим в

нескольких словах перечислить достоинства и значение законов вообще. Закон

можно считать хорошим в том случае, если смысл его точен, если требования

его справедливы, если он легко исполним, если он согласуется с формой

государства, если он рождает добродетель в гражданах.

О ГЛАВНОМ ДОСТОИНСТВЕ ЗАКОНОВ -- ИХ ТОЧНОСТИ

"Афоризм VIII"

Точность настолько важна для закона, что без этого он не может быть

справедливым. Ведь "если труба издаст неверный звук, кто поднимется на

сражение?" '^. Подобным же образом, если неверный голос издаст закон, кто

станет повиноваться ему? Поэтому, прежде чем нанести удар, закон должен

сначала предупредить об этом. Ведь правильно сказано, что "лучшим является

тот закон, который оставляет как можно меньше решению судьи" ^. Именно этому

способствует точность закона.

"Афоризм IX"

Неточность законов бывает двоякого рода: во-первых, когда вообще не

существует никакого закона; во-вторых, когда закон двусмыслен и неясен.

Прежде всего следует сказать о случаях, о которых ничего не говорится в

законе, чтобы и здесь найти какую-то меру точности.

О СЛУЧАЯХ, НЕ ОГОВОРЕННЫХ В ЗАКОНЕ

"Афоризм Х"

Человеческая мудрость слишком ограниченна и не может предусмотреть все

случаи, которые могут возникнуть с течением времени. Поэтому не так уж редко

возникают новые и не оговоренные в законе случаи. В таких ситуациях возможны

три выхода: либо обращение к аналогичным случаям, либо использование

прецедентов, хотя еще и не зафиксированных законом, либо решение, выносимое

уважаемыми людьми по их усмотрению и здравому суждению, будь то в преторских

или цензорских судах.

ОБРАЩЕНИЕ К АНАЛОГИЧНЫМ СЛУЧАЯМ

И РАСШИРЕНИЕ СФЕРЫ ДЕЙСТВИЯ ЗАКОНОВ

"Афоризм XI"

В тех ситуациях, которые не оговорены законом, юридическая норма должна

выводиться из аналогичных случаев, но делать это следует осторожно и

обдуманно. Здесь следует придерживаться следующих правил: "Пусть разумные

соображения будут плодотворны, обычай же бесплоден и неспособен создавать

прецеденты". Поэтому то, что принято вопреки законным основаниям либо на

неясных основаниях, не должно иметь последствий.

"Афоризм XII"

Великое общественное благо привлекает к себе случаи, не оговоренные

законом. Поэтому если какой-то закон эффективно и ощутимо заботится о благе

государства, то необходимо дать ему возможно более широкое и всеобъемлющее

толкование.

"Афоризм XIII"

Жестоко терзать законы для того, чтобы получить возможность терзать

людей. Поэтому не следует распространять действие уголовных законов, а тем

более законов, требующих смертной казни, на новые проступки. Если же мы

имеем дело с давно известным и оговоренным в законе преступлением, но его

преследование создает новый казус, не предусмотренный законом, то следует

скорее отойти от требований права, чем оставить преступление безнаказанным.

"Афоризм XIV"

В постановлениях, которые прямо отвергают общее право (особенно в

случаях, часто встречающихся и давно имеющих место), не следует по аналогии

переходить к случаям, обойденным в законах. Ведь если государство могло

долго существовать без полного закона, к тому же, когда речь шла об

очевиднейших вещах, то не так уж страшно, если случаи, не нашедшие отражения

в законе, подождут некоторое время, пока не будет издан новый

законодательный акт.

"Афоризм XV"

Постановления, заведомо временные и явившиеся результатом особых

обстоятельств, в которых находилось тогда государство, при изменении этих

обстоятельств должны привлекаться лишь в тех случаях, которые в них

предусмотрены; и было бы неправильно пытаться так или иначе применить их к

случаям, не упомянутым в законе.

"Афоризм XVI"

Решение, основанное на прецеденте, не .должно само служить прецедентом,

но следует ограничиться лишь самыми близкими ситуациями. В противном случае

мы постепенно скатимся к ситуациям, не имеющим ничего общего с

первоначальной; и произвол, остроумие и изворотливость юристов будут иметь

большее значение, чем авторитет закона.

"Афоризм XVII"

Следует свободнее давать расширительное толкование законам и

постановлениям, выраженным в сжатых и кратких формулах. В тех же случаях,

когда законы и постановления перечисляют отдельные случаи, такое

расширительное толкование должно применяться осторожнее. Ведь подобно тому

как исключение укрепляет силу закона применительно к случаям, не

составляющим исключения, точно так же и перечисление конкретных случаев

ослабляет эту силу применительно к случаям, не перечисленным в законе.

"Афоризм XVIII"

Постановление, разъясняющее предыдущий закон, закрывает пути его

распространения, после чего становится невозможным дальнейшее расширение

смысла и того и другого. И судья не должен давать "сверхрасширительного"

толкования закона там, где расширительное толкование уже осуществлено в

самом законе.

"Афоризм XIX"

Традиционные формулы и акты не могут быть распространены по аналогии на

другие случаи. Ведь переход от действия, освященного обычаем, к действию

произвольному приводит к утрате самой природы формального акта, а введение

новых элементов разрушает величие старого.

"Афоризм XX"

Весьма легко распространить закон на случаи, возникшие после его

принятия и не существовавшие в то время, когда закон создавался. Ведь если

какой-то случай не мог получить законодательного выражения, поскольку он

тогда вообще не имел места, то опущенный случай приравнивается к выраженному

законом, если он близок к нему по своей сущности.

Но о распространении закона на случаи, не оговоренные в нем, сказано

достаточно. А теперь нужно сказать об использовании прецедентов.

О ПРЕЦЕДЕНТАХ И ИХ ИСПОЛЬЗОВАНИИ

"Афоризм XXI"

Теперь необходимо поговорить о прецедентах, которые служат источником

права, когда положения закона оказываются недостаточными. В своем месте мы

будем говорить и об обычае, который является определенным видом закона, и о

прецедентах, которые благодаря частому повторению стали обычаем и своего

рода неписаным законом. Здесь же мы говорим о тех прецедентах, которые

встречаются редко и случайно и еще не приобрели силы закона; о том, при

каких обстоятельствах и с какими оговорками следует искать в них юридическую

норму, когда положения закона оказываются недостаточными.

"Афоризм XXII"

Следует искать прецеденты в счастливых и спокойных эпохах, а не в

эпохах господства тирании, борьбы партий и полной распущенности и произвола.

Прецеденты, заимствованные из таких эпох, незаконны по своему происхождению

и скорее вредны и опасны, чем поучительны.

"Афоризм XXIII"

Следует признать более надежными прецеденты из более близких к нам

времен. Ведь нет никаких оснований не повторить то, что произошло незадолго

перед этим, не вызвав никаких неприятных последствий. Однако прецеденты из

недавнего прошлого не обладают достаточным авторитетом. Когда же дело

касается изменения к лучшему, новейшие прецеденты оказываются в гораздо

большей степени проникнутыми духом своего времени, чем подлинным разумом.

"Афоризм XXIV"

Прецеденты же более древние следует принимать весьма осторожно и

разборчиво, поскольку время многое меняет, так что, если по времени нечто

кажется древним, по своему возбуждающему действию и расхождению с настоящим

оно оказывается совершенно новым. Поэтому лучшими оказываются прецеденты,

заимствованные из времени промежуточного между древностью и новой эпохой или

из такого периода, который больше всего похож на настоящий, а они подчас

встречаются не в ближайших к нам временах, а в более отдаленных.

"Афоризм XXV"

Нужно держаться в границах прецедента или лучше около них и ни в коем

случае не выходить за их пределы. Ведь там, где не существует установленных

законом критериев, все должно вызывать подозрение. Поэтому, подобно тому как

это происходит в сложных и неясных случаях, следует продвигаться с

величайшей осторожностью.

"Афоризм XXVI"

Нужно быть очень осторожным с отрывочными и сокращенными изложениями

прецедентов, следует рассматривать каждый прецедент целиком и во всем

процессе. Ибо если неразумно судить о части закона, не изучив его весь

целиком, то уже тем более должны быть основания применить тот же принцип к

прецедентам, использование которых может быть весьма двусмысленным, если они

не точно соответствуют данной ситуации.

"Афоризм XXVII"

Чрезвычайно важно знать, через чьи руки прошли прецеденты и кем были

санкционированы. Ведь если это всего лишь творчество писцов и секретарей,

если они приняты в повседневном судопроизводстве явно без ведома высших

инстанций или если они обязаны своим существованием народу, учителю всех

заблуждений, их следует отвергнуть как не имеющих никакой ценности. Если же

они рассматривались сенаторами, судьями или в верховных судах, так что

неизбежно получили хотя бы молчаливое одобрение судей, то они имеют больше

авторитета.

"Афоризм XXVIII"

Следует признать более важными те прецеденты, которые были

обнародованы, даже если они и не нашли достаточного применения на практике:

ведь они все же были предметом дискуссий и обсуждений. Те же прецеденты,

которые остались как бы погребенными на полках архивов и преданы забвению,

имеют меньше значения. Ведь прецеденты подобны воде: они полезны тогда,

когда не застаиваются.

"Афоризм XXIX"

Прецеденты, касающиеся законов, не следует искать в сочинениях

историков; гораздо плодотворнее обращение к публичным актам и достаточно

подробным и достоверным сообщениям. Ведь у историков, даже самых лучших, к

несчастью, вошло в обычай не задерживаться достаточно долго на изложении

законов и юридических актов; и если даже почему-то кто-нибудь проявит в этом

деле больше честности и добросовестности, он все равно бывает очень далеким

от истины.

"Афоризм XXX"

Следует с большой осмотрительностью принимать те прецеденты, которые

были отвергнуты их же эпохой или эпохой, непосредственно следующей за ней.

Ведь этот факт свидетельствует не о том, что люди когда-то их использовали,

но, наоборот, о том, что, познав их на опыте, они отказались от них.

"Афоризм XXXI"

Прецеденты должны давать советы, а не приказывать и повелевать. Поэтому

их следует использовать так, чтобы авторитет прошлого применялся к нуждам

настоящего.

Но о том, что дают нам прецеденты, когда закон оказывается

недостаточным, сказано достаточно. А теперь нужно сказать о преторских и

цензорских судах.

О СУДАХ ПРЕТОРСКИХ И ЦЕНЗОРСКИХ

"Афоризм XXXII"

Когда закон недостаточен, необходимы постановления и решения, выносимые

достойными людьми по здравому размышлению и своему усмотрению. Ведь закон

(как было сказано выше) не может удовлетворить всем случаям, но учитывает

лишь те, которые встречаются особенно часто. А время, мудрее которого, как

говорили древние, нет ничего, ежедневно создает все новые и новые случаи.

"Афоризм XXXIII"

А между тем новые случаи возникают как в уголовной практике, где они

требуют наказания, так и в гражданской, где речь идет уже о помощи. Суды,

разбирающие уголовные дела, мы называем цензорскими, разбирающие же

гражданские дела -- преторскими.

"Афоризм XXXIV"

Цензорские суды должны обладать правом и возможностью не только

наказывать за новые проступки, но и усиливать установленные законом кары за

старые проступки, если случай окажется из ряда вон выходящим и чудовищным

(только это не должна быть смертная казнь). Ведь все необычное -- тоже,

по-своему, новое.

"Афоризм XXXV"

Подобным же образом преторские суды должны иметь возможность как

оказывать помощь в борьбе с жестокостью закона, так и восполнять недостатки

закона. Ведь если нужна помощь тому, кого закон обошел, то тем более нужно

помогать тому, кого он ранил.

"Афоризм XXXVI"

Эти преторские и цензорские суды вообще должны сосредоточиться на

рассмотрении случаев исключительных и необычных и не заниматься заурядными

делами, чтобы случайно не опрокинуть закон, желая его дополнить.

"Афоризм XXXVII"

Пусть рассмотрение этих вопросов происходит только в судах высшей

инстанции и не передается в низшие. Ведь право дополнять закон и расширять

границы его применения или же смягчать его действие мало чем отличается от

права издавать законы.

"Афоризм XXXVIII"

И эти суды должны состоять не из одного человека, а из нескольких.

Решения их должны быть гласными, и судьи должны объяснять причины своего

приговора; это необходимо делать открыто, в присутствии публики, чтобы

свободу, вытекающую из самой власти, все же ограничить страхом перед

общественным мнением.

"Афоризм XXXIX"

Не должно быть статей, требующих пролития крови, и пусть ни один суд не

произносит смертного приговора, если у него нет на это известного и

определенного закона. Ведь сам Бог сначала объявил о смерти, а уж потом

навлек ее. И лишать жизни можно лишь того, кто уже заранее знал, что его

проступок угрожает его жизни.

"Афоризм XL"

В цензорских судах следует дать третью возможность судьям, чтобы перед

ними не стояла необходимость либо оправдать, либо осудить; они должны

получить возможность не выносить решения, если обстоятельства дела не ясны.

Кроме того, цензорские суды должны не только налагать наказания, но и делать

порицания, т. е. выносить решения, не требующие наказания, а либо

ограничивающиеся выговором и поучением, либо просто заставляющие обвиняемых

краснеть от стыда за свой поступок.

"Афоризм XLI"

В цензорских судах должны наказываться и сами попытки совершить

какое-то значительное преступление, и преступные акты, не доведенные до

конца, даже в том случае, если они не имели определенного результата; это

должно стать практикой и важнейшей задачей этих судов, так как строгость

требует наказывать преступления еще в зачатке, а милость -- мешать их

свершению, наказывая преступные действия еще тогда, когда они только

готовятся.

"Афоризм XLII"

Особенно следует позаботиться о том, чтобы в преторских судах не

оказывалась помощь в тех случаях, которые закон не столько упустил, сколько

пренебрег ими как слишком незначительными, или посчитал недостойными

исправления как слишком отвратительные.

"Афоризм XLIII"

Самое важное для точности законов (о которой мы ведем сейчас речь) --

не позволить преторским судам возомнить о себе так много и так зазнаться,

чтобы под предлогом смягчения строгости законов подорвать или ослабить их

силу и прочность, ставя все в зависимость от воли судьи.

"Афоризм XLIV"

Преторские суды ни под каким предлогом осуществления справедливости не

должны обладать правом выносить решения вопреки существующим законам. Ведь

если это произойдет, судья целиком превратится в законодателя и все будет

зависеть от его произвола.

"Афоризм XLV"

Некоторые считают, что решение дел, основанное на справедливости и

совести, и решение, основанное на точном соблюдении права, должны

принадлежать одним и тем же судам, другие же считают, что такого рода

решения должны быть достоянием различных судов. Вообще я считаю, что

необходимо провести разделение судов, иначе мы не сможем предотвратить

смешение юридических казусов; а если произойдет смешение их юрисдикций, то

произвол подчинит себе закон.

"Афоризм XLVI"

Не случайно у римлян получили распространение преторские альбы '^, на

которых были записаны и выставлены к общему сведению те принципы, которыми

претор собирается руководствоваться в своей судебной деятельности. Следуя

этому примеру, судьи в преторских судах должны составить для себя

определенные (насколько это возможно) правила и выставить их ко всеобщему

сведению. Ведь самый лучший закон тот, который как можно меньше оставляет на

собственное решение судьи, а лучший судья тот, кто как можно меньше берет на

себя.

Однако мы поговорим более подробно об этих судах тогда, когда подойдем



к тому месту, где речь идет о решениях судов. Здесь мы коснулись этого

вопроса вскользь, насколько это помогает понять и дополнить то, что было

обойдено в законе.

ОБ ОБРАТНОЙ СИЛЕ ЗАКОНОВ

"Афоризм XLVII"

Есть и другой род дополнения тех случаев, которые были обойдены в

законе, а именно когда один закон вносит поправки в предыдущий и

одновременно рассматривает опущенные в нем случаи. Это имеет место в законах

или постановлениях, которые, как обычно говорят, обладают обратной силой.

Такого рода законы следует применять редко и с большой осторожностью: ведь

Янус среди законов никому не приятен.

"Афоризм XLVIII"

Тот, кто хитростью и путем всяческих уловок пытается обойти и

перетолковать и букву, и дух законов, достоин того, чтобы самому попасться в

западню другого закона. Поэтому в таких случаях обмана и хитрых уверток

справедливость требует, чтобы законы имели обратную силу и приходили друг

другу на помощь, дабы тому, кто хитростью и коварством замышляет

ниспровергнуть существующие законы, по крайней мере грозило наказание от

будущих.

"Афоризм XLIX"

Законы, подкрепляющие и поддерживающие истинные цели актов и подлинный

смысл документов против нарушения формальности и традиции, с полным

основанием распространяются на прошлое. Ведь основной недостаток закона,

имеющего обратную силу, состоит в том, что он нарушает установившийся

порядок. Законы же, подобные только что названным, старающиеся поддержать и

укрепить истинный смысл актов, стремятся к спокойствию и незыблемости того,

что уже было совершено в прошлом. При этом не следует отменять уже принятые

решения.


"Афоризм L"

Следует обратить внимание на то, что не только те законы, которые

ослабляют действие принятых раньше постановлений, распространяются, как это

считают, на прошлое, но и те законы, которые устанавливают какие-то

запрещения или ограничения на будущее, неизбежно связанное с прошлым.

Например, если бы какой-нибудь закон запретил некоторым ремесленникам

продавать в дальнейшем свои изделия, то он, имея в виду будущее, действовал

бы и на прошлое, ибо у этих людей нет возможности иным путем добывать себе

средства к существованию.

"Афоризм LI"

Всякий объяснительный закон, хотя он и не упоминает о прошлом, все же,

безусловно, имеет отношение к прошлому в силу самого факта объяснения. Ведь

истолкование начинается не с момента объяснения, а оказывается как бы

современным с самим законом. Поэтому следует вводить объяснительные законы

только в тех случаях, когда они могут с полным основанием иметь обратную

силу.


На этом мы заканчиваем ту часть трактата, которая толкует о

неопределенности юридических норм там, где вообще нет закона. Теперь нужно

сказать о другой части, где речь идет о тех случаях, когда закон существует,

но оказывается запутанным и неясным.

О НЕЯСНОСТИ ЗАКОНОВ

"Афоризм LII"

Неясность законов может проистекать из четырех источников: она может

быть результатом либо чрезмерного изобилия законов, особенно если сюда

примешиваются устаревшие; либо двусмысленного или невразумительного и не

очень отчетливого их изложения; либо небрежного или неумелого истолкования

законов; либо, наконец, противоречивости и несовместимости судебных решений.

О ЧРЕЗМЕРНОМ ИЗОБИЛИИ ЗАКОНОВ

"Афоризм LIII"

Пророк говорит: "Он обрушит на них сети" '^. Нет худших сетей, чем сети

законов, особенно уголовных; они бесчисленны, с течением времени стали

бесполезны, не освещают путь, а запутывают ноги путника.

"Афоризм LIV"

Существуют два способа создания нового закона. Первый -- усилить и

подкрепить прежние законы аналогичного содержания и затем кое-что прибавить

или изменить. Второй -- полностью уничтожить созданное до этого и поставить

на его место совершенно новый закон. Последний способ, несомненно, лучше.

Первый способ порождает сложные и запутанные решения, и хотя он вполне

отмечает непосредственным нуждам, однако же наносит ущерб всему своду

законов. Во втором случае, безусловно, необходимы значительно большая

осторожность и внимание, тщательное размышление о самом законе; прежде чем

внести закон, необходимо внимательно рассмотреть и взвесить все

предшествующие законодательные акты. Но результатом этого явится в будущем

прекрасная гармония всех законов.

"Афоризм LV"

У афинян существовал обычай ежегодно поручать комиссии из шести человек

пересмотр противоречивых статей законов (называемых антиномиями). Те

положения, которые было невозможно примирить между собой, передавались на

обсуждение народного собрания, которое должно было вынести о них какое-то

определенное решение. По этому примеру те, кто в том или ином государстве

обладает властью издавать законы, должны раз в три года или в пять лет, или

как это будет удобнее, пересматривать подобные антиномии. Предварительно они

должны быть изучены специально избранными для этого людьми, которые должны

будут представить затем свои рекомендации парламенту для того, чтобы

принятое решение было утверждено и закреплено голосованием.

"Афоризм LVI"

Не следует слишком усердно прилагать излишних забот для того, чтобы с

помощью тонких и изощренных логических операций примирить противоречащие

друг другу статьи законов и, как говорится, "спасти все". Ведь это будет

лишь умозрительная ткань, и, какой бы скромной и почтительной к существующим

установлениям она ни казалась, ее придется все же признать вредной, ибо она

делает весь свод законов пестрым и непрочным. Несомненно, лучше совершенно

отбросить худшее и оставить только лучшее.

"Афоризм LVII"

Устаревшие и вышедшие из употребления законы, подобно антиномиям,

должны по предложению тех же комиссий отменяться. Ведь если изданный в свое

время закон вовремя не отменяется как вышедший из употребления, то такое

пренебрежение к мерам против устаревших законов впечет за собой известную

потерю авторитета и остальных законов, так что в результате происходит

что-то подобное мучениям Мезенция '^: живые законы погибают в объятиях

мертвых. И вообще необходимо остерегаться возникновения гангрены в законах.

"Афоризм LVIII"

Более того, преторские суды должны обладать правом выносить решения

против устаревших законов и постановлений, не употребляющихся больше на

практике. И хотя в свое время было неплохо сказано, что "никто не должен

быть умнее закона" '^, однако не нужно забывать, что речь здесь идет о

бодрствующих, а не о дремлющих законах. Право же устранять нежелательные

последствия новых законов, в случае если эти последствия противоречат

общественному праву, должно принадлежать не преторским судам, а государям,

более авторитетным советам и другим высшим властям, которые должны своими

эдиктами и актами, дабы не подвергать опасности благо государства,

приостановить действие этих законов до тех пор, пока не будет созван

парламент или какой-то иной орган, наделенный полномочиями отменять их.

О НОВЫХ СВОДАХ ЗАКОНОВ (ДИГЕСТАХ)

"Афоризм LIX"

Если законы, нагромождаясь один на другой, выросли в огромные тома или

если они так смешались и перепутались между собой, что необходимо

рассмотреть их заново и свести в разумный и удобный для пользования свод, то

эта работа должна быть выполнена прежде всего. Этот труд будет поистине

героическим, а те кто возьмется за него, заслуженно и с полным правом будут

считаться подлинными законодателями и реформаторами.

"Афоризм LX"

Для такого рода очищения законов или создания новых дигест следует

выполнить следующие пять вещей. Во-первых, необходимо отбросить устаревшие

законы, которые Юстиниан называл старинными сказками. Далее, необходимо,

рассмотрев все антиномии, оставить наиболее разумные законы, противоречивые

же уничтожить. В-третьих, рассмотрев гомойономии, т. е. законы, имеющие

одинаковый смысл и по существу лишь повторяющие одно и то же, сохранить лишь

те из них, которые наиболее полно и совершенно выражают мысль. В-четвертых,

если какие-то из законов не дают четких определений, а лишь ставят вопросы,

оставляя их нерешенными, то их также нужно исключить из свода. В-пятых,

необходимо сократить и сжать текст законов слишком многословных и

пространных.

"Афоризм LXI"

Вообще в новом своде законов было бы очень полезно поместить отдельно

те, которые составляют общее право и существуют как бы во все времена, и, с

другой стороны, постановления, присоединяемые к ним время от времени. Ибо в

большинстве случаев в судебной практике существует большое различие между

толкованием и применением общего права, с одной стороны, и отдельных

постановлений -- с другой. Именно это сделал Требониан в "Дигестах" и в

"Кодексе" ^.

"Афоризм LXII"

Предпринимая такого рода попытку возрождения законов и создания нового

свода, необходимо точно сохранять выражения и формулы старинных законов и

юридических сочинений, хотя бы это пришлось делать с помощью цитат и

небольших фрагментов, которые затем нужно соединить в необходимом порядке.

Ведь хотя, вероятно, было бы удобнее и даже, если смотреть на существо дела,

лучше сделать это с помощью нового текста, не прибегая к такого рода

сшиванию старых фрагментов, однако в законах важнее не стиль и манера

изложения, а авторитет и древность, поддерживающая и создающая их. Иначе

такого рода произведение может показаться скорее каким-то схоластическим

творением -- всего лишь методом, а не сводом повелевающих законов.

"Афоризм LXIII"

Было бы разумно, составляя новый свод законов, не уничтожать совершенно

старые сборники и не обрекать их на полное забвение, но сохранить их по

крайней мере в библиотеках, не разрешая, однако, широкого и вольного их

использования. По крайней мере в более или менее серьезных случаях было бы

полезно проследить и изучить обновление и последовательную смену прежних

законов. И несомненно, чрезвычайно важно придать новым законам величие

древности. Однако этот новый свод законов должен быть обязательно утвержден

теми, кто наделен в государстве законодательной властью, чтобы под предлогом

пересмотра старых потихоньку не вводились новые законы.

"Афоризм LXIV"

Было "бы желательно, чтобы реформа законов предпринималась в такие

эпохи, которые превосходят по уровню образования и науки древние времена,

деяния и творения которых они пересматривают. Как раз деятельность Юстиниана

свидетельствует о противоположном. Ведь нет ничего печальнее, чем уродовать

и переделывать творения древних, основываясь на суждениях и интересах эпохи

гораздо менее культурной и образованной. Однако часто бывает необходимым то,

что не является самым лучшим.

Итак, о неясности законов, вытекающей из чрезмерного и беспорядочного

их нагромождения, сказано достаточно. А теперь нужно сказать о двусмысленном

и неясном изложении законов.

О СЛОЖНОМ И НЕЯСНОМ ИЗЛОЖЕНИИ ЗАКОНОВ

"Афоризм LXV"

Неясность изложения законов возникает или из их многословия и

пространности, или, наоборот, из чрезмерной краткости, или из-за того, что

преамбула закона противоречит самому закону.

"Афоризм LXVI"

Сначала нужно сказать о неясности законов, вытекающей из плохого

изложения. Я не одобряю болтливости и растянутости в изложении законов,

получивших теперь распространение. Они ни в коем случае не дают возможности

достичь ясного выражения целей и намерений законов, скорее наоборот. Когда,

например, такой закон стремится рассмотреть и изложить каждый отдельный

случай в соответствующих ему словах и выражениях, надеясь, что этим удастся

достичь большей точности и определенности, на деле возникает множество

вопросов относительно значений слов; в результате истолкование закона,

исходящее из его смысла (а именно такое истолкование и самое здравое, и

самое правильное), становится весьма затруднительным из-за словесной

трескотни.

"Афоризм LXVII"

Но на этом основании не следует отдавать предпочтения и чересчур

утрированной краткости и лапидарности стиля, будто бы придающей закону

особое величие и повелительность; тем более этого следует избегать в наше

время, а иначе может появиться закон, похожий на "Лесбосскую линейку" '^.

Следовательно, нужно стремиться найти такие общие и в то же время достаточно

определенные термины, которые, не излагая бы слишком подробно всех

относящихся к закону случаев, достаточно ясно исключали все случаи, не

относящиеся к нему.

"Афоризм LXVIII"

Однако в обычных законах и эдиктах политического содержания, где, как

правило, не требуется консультации юристов, но каждый доверяет собственному

пониманию, нужно все разъяснить более пространно, приспосабливаясь к

пониманию простого народа и как бы показывая все пальцем.

"Афоризм LXIX"

И если бы мы могли следовать старинным обычаям, мы во всяком случае

тоже не относились бы с одобрением к преамбулам законов, которые некогда

считались бессмысленными, ибо в таком случае закон начинает спорить, вместо

того чтобы приказывать. Но в наше время такого рода преамбулы чаще всего

необходимы в тексте закона не столько для того, чтобы разъяснять его,

сколько для того, чтобы убедить парламент принять закон и, с другой стороны,

удовлетворить народ. Однако, насколько возможно, следует избегать введения

преамбул и начинать текст закона сразу же с постановления.

"Афоризм LXX"

Хотя цель и смысл закона иной раз можно неплохо понять из вступлений и

так называемых преамбул, однако они ни в коем случае не должны

использоваться для расширительного его толкования. Ведь преамбула часто

останавливается на некоторых из наиболее типичных и характерных примеров,

тогда как сам закон охватывает гораздо более многочисленные случаи. Или

наоборот, закон что-то уточняет и ограничивает, но основания для такого рода

ограничения нет необходимости включать в преамбулу. Поэтому объем материала

и границы применения закона следует искать в самом тексте закона, поскольку

преамбула часто выходит за его пределы или слишком сужает его.

"Афоризм LXXI"

Существует один весьма порочный метод изложения закона. Речь идет о

том, когда случай, ради которого издан закон, подробно излагается в

преамбуле, а затем с помощью слова "таков" или какого-то другого в том же

роде текст закона обращается вновь в преамбулу; и, таким образом, преамбула

смешивается и сливается с самим законом, что приводит к его неясности и

ненадежности, потому что обычно текст преамбулы изучается и взвешивается не

столь внимательно, как текст самого закона.

Мы подробнее поговорим об этом разделе, посвященном неточности законов,

вытекающей из их плохого изложения, когда будем несколько позднее говорить

об истолковании законов '^. О неясном же изложении законов сказано

достаточно. Теперь следует сказать о способах разъяснения закона.

О СПОСОБАХ РАЗЪЯСНЕНИЯ ЗАКОНА И УСТРАНЕНИИ ЕГО ДВУСМЫСЛЕННОСТИ

"Афоризм LXXII"

Существует пять способов разъяснения закона и устранения сомнений

относительно его смысла. Это могут быть описания процессов, сочинения

аутентичных авторов, вспомогательная литература, лекции, ответы или

консультации юристов. Если все это будет достаточно хорошо организовано, то

в нашем распоряжении окажутся надежные средства избежать неясности в

толковании законов.

ОБ ОПИСАНИЯХ ПРОЦЕССОВ

"Афоризм LXXIII"

Прежде всего приговоры, вынесенные на заседаниях верховных и

королевских судов в особенно серьезных, а тем более спорных случаях, по

делам в чем-то сложным и необычным, должны собираться самым тщательным и

добросовестным образом. Ведь приговоры -- это якори законов, точно так же

как законы -- якори государства.

"Афоризм LXXIV"

Собирать такого рода приговоры и заносить их в книги нужно следующим

образом. Необходимо подробно описать сам случай, точно изложить принятое

решение, приведя и те доводы в пользу данного приговора, которые были

высказаны судьями. Не следует смешивать значение случаев, приводимых в

качестве примеров, со значением главного случая. О речах же адвокатов не

следует упоминать, если только в них нет каких-то исключительных фактов и

мыслей.


"Афоризм LXXV"

Составителями такого рода описаний процессов и приговоров должны быть

наиболее опытные и образованные адвокаты, которые должны получать за это

щедрое вознаграждение за счет государства. Сами же судьи не должны браться

за такие изложения, чтобы из пристрастия к собственному мнению и авторитету

случайно не перейти границы простого доклада.

"Афоризм LXXVI"

Все эти процессы и приговоры должны излагаться в строго хронологическом

порядке, а не систематизироваться по темам. Такого рода описания являются

как бы своеобразной историей законов. И не только сами акты, но и время их

возникновения могут многое сказать умному судье.

ОБ АУТЕНТИЧНЫХ АВТОРАХ

"Афоризм LXXVII"

Весь свод права в своей совокупности должен складываться, во-первых,

только из тех законов, которые составляют общее право; во-вторых, из

основополагающих законов или статутов; в-третьих, из сборников описаний

процессов и приговоров. Никакие другие сочинения, кроме названных выше, за

очень небольшими исключениями. не должны считаться аутентичными.

"Афоризм LXXVIII"

Нет ничего важнее для точности законов (о которой мы сейчас говорим),

чем ограничение определенными узкими пределами числа аутентичных сочинений и

исключение из этого круга огромного множества писателей и ученых-юристов.

Ведь это бесчисленное множество источников приводит к тому, что смысл

законов толкуется противоречиво, судья находится в замешательстве, процессы

тянутся до бесконечности, а сам адвокат, не будучи в состоянии перечитать и

одолеть такое множество книг, прибегает к компендиям. Возможно, несколько

толковых комментариев и небольшое число классических авторов или лучше

несколько фрагментов из сочинений небольшого числа авторов следовало бы

рассматривать как аутентичные сочинения. Остальные сочинения должны все же

храниться в библиотеках, с тем чтобы судьи и адвокаты могли познакомиться с

ними в случае необходимости, но надо запретить использовать их в ходе

процесса, цитировать их на заседаниях суда и ссылаться на них как на

авторитетные источники.

О ВСПОМОГАТЕЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

"Афоризм LXXIX"

Не следует лишать юридическую науку и практику вспомогательной

литературы. Ее можно разделить на шесть групп, а именно: институции, о

значении терминов, о юридических правилах, древние законы, суммы,

процессуальные формулы.

"Афоризм LXXX"

Молодежь и новички должны готовиться к более глубокому и эффективному

изучению наиболее сложных вопросов правовой науки с помощью институции. Эти

институции должны быть построены четко и ясно. В них следует изложить весь

курс частного права, не опуская ни одного вопроса, ни на одном вопросе не

останавливаясь слишком подробно, но кратко затрагивая все пункты частного

права, с тем чтобы тот, кто обратится затем к подробному чтению свода

законов, не встретил там ничего совершенно нового, что не было бы ему уже

слегка знакомо. Общественное право в этих институциях затрагивать не

следует, потому что изучение его должно вестись на самих источниках.

"Афоризм LXXXI"

Нужно составить словарь юридической терминологии. Не следует слишком

подробно и скрупулезно разъяснять ее значение и смысл, ибо речь идет не о

том, чтобы найти точные определения терминов, но лишь о том, чтобы с помощью

этих объяснений облегчить чтение юридической литературы. Не нужно

располагать термины в алфавитном порядке: для этого достаточно индекса;

лучше всего распределить весь материал так, чтобы термины, относящиеся к

одному предмету, были помещены рядом, взаимно помогая пониманию каждого из

них.


"Афоризм LXXXII"

Более всякого другого способствует точности законов хорошее, тщательно

выполненное исследование о различных юридических нормах. Оно достойно того,

чтобы поручить его создание самым талантливым и самым опытным юристам. То,

что имеется в этом роде в настоящее время, никуда не годится. В этой работе

следует собрать не только обычные и общеизвестные правила, но и более тонкие

и более скрытые, которые можно извлечь из гармонии, существующей между

законами и решенными на их основе делами; их можно найти иногда в

оглавлениях лучших сводов. Они представляют собой общие требования разума,

распространяющиеся на различные стороны содержания закона, придавая ему

устойчивость и определенность.

"Афоризм LXXXIII"

Но не следует считать юридической нормой, как это обычно по неопытности

делают, каждое правовое решение или положение. Ведь если допустить это, то

было бы столько же норм, сколько и законов, ибо закон есть не что иное, как

повелевающая норма. Но только то должно считаться нормой, что соответствует

самой форме правосудия. Именно поэтому в гражданском праве различных

государств можно обнаружить почти одни и те же нормы, варьирующиеся только в

зависимости от форм государственных установлений.

"Афоризм LXXXIV"

После того как норма будет коротко и четко сформулирована, нужно

привести примеры и наиболее удачные решения отдельных случаев для того,

чтобы разъяснить ее, указать различия в применении и исключения,

ограничивающие ее, и назвать аналогичные положения для того, чтобы расширить

сферу применения данной нормы.

"Афоризм LXXXV"

Существует справедливое требование: не выводить право из норм, но

создавать норму из существующего права. Не следует в словах норм искать

аргументов для доказательства, как будто бы это текст закона. Ведь норма

лишь указывает на закон, подобно стрелке компаса, указывающей на полюсы, а

не устанавливает его.

"Афоризм LXXXVI"

Помимо самого свода права будет полезно познакомиться также и с

юридическими древностями, т. е. с теми законами, которые уже утратили свою

реальную силу, но уважение к которым все еще остается. Юридическими

древностями нужно считать сочинения о законах и судебных процессах и

приговорах (независимо от того, были ли они изданы или нет), по времени

своего возникновения предшествующие самому своду права. Нельзя допустить

потерю этих сочинений. Следует все, что есть в них наиболее полезного (а в

них встречается и много пустого, и несерьезного), собрать в одной книге для

того, чтобы "старые сказки", как говорил Требониан, не смешивались с самими

законами.

"Афоризм LXXXVII"

Чрезвычайно важно для практики распределение всего юридического

материала по определенным разделам и темам, дающее возможность при любой

необходимости обращаться к ним, как обращаются в некое хранилище за вещами,

необходимыми в данный момент. Такого рода "суммы" приводят в систему

беспорядочно разбросанный материал, сокращают все чрезмерно растянутое и

многословное в тексте закона. Но следует остерегаться того, как бы люди

благодаря таким суммам, будучи достаточно хорошо подготовленными

практически, не перестали проявлять большого рвения к самой науке. Ведь эти

книги предназначены для того, чтобы с их помощью познакомиться с правом, а

не изучать его. Такого рода суммы вообще необходимо составлять весьма

тщательно, добросовестно и продуманно, дабы не обокрасть законы.

"Афоризм LXXXVIII"

Нужно собирать всевозможные процессуальные формулы по каждому разделу

права. Это весьма важно для практики и, бесспорно, раскрывает все темные и

неведомые стороны законов. Ведь в законе немало скрыто того, что значительно

заметнее и яснее проявляется в процессуальных формулах. Если первый можно

сравнить с кулаком, то вторые следует сравнить с раскрытой ладонью.

ОБ ОТВЕТАХ И КОНСУЛЬТАЦИЯХ

"Афоризм LXXXIX"

Следует найти какое-то средство для разрешения возникающих время от

времени сомнений и неясностей частного характера. Ведь очень плохо, когда

те, кто желает избежать ошибки, не могут найти себе проводника, а их

действиям грозит опасность и не существует какого-либо способа узнать, чем

грозит закон, до тех пор, пока процесс не завершен окончательно.

"Афоризм ХС"

Не следует, чтобы ответы, которые даются адвокатами или докторами права

на те или иные вопросы, касающиеся правовых норм, обладали такой силой,

чтобы судье нельзя было отступить от них. Такая прерогатива должна

принадлежать лишь присяжным.

"Афоризм ХСI"

Я не могу одобрить попыток спровоцировать решения суда, прибегая к

организации фиктивных процессов, в которых выступают вымышленные лица для

того, чтобы таким образом заранее узнать, какие юридические нормы будут в

данном случае применены. Такая практика наносит ущерб величию законов и

должна рассматриваться как проявление известной юридической

недобросовестности. Недостойно и постыдно уподоблять судебное заседание

театральному представлению.

"Афоризм ХСII"

Таким образом, как вынесение решений, так и право давать ответы и

консультации должно быть исключительной прерогативой судей. Первые выносятся

по рассматриваемым уже в суде тяжбам, вторые даются по возникающим сложным и

трудным правовым вопросам. Но как по частным, так и по общественным делам за

такого рода консультациями следует обращаться не к самим судьям (так как в

этом случае судья превратился бы в адвоката), а к королю или к

государственному совету. Они в свою очередь передадут дело судьям. Судьи же,

опираясь на авторитет государственной власти, выслушают прения адвокатов,

избранных заинтересованными сторонами либо, если это необходимо, назначенных

самими судьями, рассмотрят аргументы обеих сторон и, взвесив все

обстоятельства, вынесут решение, которое получит юридическую силу. Подобного

рода решения спорных случаев должны быть приравнены к приговорам судебных

коллегий, опубликованы и должны обладать такой же силой, как и судебный

приговор.

О ЛЕКЦИЯХ

"Афоризм ХCIII"

Все курсы по вопросам права и все упражнения, которые выполняют люди,

изучающие право, должны быть организованы таким образом, чтобы перед ними

стояла единственная цель: разрешать трудные и спорные вопросы права, а не

умножать и еще более запутывать их. Во всяком случае, судя по тому, как

обстоит дело в настоящее время, почти во всех школах стремятся умножить

число всякого рода спорных и сложных правовых вопросов должно быть для того,

чтобы иметь возможность продемонстрировать тонкость и остроту ума. И нужно

сказать, что это давний порок. Ведь еще у древних считалось славным и

почетным, отстаивая положения той или иной группы (на которые делились

юристы того времени), не столько гасить, сколько разжигать разногласия по

множеству юридических проблем.

О КОЛЕБАНИИ И НЕПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТИ В СУДЕБНЫХ РЕШЕНИЯХ

"Афоризм XCIV"

Колебания и непоследовательность в судебных решениях могут быть

результатом необдуманного и торопливого голосования присяжных, или

соперничества между собой и конкуренции различных судебных коллегий, или

неудачного и неквалифицированного составления текста решений, или, наконец,

того, что существует слишком много возможностей легко, не встречая никаких

затруднений, пересмотреть и отменить принятое решение. Поэтому необходимо

принять меры к тому, чтобы судебные решения не подвергались пересмотру при

условии, что они предварительно всесторонне и зрело обдуманы. Судебные

коллегии обязаны взаимно уважать друг друга; решения их должны записываться

добросовестно и со знанием дела; и, наконец, следует резко ограничить и

значительно затруднить возможность пересмотра принятых в суде решений и,

если можно так выразиться, сделать путь к нему труднодоступным и тернистым.

"Афоризм XCV"

Если в каком-нибудь высоком суде вынесено решение по какому-либо делу и

аналогичное дело рассматривается в другой судебной коллегии, то не следует

выносить по нему решение до тех пор, пока оно не будет рассмотрено в

какой-нибудь высшей инстанции. Но если решение уже вынесено и его все же

необходимо отменить, то сделать это следует по крайней мере достойно.

"Афоризм XCVI"

Что различные судебные коллегии спорят и сталкиваются друг с другом по

вопросам их юрисдикции -- это в какой-то мере свойственно природе человека,

тем более что в силу одного довольно нелепого принципа, гласящего, что

хороший и добросовестный судья всегда старается расширить юрисдикцию своего

суда, эта лихорадка получает новую пищу, и там, где нужно натянуть узду,

прибегают к шпорам. Но нельзя терпеть, чтобы это соперничество самолюбий

заставляло их с наслаждением взаимно отменять уже вынесенные на заседаниях

каждого из них решения (не имеющие никакого отношения к вопросу о

юрисдикции), и это страшное зло должно быть полностью пресечено

вмешательством королей, сената или государства. Ведь невозможно найти ничего

худшего, чем постоянная вражда и борьба между собой различных судов,

созданных для того, чтобы обеспечивать подданным мир.

"Афоризм XCVII"

Не следует открывать легкого и удобного пути для отмены приговоров

посредством апелляций, исправления ошибок или пересмотра дел и т. п.

Некоторые считают, что тяжба должна передаваться на суд высшей инстанции в

первоначальном ее состоянии, что нужно отбросить в сторону первоначальный

приговор и приостановить его действие. Другие же считают, что само решение

должно оставаться в силе, но исполнение его должно быть временно

приостановлено. Я не могу согласиться ни с той, ни с другой точкой зрения, с

тем лишь исключением, что судебная коллегия, передающая данное дело,

действительно низшая инстанция; лучшим же вариантом является следующий: и

сохраняется неизменным решение, и приступают к его исполнению с тем

условием, чтобы было гарантировано возмещение убытков и расходов в случае

отмены решения.

Этот раздел о точности законов может служить достаточным примером того,

как следует составить и остальные части задуманных нами дигест.

Итак, мы завершили изложение гражданской науки (во всяком случае в той

степени, в какой мы считали нужным ее рассмотреть), а вместе с ней мы

завершили рассмотрение философии человека, а с философией человека -- и всей

философии вообще. И, переведя, наконец, немного дух, оглядываясь на

пройденный нами путь, мы можем заметить, что наше сочинение весьма

напоминает те звуки и пассажи, которые мы слышим, когда музыканты

настраивают свои инструменты: сами по себе они могут показаться весьма

грубыми и неприятными для слуха, но именно этим звукам мы обязаны тем, что

так сладостно звучит вся последующая мелодия. Точно так же и мы решили

приложить все усилия к тому, чтобы как можно лучше настроить кифару муз и

сделать ее созвучной с истинной гармонией для того, чтобы другие смогли

играть на ее струнах лучше и вернее. Итак, взглянем на всю нашу эпоху, в

которую, кажется, в третий раз возродились у людей науки и искусства, и

внимательно присмотримся к тому, какими разнообразными средствами и

пособиями они располагают теперь для своей защиты и развития; множество

великолепных и глубоких талантов, рожденных нашей эпохой; замечательные

создания древних авторов, подобно факелам освещающие нам путь; искусство

книгопечатания, щедро предоставляющее книги людям любого достатка;

покоренные просторы океана, кругосветные путешествия, давшие нам

многочисленные сведения, неизвестные древним, и приведшие к небывалому

расцвету естественной истории; неограниченный досуг, которым повсюду широко

располагают лучшие умы Европы, ибо в современных европейских государствах

люди не заняты в такой мере общественной деятельностью, в какой были заняты

греки в силу их демократического государственного устройства и римляне в

силу огромных масштабов их империи; мир, которым в настоящее время

наслаждаются Британия, Испания, Италия, а теперь и Франция и немало других

государств; прекращение споров по религиозным вопросам ввиду того, что

иссякло, по-видимому, все, что можно было придумать или сказать на эту тему,

споров, давно отвлекавшие множество умов от занятий другими науками;

удивительная и выдающаяся эрудиция Вашего Величества, к которому со всех

сторон стремятся таланты, подобно тому как птицы слетаются к Фениксу;

наконец, неотъемлемое свойство самого времени, день ото дня все больше и

больше раскрывать истину; когда, повторяю, мы думаем обо всем этом, мы не

можем не проникнуться надеждой. Надеждой на то, что этот третий период

расцвета наук и искусств далеко превзойдет два предыдущих периода --

греческий и римский, только бы люди пожелали трезво и разумно оценить свои

силы и свои недостатки и принимали бы друг от друга светоч знаний, а не

факел для разжигания противоречий и споров; лишь бы поиски истины считали

они самым важным и благородным делом, а не приятным развлечением или

удовольствием; лишь бы они тратили все свои силы и средства на важные и

исключительные предприятия, а не на обыденные и всем давно известные. Что же

касается моего труда, то, если кому-нибудь захочется доставить удовольствие

или самому себе, или другим критикой этого сочинения, да услышит он

известные еще с древности слова отчаянного призыва к терпению: "Побей, но

выслушай!" ^ Пусть люди критикуют и порицают нашу книгу, лишь бы они

внимательно и вдумчиво прочли то, что в ней говорится. Ведь апелляция будет

вполне законной, хотя, быть может, она и не будет столь необходимой, если

будет идти от первых человеческих познаний к последующим и от нашего века к

потомкам. А теперь перейдем к той науке, которой не знали те два древних

периода истории, ибо они не были удостоены такого счастья: я говорю о

священной и боговдохновенной теологии -- этой прославленной пристани и месте

отдохновения от всех человеческих трудов и странствий.


" * КНИГА ДЕВЯТАЯ * "
"Глава I"

Разделение боговдохновенной теологии здесь не приводится. Даются лишь

введение и три раздела, требующих исследования, а именно: учение о законном

использовании человеческого разума при решении вопросов божественных, учение

о степенях единства в государстве божьем и учение об эманации Священного

писания


И вот, великий государь, когда наш маленький кораблик (а мог ли он быть

иным?) проплыл по всему древнему и новому миру наук (насколько удачно и

верно, пусть судят об этом потомки), что еще нам остается, как не исполнить

наши обеты, завершив наконец плавание? Но ведь есть еще священная или

боговдохновенная теология. Однако если бы мы собирались говорить о ней, то

нам пришлось бы пересесть из утлого челна человеческого разума на корабль

церкви; только он один, вооруженный божественным компасом, может найти

правильный путь, ибо теперь уже недостаточно звезд философии, которые до сих

пор светили нам в пути. Таким образом, было бы самым правильным обойти

молчанием также и эту область. Поэтому мы не будем касаться того, какие

следует установить подразделения в этой науке, и, сознавая ничтожность наших

сил, скажем в форме пожеланий лишь несколько слов. Мы это делаем с тем

большим основанием, что не видим во всей теологии буквально ни одной области

или направления, которые оставались бы совершенно заброшенными или

неисследованными -- столько рвения проявили люди, сея здесь и пшеницу, и

плевелы.


Итак, мы укажем на три приложения к теологии, касающихся не самого

материала, который дает или должна дать теология, а только способа изложения

этого материала. Однако в отличие от того, что обычно делалось в предыдущих

разделах, мы не будем приводить на эту тему ни примеров, ни правил,

предоставив это делать теологам. Как мы уже сказали, это лишь своего рода

пожелания.

1. Власть Бога распространяется на все существо человека, включая как

его разум, так и волю, дабы человек полностью отрешился от самого себя и

приблизился к Богу. Поэтому, как мы обязаны подчиняться божескому закону,

даже если воля наша сопротивляется этому, так же мы должны верить слову

божьему, даже если разум сопротивляется этому. Ведь если бы мы верили только

тому, что оказывается согласным с нашим разумом, то мы принимали бы только

факты, а не их творца; а ведь так мы относимся к показаниям даже

сомнительных свидетелей. Но та вера, которая была дарована Аврааму за его

праведность, распространялась на такие вещи, которые вызывали смех Сарры ',

в этом отношении являющейся своего рода воплощением естественного разума.

Таким образом, чем нелепее, чем невероятнее представляется нам какая-нибудь

божественная тайна, тем большая честь воздается Богу, когда в это верят, и

тем славнее торжество веры. Ведь даже грешники, как бы сильно они ни

мучились угрызениями совести, видя тем не менее надежду свою на спасение в

милосердии божьем, тем большую честь воздают господу, ибо всякое отчаяние

является оскорблением Бога. Более того, если мы внимательнее обдумаем все

это, то придем к выводу, что вера есть нечто более достойное, чем знание,

подобное нынешнему нашему знанию. Ведь в процессе познания ум человеческий

испытывает воздействие со стороны чувственных восприятий, которые отражают

материальные вещи, в вере же душа испытывает воздействие более достойного

агента -- духа. Иначе обстоит дело в состоянии блаженства, потому что тогда

веры уже не будет и "мы познаем, как и познаны будем".

Таким образом, мы можем заключить, что источником священной теологии

должны быть слово и пророчество божьи, а не естественный свет и не

требования разума. Ведь сказано в Писании: "Небеса возвещают славу божью" ^

но мы нигде не встретим слов: "Небеса возвещают волю божью". Об этой

последней говорится: "Для закона и свидетельств, если не станут они

поступать согласно с этим заветом" ^ И это имеет силу не только в таких

великих таинствах божества, как творение, искупление, но применимо также и к

более совершенному истолкованию морального закона: "Любите врагов ваших,

творите добро ненавидящим вас" и т. д., "чтобы быть детьми отца вашего

небесного, посылающего дождь и праведным, и неправедным" *. Эти слова

поистине заслуживают того, чтобы о них было сказано: "Ибо твой не как

смертных облик" ^ ибо эти слова превыше естественного света природы. Более

того, мы знаем, что языческие поэты, особенно если они прибегают к патетике,

нередко жалуются на то, что моральные законы и учения (впрочем, значительно

более снисходительные и мягкие, чем божественные) недоброжелательны к людям

и противоречат будто бы естественной свободе:

...что природа прощает, -- завистно

То отрицают права ^

То же самое сказал индус Дендамид послам Александра: "Я, правда, слышал

кое-что о Пифагоре и других греческих мудрецах и убежден, что это были

великие люди, однако у них у всех был один недостаток -- они с излишним

почтением и уважением относились к какой-то фантастической вещи, называемой

законом и обычаем" ". Поэтому не может быть сомнения в том, что значительная

часть морального закона недоступна по своей возвышенности для естественного

света. В то же время в высшей степени правильно то, что люди обладают уже от

природы некоторыми нравственными понятиями, сформированными под влиянием

естественного света и естественных законов, такими, как добродетель, порок,

справедливость, несправедливость, добро, зло. Однако следует заметить, что

выражение "естественный свет" может быть понято в двояком смысле: во-первых,

в том смысле, что этот свет возникает как результат чувственных восприятий,

индукции, разума, аргументов, согласно законам неба и земли; во-вторых, в

том смысле, то этот свет озаряет человеческую душу неким внутренним

прозрением, повинуясь закону совести, этой искры, этого отблеска старинной

первозданной чистоты. В этом последнем смысле душа становится причастной

некоему свету, помогающему увидеть и понять совершенство морального закона,

однако этот свет не является абсолютно прозрачным, в какой-то мере помогая

прежде всего разоблачению пороков, но не давая достаточно полного

представления о том, в чем состоит наш долг. Поэтому религия, будем ли мы

рассматривать ее как таинство или как наставницу в морали, рождается из

божественного откровения.

Тем не менее в духовной области человеческий разум находит достаточно

разнообразное и широкое применение. И апостол имел основание назвать религию

"разумным почитанием Бога" ^ Достаточно вспомнить обряды и символы древнего

закона: ведь они все были разумными и имели определенное значение, резко

отличаясь от языческих и магических церемоний, которые можно было бы назвать

глухонемыми, ибо они, как правило, ничему не учат нас и даже не пытаются

намекнуть на что-либо. Христианская вера, как и во всем остальном, обладает

тем преимуществом перед другими, что умеет сохранить золотую середину в том,

что касается разума и рассуждения, являющегося продуктом разума, тогда как

языческая и магометанская религия представляют в этом отношении две

крайности. Ведь языческая религия вообще не имеет никакой твердой веры или

определенных догматов; наоборот, в религии Магомета запрещена любая попытка

размышления; так что первая изобилует различными ошибками и заблуждениями, а

вторая являет собой хитрый и тонкий обман; святая же христианская вера и

допускает, и запрещает апелляцию к разуму и рассуждению в должных границах.

В вопросах, касающихся религии, человеческий разум может найти двоякое

применение: он может стремиться понять само таинство, и он же может

стремиться понять, какие выводы должны отсюда следовать. Что касается

проникновения в таинство, то мы знаем, что Бог не отказался снизойти до

наших слабых способностей и так раскрыл нам свои таинства, что мы прекрасно

можем понять их; он как бы привил свои откровения к стволу понимания и

понятий, доступных нашему разуму, и сделал свои наставления способными

отомкнуть нашу душу, подобно тому как ключ подгоняют к форме замка. Однако и

в этом отношении мы отнюдь не должны забывать о собственных усилиях, потому

что если сам Бог опирается на помощь нашего разума, желая раскрыть свои

замыслы, то тем более следует, чтобы и мы всесторонне использовали его, дабы

как можно лучше воспринять божественные таинства и проникнуться ими; только

надо помнить при этом, что мы должны расширять наше понимание в соответствии

с величием божественных таинств, а не пытаться втиснуть их в узкие рамки

нашего разума.

Что же касается выводов, вытекающих из познания божественного таинства,

то мы должны знать, что здесь разуму и логическим аргументам принадлежит

лишь второстепенная роль и значение их относительно, а отнюдь не

первостепенно и абсолютно. Ведь только тогда, когда твердо установлены

основные положения и принципы религии (причем они полностью исключены из

области рационального анализа), открывается наконец возможность делать

выводы из этих принципов, следуя аналогии. В естественных науках такое

положение не может иметь места. Там анализу разума подчинены уже сами

принципы -- и эта задача, повторяю, выпадает на долю индукции, а отнюдь не

силлогизма; при этом эти принципы ни в чем не противоречат разуму, так что

первая и средняя посылки выводятся из одного и того же источника. Иначе

обстоит дело в религии, где первые посылки не только существуют

самостоятельно и не требуют подтверждения со стороны, но и не подчинены

этому разуму, который выводит из них следствия. Это касается не только

религии, но и других наук, как более, так и менее важных, а именно: там, где

первые посылки берутся произвольно, а не логически обоснованно, там разум не

может принять никакого участия. Так, например, в шахматах или в других

аналогичных играх исходные правила и законы чисто произвольны и условны и

должны приниматься такими, какими они существуют, и не подвергаться никакому

обсуждению; но, чтобы выиграть или умело провести игру, для этого необходимы

и искусство, и разум. Точно так же и в человеческих законах существуют

нередко так называемые максимы -- чисто произвольные положения, опирающиеся

скорее на авторитет, чем на разум, и поэтому не подлежащие обсуждению. Но

определение того, что более справедливо, не абсолютно, а относительно (т. е.

что согласуется с этими максимами), -- это уже дело разума и открывает нам

широкое поле для споров и рассуждений. Таким образом, речь идет о вторичном,

производном характере того разума, который имеет место в священной теологии,

основывающейся на воле божьей.

Но точно так же как существует два пути приложения человеческого разума

в божественных предметах, мы встречаем и два рода крайностей, возникающих в

этом случае: в первом случае -- это чрезмерное любопытство в исследовании

таинства, во втором -- это попытка придать выводам такой же авторитет, каким

обладают и сами принципы. Ибо окажется учеником Никодема тот, кто настойчиво

станет повторять вопрос: "Как может родиться человек, если он стар? "^ И ни

в коем случае нельзя назвать учеником Павла того, кто не вставляет время от

времени в свои проповеди слова: "Это я говорю, а не господь" ^ или "По моему

мнению...", а именно такой стиль, как правило, подобает этим выводам.

Поэтому мне кажется весьма полезным и плодотворным разумное и тщательное

исследование, которое, как своего рода божественная диалектика, могло бы

указать пути и границы применения человеческого разума в вопросах теологии.

Ведь оно бы могло действовать так же, как действуют препараты опиума, не

только усыпляя пустую суету спекуляций, от которых время от времени страдает

школа, но и в какой-то степени успокаивая яростные споры, потрясавшие

столько раз нашу церковь. Я считаю, что такого трактата у нас еще нет, и

предлагаю назвать его "Софрон", или "О правильном применении человеческого

разума в божественных предметах".

2. Исключительно важное значение для установления религиозного мира

имело бы ясное и точное истолкование смысла христианского союза,

установленного нашим Спасителем в следующих двух изречениях,

представляющихся в какой-то мере несогласными друг с другом: если одно

утверждает: "Кто не с нами, тот против нас", то другое гласит: "Кто не

против нас, тот с нами" ". Из этих слов ясно, что существуют некоторые

положения, несогласие с которыми неизбежно ставит человека вне этого союза,

но что существуют и другие положения, с которыми человек может не

соглашаться, оставаясь в то же время в этом объединении. Ведь узы,

связывающие христианскую общину, ~ это "один Бог, одна вера, одно крещение"

^ и т. д., а не один обряд, одно мнение и т. д. Мы знаем также, что хитон

Спасителя нашего "был не сшит", но что одеяние церкви бывает пестрое. В

колосе нужно отделять мякину от зерна, но не следует срывать плевелы с

колосьев в поле. Когда Моисей увидел египтянина, сражающегося с евреем, он

не спросил: "Почему вы сражаетесь?", но обнажил меч и убил египтянина. Но

когда он увидел двух сражавшихся евреев, то, хотя они и не могли быть правы

оба, он обратился к ним: "Вы же братья, почему же вы сражаетесь?" ^ Таким

образом, все эти соображения делают ясным, насколько важно и полезно дать

точное определение того, что собой представляют и насколько далеко

простираются те положения, которые отрывают человека от тела церкви

господней и исключают его из общины верующих. И если кто-нибудь думает, что

это уже было сделано, то пусть он еще и еще раз подумает и скажет, было ли

это сделано достаточно откровенно и мудро. А между тем если человек

заговорит о мире, он, вероятно, услышит знаменитый ответ Иеговы на вопрос

вестника ("Это мир, Иегова?"): "Что тебе мир? Оставь его и следуй за мной"

^, ибо большинство людей заботится не о мире, а о своих интересах. Тем не

менее я считаю правильным, чтобы среди тех сочинений, которых нам не хватает

и которые необходимо создать, был трактат "О степенях единства в государстве

божьем", ибо такой трактат весьма полезен и нужен.

3. Поскольку Священное писание является основным источником наших

сведений по теологии, необходимо особо сказать о его толковании. И мы

говорим здесь не о праве толковать его, которое полностью принадлежит

церкви, а лишь о способах толкования. Таких способов два: методический и

свободный. Ведь и та божественная влага, бесконечно превосходящая воду из

колодца Иакова, черпается и распределяется почти так же, как это происходит

с обыкновенной водой из колодца. Ибо обыкновенную воду можно либо сначала

собирать в водохранилища, откуда по множеству труб ее легко и удобно

направлять в разные места, либо сразу же разливать по кувшинам, и затем

брать ее из них, когда это необходимо. Первый из этих способов породил в

конце концов схоластическую теологию, которая свела все теологическое учение

в единую науку, подобно тому как вода собирается в водохранилище, а оттуда

уже каналы и ручейки аксиом и положений распространили его повсюду. В свою

очередь свободный способ несет с собой две опасные крайности: в первом

случае в Священном писании предполагается такое совершенство, что оно

рассматривается как единственный источник любой философии, как будто бы

всякая иная философия является чем-то безбожным и языческим. Такая нелепая

точка зрения особенно характерна для школы Парацельса, да и для некоторых

других; восходит же она к раввинам и каббалистам. Однако все эти люди

добиваются совсем не того, чего они хотят: они не воздают честь Священному

писанию, как они сами полагают, а, наоборот, унижают и оскверняют его. В

самом деле, всякий, кто стал бы искать земное небо и землю в божественном

слове, о котором сказано: "Небо и земля исчезнут, слово же мое не исчезнет"

^, тот, конечно, безумно искал бы преходящее среди вечного. Ведь искать в

философии теологию -- это то же самое, что искать живых среди мертвых, точно

так же, наоборот, искать философию в теологии -- это то же самое, что искать

мертвых среди живых. Другой способ толкования (который мы тоже считаем

опасной крайностью) с первого взгляда представляется вполне разумным и

здравым, однако на деле он унижает само Писание и наносит огромный ущерб

церкви. Коротко говоря, сущность его сводится к тому, что боговдохновенное

Писание пытаются объяснить теми же средствами, что и писания самих людей. А

между тем следует помнить, что Богу, создателю Священного писания, открыты

две вещи, скрытые от человеческого ума: тайны помыслов и бег времени. И так

как слова Писания обращены к сердцу, охватывают превратности всех веков,

обладают неизменным и верным предвидением всех ересей, споров, всех различий

и перемен в положении церкви как в целом, так и в каждой частности, их

нельзя толковать, следуя только поверхностному смыслу данного места; или

ограничиваться ими, имея в виду лишь тот повод, по которому произнесены эти

слова; или рассматривать их в точной связи с предшествующими и последующими

словами; или принимать во внимание лишь главную цель, которую они

преследуют; нет, их следует толковать так, чтобы было ясно, что они содержат

в себе, и не только в целом, во всей своей совокупности, но и в каждой

клаузуле, в каждом отдельном слове, бесчисленные ручейки и каналы, которые

орошают каждую часть церкви и каждую душу верующих. Ведь удивительно верно

было замечено, что ответы Спасителя нашего на очень многие из тех вопросов,

которые ему задавались, кажутся не относящимися к делу и весьма неуместными.

Это объясняется двумя причинами: во-первых, он постигал мысли спрашивающих

не из их слов, как это обычно делают люди, а непосредственно из них самих и

отвечал на их мысли, а не на их слова; во-вторых, он говорил не только с

теми, кто был тогда перед ним, но и с нами, ныне живущими, и со всеми людьми

во все времена и повсюду, где только будет распространяться Евангелие. И это

также относится и к другим местам Писания.

После этих предварительных замечаний перейдем к тому исследованию,

которое, по нашему мнению, еще должно быть создано. Среди теологических

сочинений слишком много полемической литературы, масса книг по теологии,

которую я называю позитивной, общие места, специальные трактаты, покаяния,

проповеди и поучения, наконец, множество пространных комментариев к книгам

Писания. Мы хотели бы иметь сочинение того же типа, как краткое, тщательно

продуманное и серьезное собрание заметок и примечаний к отдельным текстам

Писания; оно ни в коем случае не должно включать в себя общие места или

вызывать на спор, или стремиться систематизировать материал, но излагать его

в совершенно свободной и естественной манере. Мы встречаемся порой с таким

изложением в проповедях наиболее образованных теологов, как правило не

сохраняющихся надолго; в книгах же, которые могли бы передать его потомкам,

такой метод изложения еще не закрепился. Действительно, подобно тому как

вино, легко выдавливаемое при первом мягком отжиме ногами, слаще того,

которое выходит из-под пресса, поскольку последнее всегда имеет привкус

кожуры и косточек винограда, точно так же наиболее целительны и приятны те

учения, которые свободно вытекают из Священного писания, а не стремятся

раздувать противоречия, споры или прибегать к общим местам. Такого рода

трактат мы будем называть "Эманации Священного писания".

Итак, я, кажется, завершил наконец создание этого маленького глобуса

интеллектуального мира, стараясь сделать его как можно точнее, обозначив и

перечислив те его части, на которые, по моему мнению, не были до сих пор

систематически направлены энергия и труд человечества и которые все еще

остаются недостаточно разработанными. Если в этом труде я иной раз отступал

от мнения древних, то всем должно быть ясно, что делал я это, желая достичь

лучшего результата, а отнюдь не стремясь к каким-то новациям или к

изменениям ради них самих. И я бы не смог остаться верным себе и своей теме,

если бы у меня не было твердого решения развивать, насколько это в моих

силах, открытия, сделанные другими, хотя мне в то же время ничуть не меньше

хотелось бы, чтобы и мои открытия были в будущем превзойдены другими.

Насколько я был справедлив в этом, видно хотя бы из того, что я всегда

открыто выставлял свои мнения, ничем не защищая их, и не пытался ограничить

чужую свободу резкими и обидными возражениями. Ведь если возникнут какие-то

сомнения и возражения относительно правильности моих положений, то я

надеюсь, что при повторном чтении ответы явятся сами собой; что же касается

тех мест, где я мог ошибиться, то я уверен, что не причинил никакого насилия

истине, прибегая к вздорным доказательствам, способным придавать авторитет

заблуждениям и отнимать его у разумных открытий. Ведь благодаря сомнению

заблуждение приобретает уважение, а истина терпит поражение. Между прочим,

мне вспоминаются слова Фемистокла, которыми он оборвал возвышенную и

высокопарную речь посла одного маленького города: "Друг, твоим словам не

хватает государства" '°. Действительно, я считаю, что мне с полным правом

могут возразить, что мои слова нуждаются в столетии, в целом столетии для

доказательства их истинности и во многих веках для своего осуществления.

Однако, поскольку любое великое дело обязано своему началу, я считаю

достаточным то, что я произвел посев для потомства и для бессмертного Бога,

которого я на коленях умоляю во имя сына его и нашего Спасителя благосклонно

принять эти и подобные им жертвы человеческого разума, как бы окропленные

религией и принесенные во славу его.





Каталог: modules -> Books -> files
files -> Е. Б. Гурвич Владимир Соловьев и Рудольф Штейнер
files -> Проблемы этнокультурной трансляции: экологический аспект
files -> Гегель Г. В. Ф. Наука логики
files -> Становление европейской науки
files -> Кант И. Критика чистого разума
files -> Цели и ценности: сущностные сопоставления
files -> Книга Третья. 20 лет набираться мудрости (с 40 лет до 60) Условия Антропософия
files -> Виктор Несмелов Наука о человеке Содержание Том I. Опыт психологической истории и критики основных вопросов жизни
files -> От возрождения до канта


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница