Фрэнсис Бэкон



страница1/3
Дата30.05.2018
Размер6.79 Mb.
  1   2   3

Фрэнсис Бэкон.

Великое восстановление наук 1-2
Разделение наук

Новый Органон

Фрэнсис Бэкон.

Великое восстановление наук. Разделение наук
---------------------------------------------------------------

Игорь Маханьков (makh.ig@ru.net)

---------------------------------------------------------------

ФРАНЦИСК ВЕРУЛАМСКИЙ[1]

ТАК МЫСЛИЛ

И УСТАНОВИЛ ДЛЯ СЕБЯ ТАКИЕ ПОЛОЖЕНИЯ,

ОЗНАКОМИТЬСЯ С КОТОРЫМИ, ПО ЕГО МНЕНИЮ,

ВАЖНО И НЫНЕ ЖИВУЩИМ И ПОТОМСТВУ
Убедившись в том, что разум человеческий сам себе создает затруднения и

не пользуется трезво и здраво находящимися во власти человека истинными

средствами помощи, вследствие чего возникает многообразное непонимание

вещей, влекущее за собой бесчисленный ущерб, он счел необходимым всеми

силами стремиться к тому, чтобы каким-либо способом восстановить в целости

или хотя бы привести к лучшему виду то общение между умом и вещами, которому

едва ли уподобится что-либо на земле или по крайней мере что-либо земное. На

то же, чтобы укоренившиеся и готовые укорениться навеки заблуждения

исправились одно за другим самостоятельно (если предоставить ум самому

себе), собственною ли силою разума или благодаря помощи и поддержке

диалектики, не было решительно никакой надежды; ибо первые понятия о вещах,

которые ум легким и беспечным вкушением извлекает, вбирает в себя и

накопляет и от которых проистекают все остальные понятия, порочны и смутны и

неправильно отвлечены от вещей, вторичные же и остальные понятия отличаются

не меньшим произволом и неустойчивостью; откуда следует, что все

человеческое мышление, которым мы пользуемся для исследования природы, дурно

составлено и построено и уподобляется некоей великолепной громаде без

фундамента. Ибо люди, восхищаясь ложными силами духа и прославляя их,

обходят и теряют истинные его силы, каковые могли бы у него быть (если бы

ему была предоставлена должная помощь и сам он покорствовал бы вещам, вместо

того чтобы попирать их необузданно). Оставалось только одно: заново

обратиться к вещам с лучшими средствами и произвести Восстановление наук и

искусств и всего человеческого знания вообще, утвержденное на должном

основании. И хотя этот замысел мог бы показаться чем-то бесконечным и

превышающим силы смертных, однако на деле он окажется здравым и трезвым в

большей степени, чем то, что делалось доныне. Ибо здесь есть какой-то выход.

То же, что ныне делается в науках, есть лишь некое вращение и вечное

смятение и движение по кругу. Не скрыто от него, на какое одиночество

обрекает этот опыт и как он мало пригоден, чтобы внушить доверие; тем не

менее он не счел возможным пренебречь ни делом, ни собою самим и не

отказался вступить на тот путь, который один только возможен для

человеческого духа. Ибо лучше положить начало тому, что может привести к

выходу, чем вечными усилиями и стараниями связывать себя с тем, что никакого

выхода не имеет. Пути же размышления близко соответствуют путям

деятельности, о которых искони говорится, что один, вначале крутой и

трудный, выводит на простор, другой же, на первый взгляд удобный и легкий,

ведет к бездорожью и пропастям. И вот, не будучи уверен в том, придет ли

когда все это кому-нибудь на ум впоследствии, каковое сомнение в него

вселяло то обстоятельство, что он не нашел никого, кто в прошлом обратил бы

свой ум к подобным размышлениям, он решил обнародовать первое, к чему

удалось прийти. Эта поспешность была вызвана не тщеславием, а заботой о том,

чтобы если с ним что случится по бренности человеческой, то все же осталось

бы некое начертание и обозначение дела, которое он обнял своим замыслом, и

тем самым остался бы некоторый знак его искреннего и доброго стремления ко

благу человеческого рода. Всякое же иное притязание он поистине счел

недостойным задуманного дела. Ибо дело, о котором идет речь, или вовсе

ничтожно, или таково, что подобает довольствоваться самою заслугой и не

искать награды вовне.


СВЕТЛЕЙШЕМУ И МОГУЩЕСТВЕННОМУ

ГОСУДАРЮ И ГОСПОДИНУ НАШЕМУ

ЯКОВУ

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ ВЕЛИКОЙ БРИТАНИИ,



ФРАНЦИИ И ГИБЕРНИИ[2] КОРОЛЮ,

ВЕРЫ ЗАЩИТНИКУ И ПРОЧАЯ


Светлейший и могущественнейший государь, Ваше Величество сможет,

пожалуй, обвинить меня в хищении за то, что я хотел бы похитить у Ваших дел

столько времени, сколько потребовала бы приносимая Вам книга. Мне нечего

возразить, ибо нет возврата времени. Но, может быть, тот ущерб, который

понесло время, принадлежащее Вашим делам, будет возмещен памятью Вашего

имени и славой Вашего века, если только приносимое имеет какую-нибудь цену.

Во всяком случае оно ново, и притом вполне, хотя и списано с весьма старого

образца, а именно самого мира и природы вещей и духа. Сам я (признаюсь

откровенно) считаю этот труд скорее порождением времени, чем ума. Ибо только

одно в нем достойно удивления -- что кому-то могли прийти на ум начатки дела

и столь сильные сомнения в том, что получило силу. Остальное же следует без

труда. Но ведь несомненно имеется нечто случайное (как мы говорим) и как бы

непроизвольное в том, что думают люди, как и в том, что они делают или

говорят. Но я хотел бы, чтобы это случайное (о котором я говорю) было понято

таким образом, что если в приносимом мною есть нечто хорошее, то это должно

быть приписано бесконечному милосердию и благости божьей и счастливому

благоденствию времен Ваших, государя, которому я и при жизни служил с

непоколебимым усердием и по смерти, быть может, достигну того, что Ваши

времена станут светить потомству новым сим факелом, зажженным во тьме

философии, И по заслугам принадлежит это возрождение и восстановление наук

временам государя мудрейшего и ученейшего изо всех. Остается просьба, не

недостойная Вашего Величества и как ничто другое важная для нашего замысла.

Она заключается в том, чтобы, во многом уподобляясь Соломону -- силою

правосудия, мирным правлением, величием сердца, наконец, превосходным

разнообразием составленных Вами книг, Вы прибавили к этому, по примеру того

же царя, заботу о составлении и завершении истории естественной и опытной,

истинной и строгой (отбросившей филологию), такой, которая была бы пригодна

для основания философии, короче, такой, какою мы ее опишем в своем месте;

чтобы наконец после стольких веков существования мира философия и науки

более не были висящими в воздухе, а опирались на прочные основания

разнородного и притом хорошо взвешенного опыта. Я дал Органон; материал же

нужно искать в самих вещах. Да хранит долго всеблагий всевышний господь Ваше

Величество.

Светлейшего Вашего Величества раб усерднейший и преданнейший

Франциск Верулам, канцелларий

ФРАНЦИСКА ВЕРУЛАМСКОГО


"ВЕЛИКОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ"
"Предисловие[3]"

О том, что состояние наук неблагоприятно и не показывает их рост, и о

том, что необходимо открыть человеческому разуму новую дорогу, совершенно

отличную от той, которая была известна нашим предшественникам, и дать ему

новые средства помощи, чтобы дух мог пользоваться своими правами на природу

Нам кажется, что люди не знают вполне ни своих богатств, ни своих сил и

представляют себе первые большими, а вторые -- меньшими, чем они есть в

действительности. От этого происходит, что они, придавая непомерную цену

унаследованным искусствам, не ищут ничего большего или, слишком низко ставя

себя, тратят свои силы на ничтожное, а не испытывают их в том, что важно для

существа дела. Поэтому и у наук есть как бы свои роковые пограничные

столбы[4], и проникнуть далее не побуждает людей ни стремление, ни

надежда. Но так как преувеличенное представление о своем богатстве является

одной из главнейших причин бедности и так как доверие к настоящему

заставляет пренебречь истинными средствами помощи для будущего, то уместно и

даже прямо необходимо в самом начале нашего труда отвести избыток почета и

преклонения от всего того, что найдено до сих пор (оставив при этом в

стороне околичности и притворство), и надлежащим увещанием достигнуть того,

чтобы люди не преувеличивали и не прославляли изобилие и пользу того, что у

них имеется.

В самом деле, если кто внимательно рассмотрит все то разнообразие книг,

в которых превозносятся науки и искусства, то повсюду он найдет бесконечные

повторения одного и того же, по способу изложения различные, но по

содержанию заранее известные, так что все это с первого взгляда

представляющееся изобильным после проверки окажется скудным. Что же касается

полезности этого, то тут надо сказать открыто, что та мудрость, которую мы

почерпнули преимущественно у греков, представляется каким-то детством науки,

обладая той отличительной чертой детей, что она склонна к болтовне, но

бессильна и не созрела для того, чтобы рождать. Она плодовита в спорах, но

бесплодна в делах, так что настоящее достояние наук живо изображается басней

о Сцилле, у которой голова и лицо девы, а у чресл -- опоясание из лающих

чудовищ. Так и привычные нам науки содержат общие положения, привлекательные

и благообразные, но если обратиться к их специальным разделам, как бы

производящим частям, чтобы они выдали плоды и дела, то вместо плодов все

заканчивается препирательствами и злобным лаем споров. Кроме того, если бы

науки этого рода не были совершенно мертвы, то, очевидно, менее всего могло

бы произойти то, что наблюдается на протяжении уже многих столетий, а

именно, что они остаются почти неподвижными на своем месте и не получают

приращений, достойных человеческого рода; так что часто не только

утверждение остается утверждением, но и вопрос остается вопросом, и диспуты

не разрешают его, а укрепляют и питают. Вся последовательность и

преемственность наук являют образ учителя и слушателя, а не изобретателя и

того, кто прибавляет к изобретениям нечто выдающееся. В механических же

искусствах мы наблюдаем противоположное: они, как бы восприняв какое-то

живительное дуновение, с каждым днем возрастают и совершенствуются и,

являясь у первых своих творцов по большей части грубыми и как бы

тяжеловесными и бесформенными, в дальнейшем приобретают все новые

достоинства и какое-то изящество, так что скорее прекратятся и изменятся

стремления и желания людей, чем эти искусства дойдут до предела своего

совершенствования. Напротив того, философия и умозрительные науки, подобно

изваяниям, встречают преклонение и прославление, но не двигаются вперед.

Нередко бывает даже так, что они наиболее сильны у своего основоположника, а

затем вырождаются. Ибо, после того как люди стали послушными учениками и

объединились вокруг мнения кого-либо одного (наподобие "пеших"

сенаторов[5], они не заботятся более о развитии самих наук, а

занимаются, как прислужники, тем, что превозносят и сопровождают того или

иного автора. Пусть никто не возражает, что науки, понемногу подрастая,

дошли наконец до некоторого удовлетворительного состояния и только после

этого (как бы завершив положенный путь) в трудах немногих людей обрели

надежное место и что раз ничего лучшего изобрести нельзя, то остается

возвеличивать и чтить изобретенное ранее. Хорошо было бы, если бы это было

так. Но справедливее и вернее, что это пленение наук порождено не чем иным,

как самонадеянностью немногих людей и нерадивостью и косностью остальных.

Ибо, после того как науки в своих частях были, может быть, прилежно

разработаны и развиты, нашелся кое-кто, кто, обладая смелым умом и сумев

изящной сжатостью рассуждения снискать общее расположение и похвалу,

казалось бы, учредил искусства, а на самом деле извратил труды древних. Но

это и оказывается обыкновенно желательным для потомства, потому что такой

труд легко доступен, а новое исследование скучно и утомительно. Между тем

если кто поддается впечатлению от всеобщего и уже укоренившегося согласия --

как бы суда времени, -- то пусть он знает, что опирается на совершенно

обманчивое и шаткое основание. Ведь нам в значительной части неизвестно, что

было обнаружено и обнародовано в науках и искусствах различных веков и

стран, и еще гораздо менее -- какие попытки и тайные замыслы принадлежали

отдельным людям. Так остаются вне летописей как своевременные, так и

преждевременные плоды. Самое же согласие и его длительность решительно

нельзя высоко ценить. Действительно, в то время как существует много

различных родов государственного устройства, у наук есть один единственный

строй, и он всегда был и останется народоправством. А наибольшую силу у

народа имеют учения, или вызывающие и драчливые, или краснобайские и пустые,

то есть такие, которые приобретают сторонников, или запутывая их в сети, или

заманивая. Поэтому, несомненно, наиболее одаренные во все времена

подвергались насилию: люди, обладавшие незаурядными дарованиями и разумом,

все же подчинялись суждению современности и толпы, желая возвыситься в ее

мнении. Поэтому, если где-либо и появились проблески более возвышенных

мыслей, их сразу же изгонял и гасил ветер ходячих мнений; так что время,

подобно реке, донесло до нас то, что легко и надуто, и поглотило то, что

полновесно и твердо. Ведь даже и те самые авторы, которые установили покую

диктатуру в науках и с такой самоуверенностью высказываются о вещах, время

от времени, словно опомнившись, обращаются к сетованиям о тонкости природы,

сокровенности истины, темноте вещей, запутанности причин, слабости

человеческого ума, проявляя, впрочем, при этом нисколько не больше

скромности, так как они предпочитают сослаться на общее положение людей и

вещей, чем признаться в собственном бессилии. Мало того, у них стало чуть ли

не обязательным все то, чего какое-либо искусство не смогло достигнуть,

объявлять невозможным на основании этого самого искусства. Но конечно,

искусство не может оказаться осужденным, если оно само ведет суд и

разбирательство. И вот их старания направлены к тому, чтобы освободить

невежество от бесславия. Что же касается того, что унаследовано и

воспринято, то оно примерно таково: в практической части бесплодно, полно

нерешенных вопросов; в своем приращении медлительно и вяло; тщится показать

совершенство в целом, но дурно заполнено в своих частях; по содержанию

угождает толпе и сомнительно для самих авторов, а потому ищет защиты и

показной силы во всевозможных ухищрениях. А те, кто решился, отдавшись

наукам, сам сделать попытку расширить их пределы, не отважились ни

решительно отказаться от воспринятого ранее, ни обратиться к источникам

вещей. Они считают, что достигнут чего-то великого, если придадут и добавят

хоть что-нибудь свое, благоразумно полагая, что согласием с чужим они

проявляют скромность, а добавлением своего утверждают собственную свободу.

Но в заботе о мнениях и приличиях эти хваленые посредственности приносят

большой ущерб науке. Едва ли возможно одновременно и преклоняться перед

авторами и превзойти их. Здесь перед нами подобие вод, которые не

поднимаются выше того уровня, с какого они спустились. Таким образом, эти

люди кое-что исправляют, но мало двигают дело вперед и достигают улучшения,

но не приращения. Были, впрочем, и такие, которые с большей решимостью сочли

для себя все подлежащим пересмотру и, со стремительной пылкостью ума

ниспровергая и сокрушая все предшествующее, расчистили доступ для себя и

своих мнений; но произведенный ими шум не принес большой пользы, так как они

старались не пополнить философию и искусства трудом и делом, а только

заменить одни мнения другими и захватить власть в их царстве, а это,

конечно, приносило мало плодов, поскольку противоположным заблуждениям

свойственны почти одни и те же причины блужданий. Если же иные, не

подчиняясь ни чужим, ни своим собственным мнениям, но, желая содействовать

свободе, были одушевлены стремлением побудить других к совместным исканиям,

то хотя их рвение было похвально, но в своих попытках они остались

бессильны. Ибо они, очевидно, следовали только соображениям вероятности и,

увлеченные водоворотом доказательств, подорвали строгость исследования

беспорядочной вольностью своих поисков. Никого мы не находим, кто должным

образом остановился бы на самих вещах и на опыте. С другой стороны, многие,

пустившиеся в плавание по волнам опыта и почти сделавшиеся механиками, все

же в самом опыте прибегают к какому-то зыбкому пути исследования и не

следуют какому-либо определенному закону. Кроме того, большинство из них

поставило перед собой какие-то ничтожные задачи, считая чем-то великим, если

им удастся произвести на свет какое-нибудь единственное изобретение --

замысел столь же ограниченный, как и неразумный. Ведь никто не может

правильно и удачно исследовать природу какой-либо вещи, ограничиваясь самой

этой вещью; трудолюбиво видоизменяя свои опыты, он не успокаивается после

них, а находит предмет для дальнейших исследований. Но прежде всего нельзя

упускать из виду, что любое усердие в опытах всегда с самого начала с

преждевременной и неуместной торопливостью устремлялось на какие-нибудь

заранее намеченные практические цели; оно искало, хочу я сказать,

плодоносных, а не светоносных опытов и не последовало божественному порядку,

который в первый день создал только свет и на это уделил полностью один

день, не производя в этот день никаких материальных творений, но обратившись

к ним лишь в последующие дни. Те же, кто приписал величайшее значение

диалектике, надеясь найти в ней самую верную помощь наукам, вполне

справедливо и правильно поняли, что человеческий разум, предоставленный

самому себе, не заслуживает доверия. Но лекарство оказывается слабее

болезни, да и само не свободно от болезни. В самом деле, общепринятая

диалектика, будучи вполне применима в гражданских делах и в тех искусствах,

которые основаны на речи и мнении, все же далеко не достигает тонкости

природы; и, пытавшись поймать неуловимое, она содействовала скорее

укоренению и как бы закреплению ошибок, чем расчистке пути для истины.

Итак, сделаем вывод из сказанного: до сих пор, по-видимому, людям не

подали счастливого света для наук ни посторонняя помощь, ни собственное

старание, тем более что и в доказательствах и в опытах, известных доныне,

мало пользы. Здание этого нашего Мира и его строй представляют собой некий

лабиринт для созерцающего его человеческого разума, который встречает здесь

повсюду столько запутанных дорог, столь обманчивые подобия вещей и знаков,

столь извилистые и сложные петли и узлы природы. Совершать же путь надо при

неверном свете чувств, то блистающем, то прячущемся, пробираясь сквозь лес

опыта и единичных вещей. К тому же (как мы сказали) вожатые, встречающиеся

на этом пути, сами сбиваются с дороги и увеличивают число блужданий и

блуждающих. При столь тяжелых обстоятельствах приходится оставить всякую

надежду на суждения людей, почерпнутые из их собственных сил, и также на

случайную удачу. Ибо, каково бы ни было превосходство сил ума и как бы часто

ни повторялся жребий опыта, они не в состоянии победить все это. Надо

направить наши шаги путеводной нитью и по определенному правилу обезопасить

всю дорогу, начиная уже от первых восприятий чувств. Впрочем, это не должно

быть понято так, будто столькими столетиями и такими трудами вовсе ничего не

достигнуто. Мы отнюдь не досадуем на то, что уже найдено. Несомненно, в том,

что зависит от отвлеченного размышления и от силы ума, древние показали себя

людьми достойными уважения. Но подобно тому как в прежние века, когда люди в

морских плаваниях направляли свой путь только посредством наблюдений звезд,

они могли, конечно, обойти берега Старого Света или пересечь некоторые малые

и окруженные землями моря; но, прежде чем переплыть океан и открыть области

Нового Света, необходимо было узнать употребление мореходной иглы как более

верного и надежного вожатого в пути, точно так же все то, что до сих пор

найдено в искусствах и науках, -- это вещи такого рода, которые могли быть

добыты практикой, размышлением, наблюдением, рассуждением, ибо они близки к

чувствам и лежат почти под самой поверхностью обычных понятий; но, прежде

чем удастся причалить к более удаленному и сокровенному в природе,

необходимо ввести лучшее и более совершенное употребление человеческого духа

и разума.

И вот мы, побежденные вечной любовью к истине, отважились вступить на

неизведанный путь среди круч и пустынь и, полагаясь и уповая на божественную

помощь, противопоставили наш дух и ожесточению, и как бы боевому строю

общераспространенных мнений, и собственным внутренним колебаниям и

сомнениям, и затемненности, туманности и повсюду представляющимся ложным

образом вещей, чтобы добыть наконец для ныне живущих и для потомства более

верные и надежные указания. И если мы в этом достигнем чего-нибудь, то путь

к этому нам открыло не какое-либо иное средство, как только справедливое и

законное принижение человеческого духа. Действительно, ранее нас все, кто

обращался к изобретению искусств, бросив поверхностный взгляд на вещи,

примеры и опыт, тотчас же как бы взывали к собственному духу, чтобы он подал

им оракул, как будто изобретение -- это не что иное, как некое измышление.

Мы же, постоянно и добросовестно оставаясь среди вещей, не отвлекаем разум

от них далее, чем это необходимо, чтобы могли сойтись изображения и лучи

вещей (как это бывает в случае ощущений), вследствие чего немногое остается

на долю сил и превосходства ума. И той же смиренности, которую мы проявляем

в изобретении, мы следуем и в поучении. Мы не стараемся придать этим нашим

изобретениям большой вес триумфами опровержений, взыванием к древности,

каким-либо использованием авторитета или, наконец, покровом затемненности;

хотя найти все это было бы нетрудно тому, кто пытался бы снискать свет для

своего имени, а не для душ других. Мы не создали, повторяю, и не готовим

никакого насилия и никакой западни для суждений людей, а приводим их к самим

вещам и к связям вещей, чтобы они сами видели, что им принять, что

отвергнуть, что прибавить от себя и сделать общим достоянием. Если же мы в

чем-либо приняли на веру ложное, или задремали и не были достаточно

внимательны, или, утомившись в пути, оборвали исследование, -- если это и

так, все же мы показываем вещи обнаженными и открытыми таким образом, что

наши ошибки можно отметить и выделить раньше, чем они проникнут в глубину

тела науки, а вместе с тем оказывается легким и удобным продолжение наших

трудов. Таким образом, как мы полагаем, мы навсегда укрепили истинное и

законное сочетание способностей опыта и рассудка, коих опрометчивое и

злополучное расторжение и разлучение создало общее смятение в семье людей.

Поэтому в начале нашего труда мы возносим к Богу-Отцу, Богу-Слову и

Богу-Духу смиреннейшие и пламеннейшие моления о том, что не в нашей власти,

-- чтобы они, помня о тяготах рода человеческого и о превратностях этой

жизни, в коей мы проводим немногие и горькие дни, удостоили подать семье

людей через наши руки новый дар своего милосердия. И еще мы коленопреклонно

молим о том, чтобы человеческое не оказалось во вред божественному и чтобы

открытие путей чувств и яркое возжжение естественного света не породило в

наших душах ночь и неверие в божественные таинства, но чтобы, напротив,

чистый разум, освобожденный от ложных образов и суетности и все же послушный

и вполне преданный божественному откровению, воздал вере то, что вере

принадлежит. Наконец, чтобы, отбросив тот влитый в науку змием яд, от коего

возносится и преисполняется надменностью дух человеческий, мы не

мудрствовали лукаво и не шли далее трезвой меры, но в кротости чтили истину.

Совершив моление, мы обратимся к людям со спасительным увещеванием и со

справедливым требованием. Прежде всего мы увещеваем их -- о чем мы и

возносили моления -- сдерживать чувство в его деятельности, поскольку дело

касается божественного. Ибо чувства (подобно солнцу) лик земного шара

раскрывают, а небесного свертывают и сокрывают. С другой стороны, пусть они,

избегая этого зла, не погрешат противоположной ошибкой, в которую они

впадут, если будут думать, что исследование природы в какой-либо части как

бы изъято от них запретом. Ведь не то чистое и незапятнанное знание природы,

в силу которого Адам дал вещам названия по их свойствам, было началом и

причиной падения; тщеславная и притязательная жажда морального знания,

судящего о добре и зле, -- вот что было причиной и основанием искушения к

тому, чтобы человек отпал от Бога и сам дал себе законы. О науках же,

созерцающих природу, святой философ говорит так: "Слава Бога -- в том, чтобы

скрывать, слава же царя -- в том, чтобы открывать", не иначе как если бы

божественная природа забавлялась невинной и дружелюбной игрой детей, которые

прячутся, чтобы находить друг друга, и, в своей снисходительности и доброте

к людям, избрала себе сотоварищем для этой игры человеческую душу. Наконец,

мы хотим предостеречь всех вообще, чтобы они помнили об истинных целях науки

и устремлялись к ней не для развлечения и не из соревнования, не для того,

чтобы высокомерно смотреть на других, не ради выгод, не ради славы или

могущества или тому подобных низших целей, но ради пользы для жизни и

практики и чтобы они совершенствовали и направляли ее во взаимной любви. Ибо

от стремления к могуществу пали ангелы, в любви же нет избытка, и никогда

через нее ни ангел, ни человек не были в опасности.

Требования же, которые мы предъявляем, таковы. О самих себе мы молчим;

но в отношении предмета, о котором идет речь, мы хотим, чтобы люди считали

его не мнением, а делом и были уверены в том, что здесь закладываются

основания не какой-либо секты или теории, а пользы и достоинства

человеческого. Затем, чтобы они, отбросив предубеждения и пристрастия к

каким-либо мнениям, со всей непредвзятостью сообща пеклись о своем

преуспеянии и, нашей поддержкой и помощью освобожденные и защищенные от

блужданий и препятствий в пути, приняли и сами участие в тех трудах, которые

еще предстоят. Наконец, чтобы они прониклись доброй надеждой и не

представляли в своем уме и воображении наше Восстановление чем-то

бесконечным и превышающим силы смертных, тогда как на самом деле оно есть

законный конец и предел бесконечного блуждания; оно не забывает и о

смертности человеческой, так как совсем не предполагает, что дело может быть

завершено на протяжении одного века, но предназначает его потомкам; наконец,

оно не ищет высокомерно науки в кельях человеческого ума, а смиренно

обращается за ними к великому миру. Но то, что пусто, обыкновенно бывает

обширным; твердое же бывает наиболее сжатым и располагается в малом объеме.

Наконец, мы считаем нужным (дабы никто не вздумал проявить по отношению к

нам несправедливости, опасной для самого дела) потребовать от людей, чтобы

они подумали, насколько им позволительно, на основании того, что мы должны с

необходимостью утверждать (раз мы хотим быть последовательны), выносить

мнение и суждение о том, что мы предлагаем; ибо мы отвергаем все это

мышление, человеческое, незрелое, предвзятое, опрометчиво и слишком

торопливо отвлеченное от вещей (поскольку оно касается исследования

природы), как вещь непостоянную, беспорядочную и дурно устроенную. Нельзя

требовать, чтобы суд совершался тем, что само должно быть судимо.
"РОСПИСЬ СОЧИНЕНИЯ"

"УСТАНАВЛИВАЮТСЯ ШЕСТЬ ЕГО ЧАСТЕЙ"

Первая: Разделение наук.

Вторая: Новый Органон, или Указания для истолкования природы.

Третья: Явления мира, или Естественная и экспериментальная история для

основания философии.

Четвертая: Лестница разума.

Пятая: Предвестия, или Предварения второй философии.

Шестая: Вторая философия, или Действенная наука.

"Содержание каждой из частей"

Часть нашей задачи заключается в том, чтобы изложить все ясно и

наглядно, насколько это возможно. Ибо нагота духа, как некогда нагота тела,

есть спутник невинности и простоты. Итак, раскроем прежде всего строй и план

сочинения. Частей его мы устанавливаем шесть. Первая часть[6] дает

очерк или общее описание того знания или той науки, обладанием которыми в

настоящее время пользуется человеческий род. Мы сочли нужным несколько

задержаться и на том, что нами унаследовано, лишь с той мыслью, чтобы легче

достигнуть и усовершенствования старого, и доступа к новому. Ибо почти

равное усердие нас влечет и к упорядочению старого и к достижению

дальнейшего. К тому же это содействует приобретению доверия, согласно

положению: "Не воспринимает невежда слов науки, если не сказать прежде то,

что заключено в его сердце". Итак, мы не пренебрежем тем, чтобы совершить

плавание вдоль берегов унаследованных наук и искусств и мимоходом внести в

них кое-что полезное.

Но при этом мы дадим такое распределение наук, которое обнимет не

только то, что уже найдено и известно, но и то, что до сих пор упускалось и

только подлежит нахождению. Ведь и в мире разума, как в мире земном, наряду

с возделанными областями есть и пустыни. Поэтому не должно казаться

странным, если мы иногда отступаем от общепринятых разделений. Ибо всякое

добавление, изменяя целое, неизбежно изменяет и части, и их разделы; и

унаследованные разделения пригодны только для унаследованной совокупности

наук, какова она теперь.

По отношению же к тому, что мы отметим как пропущенное, мы будем

поступать таким образом, что предложим нечто большее, чем простые заглавия и

краткое содержание нужного: если мы что-нибудь укажем среди пропущенного

(лишь бы только оно имело своим содержанием достаточно важный предмет) и оно

представится несколько темным, так что мы будем иметь основание опасаться,

что людям будет трудно понять, что мы имеем в виду и какова та работа,

которую мы намечаем в мыслях, то в этих случаях мы всегда озаботимся

присоединить или наставление о том, как должна производиться подобная

работа, или часть самой работы, выполненной нами в качестве образчика для

всего целого; таким образом, мы в каждом случае поможем или советом, или

делом. Притом же мы считаем важным не только для пользы других, но и для

нашей доброй славы, чтобы никто не думал, будто нашего ума коснулось лишь

некое слабое представление о вещах этого рода и то, чего мы желаем и к чему

стремимся, подобно мечтам. Между тем все это таково, что и у людей есть для

этого полная возможность (если только они не повредят сами себе), и мы даем

некоторый определенный и развернутый план. Ведь мы хотим не измерять эти

области умом, как авгуры, чтобы найти в них предзнаменования, но войти в них

как вожди, и только в этом видим заслугу.

Такова первая часть сочинения.

Далее, миновав старые искусства, мы подготовим человеческий разум к

переправе. Итак, для второй части предназначается учение о лучшем и более

совершенном применении разума к исследованию вещей и об истинной помощи

разума, чтобы тем возвысился разум (насколько это допускает участь смертных)

и обогатился способностью преодолевать трудное и темное в природе. Это

приносимое нами искусство (которое мы обыкновенно называем истолкованием

природы) сродни логике и все же чрезвычайно и даже прямо бесконечно от нее

отличается. Действительно, ведь и обычная логика заявляет, что она

производит и доставляет поддержку и помощь разуму; в этом одном они

совпадают. Но резкое различие между ними заключается главным образом в трех

вещах: в самой цели, в порядке доказательства и в началах исследования.

В самом деле, перед этой нашей наукой стоит задача нахождения не

доказательств, а искусств, и не того, что соответствует основным положениям,

а самих этих положений, и не вероятных оснований, а назначений и указаний

для практики. Но за различием в устремлениях следует и различие в действиях.

Там рассуждениями побеждают и подчиняют себе противника, здесь -- делом

природу.


Такой цели соответствует также природа и порядок самих доказательств. В

обычной логике почти вся работа строится вокруг силлогизма. Об индукции же

диалектики, кажется, едва ли и подумали серьезно, ограничиваясь

поверхностным упоминанием о ней, чтобы поспешно перейти к формулам

рассуждений. Мы же отбрасываем доказательство посредством силлогизмов,

потому что оно действует неупорядоченно и упускает из рук природу. Ибо, хотя

никто не может сомневаться в том, что содержания, совпадающие со средним

термином, совпадают между собой (в этом заключена некая математическая

достоверность), тем не менее остается та возможность ошибки, что силлогизм

состоит из предложений, предложения из слов, а слова -- это символы и знаки

понятий. Поэтому если понятия разума (которые составляют как бы душу слов и

основу всех такого рода схем и построений) дурно и опрометчиво отвлечены от

вещей, смутны и недостаточно определены и очерчены, короче, если они порочны

во многих отношениях, то все рушится. Итак, мы отбрасываем силлогизм, и не

только применительно к принципам (к которым и другие его не прилагают), но и

применительно к средним предложениям, которые силлогизм, правда, так или

иначе выводит и порождает, но лишь как бесплодные в работе, удаленные от

практики и совершенно непригодные в действенной части науки. Таким образом,

хотя мы оставляем за силлогизмом и тому подобными знаменитыми и

прославленными доказательствами их права в области обыденных искусств и

мнений (ибо здесь мы ничего не затрагиваем), однако по отношению к природе

вещей мы во всем пользуемся индукцией как для меньших посылок, так и для

больших. Индукцию мы считаем той формой доказательства, которая считается с

данными чувств и настигает природу и устремляется к практике, почти

смешиваясь с нею.

Итак, и самый порядок доказательства оказывается прямо обратным. До сих

пор обычно дело велось таким образом, что от чувств и частного сразу

воспаряли к наиболее общему, словно к твердой оси, вокруг которой должны

вращаться рассуждения, а оттуда выводилось все остальное через средние

предложения: путь, конечно, скорый, но крутой и не ведущий к природе, а

предрасположенный к спорам и приспособленный для них. У нас же непрерывно и

постепенно устанавливаются аксиомы, чтобы только в последнюю очередь прийти

к наиболее общему; и само это наиболее общее получается не в виде

бессодержательного понятия, а оказывается хорошо определенным и таким, что

природа признает в нем нечто подлинно ей известное и укорененное в самом

сердце вещей.

Но и в самой форме индукции, и в получаемом через нее суждении мы

замышляем великие перемены. Ибо та индукция, о которой говорят диалектики и

которая происходит посредством простого перечисления, есть нечто детское,

так как дает шаткие заключения, подвержена опасности от противоречащего

примера, взирает только на привычное, и не приводит к результату.

Между тем для наук нужна такая форма индукции, которая производила бы в

опыте разделение и отбор и путем должных исключений и отбрасываний делала бы

необходимые выводы. Но если тот обычный способ суждения диалектиков был так

хлопотлив и утомлял такие умы, то насколько больше придется трудиться при

этом другом способе, который извлекается из глубин духа, но также и из недр

природы?

Но и здесь еще не конец. Ибо и основания наук мы полагаем глубже и

укрепляем, и начала исследования берем от больших глубин, чем это делали

люди до сих пор, так как мы подвергаем проверке то, что обычная логика

принимает как бы по чужому поручательству. Ведь диалектики берут принципы

наук как бы взаймы от отдельных наук; далее, они преклоняются перед первыми

понятиями ума; наконец, успокаиваются на непосредственных данных хорошо

расположенного чувства. Мы же утверждаем, что истинная логика должна войти в

области отдельных наук с большей властью, чем та, которая принадлежит их

собственным началам, и требовать отчета от самих этих мыслительных начал до

тех пор, пока они не окажутся вполне твердыми. Что же касается первых

понятий разума, то среди того, что собрал предоставленный самому себе разум,

нет ничего такого, что мы не считали бы подозрительным и подлежащим принятию

лишь только в том случае, если оно подвергнется новому суду, который и

вынесет свой окончательный приговор. Мало того, и данные самих чувств мы

подвергаем многообразной проверке. Ибо чувства неизбежно обманывают, однако

они же и указывают на свои ошибки; только ошибки близки, а указания на них

приходится искать далеко.

Недостаточность чувств двояка: они или отказывают нам в своей помощи,

или обманывают нас. Что касается первого, т. е. множества вещей, которые

ускользают от чувств, хотя бы и хорошо расположенных и нисколько не

затрудненных, это происходит либо вследствие тонкости тела, либо вследствие

малости его частей, либо вследствие дальности расстояния, либо вследствие

замедленности или быстроты движения, либо вследствие привычности предмета,

либо по другим причинам. С другой стороны, и тогда, когда чувства охватывают

предмет, их восприятия недостаточно надежны. Ибо свидетельство и

осведомление чувств всегда покоятся на аналогии человека, а не на аналогии

мира; и весьма ошибочно утверждение, что чувство есть мера вещей.

И вот, чтобы помочь этому, мы, в своем усердном и верном служении,

отовсюду изыскиваем и собираем пособия для чувств, чтобы его

несостоятельности дать замену, его уклонениям -- исправления. И замышляем мы

достигнуть этого при помощи не столько орудий, сколько опытов. Ведь тонкость

опытов намного превосходит тонкость самих чувств, хотя бы и пользующихся

содействием изысканных орудий (мы говорим о тех опытах, которые разумно и в

соответствии с правилами придуманы и приспособлены для постижения предмета

исследования). Таким образом, непосредственному восприятию чувств самому по

себе мы не придаем много значения, но приводим дело к тому, чтобы чувства

судили только об опыте, а опыт о самом предмете. Поэтому мы полагаем, что

предстаем бережными покровителями чувств (от которых нужно всего искать в

исследовании природы, если только мы не хотим безумствовать), а не

малоопытными истолкователями их вещаний, так что выходит, что иные лишь

неким исповеданием, а мы самим делом чтим и охраняем чувства. Таково то, что

мы готовим в качестве светоча, который надо возжечь и внести в природу; и

это само по себе было бы достаточно, если бы человеческий разум был ровен и

подобен гладкой доске (tabula abrasa)[7]. Но так как умы людей

настолько заполнены, что совершенно отсутствует гладкая и удобная почва для

восприятия подлинных лучей вещей, то возникает необходимость подумать об

изыскании средства и против этого.

Идолы же, которыми одержим дух, бывают либо приобретенными, либо

врожденными. Приобретенные вселились в умы людей либо из мнений и учений

философов, либо из превратных законов доказательств. Врожденные же присущи

природе самого разума, который оказывается гораздо более склонным к

заблуждениям, чем чувства. Действительно, как бы ни были люди самодовольны,

впадая в восхищение и едва ли не преклонение перед человеческим духом,

несомненно одно: подобно тому как неровное зеркало изменяет ход лучей от

предметов сообразно своей собственной форме и сечению, так и разум,

подвергаясь воздействию вещей через посредство чувств, при выработке и

измышлении своих понятий грешит против верности тем, что сплетает и

смешивает с природой вещей свою собственную природу.

При этом первые два рода идолов искоренить трудно, а эти последние

вовсе невозможно. Остается только одно: указать их, отметить и изобличить

эту враждебную уму силу, чтобы не произошло так, что от уничтожения старых

сразу пойдут новые побеги заблуждений в силу недостатков самой природы ума и

в конечном итоге заблуждения будут не уничтожены, а умножены, но чтобы,

напротив того, было наконец признано и закреплено навсегда, что разум не

может судить иначе как только через индукцию в ее законной форме. Итак, наше

учение об очищении разума, для того чтобы он был способен к истине,

заключается в трех изобличениях: изобличении философий, изобличении

доказательств и изобличении прирожденного человеческого разума. Когда же все

это будет развито и когда наконец станет ясным, что приносила с собой

природа вещей и что -- природа ума, тогда будем считать, что при

покровительстве божественной благости мы завершили убранство свадебного

терема Духа и Вселенной. И свадебное пожелание заключается в том, чтобы от

этого сочетания произошли средства помощи для людей и поколение изобретений,

которые до некоторой степени смягчат и облегчат нужды и бедствия людей.

Такова вторая часть сочинения.

Но в наши намерения входит не только указать и проложить путь, но и

вступить на него. Поэтому третья часть сочинения обнимает явления Мира, т.

е. разнообразный опыт, а также естественную историю такого рода, которая

могла бы послужить основой для построения философии[8]. Ведь как бы

ни был превосходен путь доказательств и способ истолкования природы, он не

может, предохраняя и удерживая ум от ошибок и заблуждения, в то же время

доставлять и подготовлять ему материал для знания. Но кто ставит перед собой

задачу не высказывать предположения и бредить, а открывать и познавать и кто

намерен не выдумывать каких-то обезьян мира и басни о мире, а рассматривать

и как бы рассекать природу самого этого подлинного мира, тому надо все

искать в самих вещах. И никакая мудрость или размышление или доказательство,

хотя бы сошлись все силы всех умов, не могут оказаться достаточными, чтобы

заменить или возместить этот труд и исследование -- это проникновение в мир.

Таким образом, или все это должно быть налицо, или надо навсегда отказаться

от задуманного дела. Но до нынешнего дня у людей дело обстояло так, что нет

ничего удивительного, если природа им не открывалась.

Действительно, во-первых, осведомление самих чувств и недостаточное, и

обманчивое; наблюдение, недостаточно тщательное и беспорядочное и как бы

случайное; предание, суетное и основанное на молве; практика, рабски

устремленная на свое дело; сила опытов, слепая, тупая, смутная и

незаконченная; наконец, естественная история, и легковесная, и скудная --

все это давало разуму лишь совершенно порочный материал для философии и

наук.

А потом, при совершенно безнадежном положении дела, пытаются найти



запоздалое средство помощи в превратной и суетной тонкости рассуждений, но

это нисколько не улучшает положения и не устраняет заблуждений. Таким

образом, вся надежда на больший рост и движение вперед заключена в некоем

Восстановлении наук.

Начало его надо почерпнуть в естественной истории; но и сама она должна

быть нового рода и состава. Ведь бесполезно было бы полировать зеркало, если

бы отсутствовали предметы изображения; и, конечно, необходимо приготовить

для разума подходящий материал, а не только дать ему верные средства помощи.

Отличается же паша история (как и наша логика) от ныне существующей весьма

многим: целью или задачами, самим содержанием и составом, далее, тонкостью,

наконец, отбором и расположением, учитывающим дальнейшее.

Действительно, прежде всего мы предлагаем такую естественную историю,

которая бы не столько привлекала разнообразием предметов или была бы полезна

непосредственными плодами опытов, сколько пролила бы свет на нахождение

причин и дала бы питающую грудь вскармливаемой философии. Ибо хотя мы более

всего устремляемся к практике и к действенной части наук, однако мы выжидаем

время жатвы и не пытаемся пожинать мох и зеленые всходы. Ведь мы хорошо

знаем, что правильно найденные аксиомы влекут за собой целые вереницы

практических приложений и показывают их не поодиночке, а целой массой.

Преждевременную же и ребяческую погоню за немедленным получением залогов

новых практических приложений мы решительно осуждаем и отвергаем, как яблоко

Аталанты[9], задерживающее бег. Такова задача нашей естественной

истории.

Что же касается содержания, то мы составляем историю не только

свободной и предоставленной себе природы (когда она самопроизвольно течет и

совершает свое дело), какова история небесных тел, метеоров, земли и моря,

минералов, растений, животных, но в гораздо большей степени природы,

обузданной и стесненной, когда искусство и занятия человека выводят ее из ее

обычного состояния, воздействуют на нее и оформляют ее. Поэтому мы описываем

все опыты механических искусств, действенной части свободных искусств,

многих практических приемов, которые не соединились еще в особое искусство,

насколько нам удалось все это исследовать и насколько все это содействует

нашей цели. Более того, мы (чтобы высказать все о состоянии дела), не

обращая внимания на высокомерное пренебрежение людей, уделяем этой части

гораздо больше труда и внимания, чем той другой, поскольку природа вещей

лучше выражается в состоянии искусственной стесненности, чем в собственной

свободе.

При этом мы даем не только историю тел, но сочли, сверх того,

необходимым требованием для нашего усердия отдельно составить также историю

самих качеств (мы говорим о тех, которые могут считаться как бы основными в

природе и на которых явно утверждены начала природы как на первичных

претерпеваниях и стремлениях материи, а именно о плотном, разреженном,

теплом, холодном, твердом, жидком, тяжелом, легком и многом другом).

Что касается тонкости, мы стараемся изыскать гораздо более тонкий и

простой род опытов в сравнении с теми, которые ныне встречаются. Мы выводим

из тьмы и обнаруживаем многое, что никому не пришло бы на ум исследовать,

если бы он не устремился верным и прямым путем к нахождению причин; ибо сами

по себе эти опыты не приносят никакой пользы, так что совершенно ясно, что

их ищут не ради них самих, но они имеют такое же значение для вещей и

практики, какое имеют для речи и слов буквы алфавита, которые, будучи

бесполезны сами по себе, тем не менее составляют элементы всякой речи.

В выборе же опытов и того, что мы рассказываем, мы позаботились о

людях, как мы полагаем, лучше, чем те, кто до сих пор занимался естественной

историей. Ибо мы принимаем все лишь в случае очевидной или по крайней мере

усматриваемой достоверности, с величайшей строгостью; так что мы не приводим

ничего прикрашенного с целью вызвать удивление, но все, что мы рассказываем,

свободно и очищено от сказок и суетности. Более того, некоторые

распространенные и прославленные выдумки (которые вследствие какого-то

странного попустительства получили силу и укоренились на протяжении многих

веков) мы особо упоминаем и клеймим, чтобы они больше не вредили наукам. Ибо

если сказки, суеверия и выдумки, которыми няньки дурманят детей, серьезно

извращают их умы, как это разумно заметил кто-то, то и нас это же

соображение заставило приложить старание и даже боязливую заботу, чтобы

философия, коей как бы младенчество мы воспитываем в естественной истории,

не привыкла с самого начала к какой-либо суетности. При этом для каждого

нового и несколько более тонкого опыта, хотя бы (как нам кажется) надежного

и заслуживающего доверия, мы все же присоединяем, ничего не скрывая,

описание способа, которым мы производили опыт, чтобы люди, узнав, как

обосновано каждое из наших положений, видели, какая в чем может скрываться и

корениться ошибка, и побуждались к более верным и более изысканным

доказательствам (если таковые имеются); наконец, мы повсюду рассыпаем

напоминания, оговорки и предупреждения и в своих опасениях прибегаем чуть ли

не к заклинаниям, чтобы устранить и отбросить все ложные представления.

Наконец, зная о том, как опыт и история округляют острие человеческого

ума, и о том, как трудно (в особенности для умов или слабых, или

предубежденных) с самого начала привыкнуть к общению с природой, мы часто

присоединяем свои замечания как некие первые обращения и наставления и как

бы окна из истории в философию, чтобы в этом был для людей и залог того, что

они не всегда будут оставаться в пучинах истории, и чтобы тогда, когда мы

дойдем до дела разума, все было более подготовлено. При помощи такого рода

естественной истории (какую мы описываем) мы считаем возможным создать

надежный и удобный доступ к природе и доставить разуму доброкачественный и

хорошо подготовленный материал.

После того как мы и разум укрепили самыми надежными средствами помощи и

поддержки и со строжайшим отбором составили правильный строй божественных

дел, не остается, казалось бы, ничего иного, как только приступить к самой

философии. Однако делу столь трудному и рискованному необходимо еще

предпослать кое-что, отчасти для поучения, отчасти ради непосредственных

применений.

Первое здесь -- это дать примеры исследования и открытия согласно

нашему правилу и методу, представленные на некоторых предметах, избирая

преимущественно такие предметы, которые и представляли бы наибольшую

важность среди всего, что подлежит исследованию, и были бы наиболее отличны

друг от друга, чтобы ни в одной области не отсутствовал пример. Мы говорим

не о тех примерах, которые присоединяются для пояснения к каждому

предписанию и правилу (ибо такие примеры мы в изобилии дали во второй части

сочинения); мы понимаем под ними настоящие типы и образцы, которые должны на

известных предметах, и притом разнообразных и значительных, поставить как бы

перед глазами все движение мысли и весь непрерывный ход и порядок открытия.

Здесь нам приходит на ум, что в математике при наличии механизма (machina)

доказательство получается легким и наглядным; без этого удобства, напротив,

все представляется запутанным и более сложным, чем оно есть на самом деле.

Итак, примерам этого рода мы уделяем четвертую часть нашего сочинения,

которая в сущности есть не что иное, как обращенное к частному и развернутое

применение второй части[10].

Пятая часть применяется только временно, пока не будет завершено

остальное, и как бы выплачивается по процентам, пока не окажется возможным

получить весь капитал[11]. Ведь мы не в таком ослеплении

устремляемся к нашей цели, чтобы пренебрегать тем полезным, что нам

встречается по дороге. Поэтому пятую часть сочинения мы составляем из того,

что мы или изобрели, или одобрили, или добавили, притом не на основании

правил и предписаний истолкования, а на основании того же применения разума,

каким обычно пользуются другие при исследовании и открытии. Ибо хотя

благодаря нашему постоянному общению с природой мы ожидаем от наших

размышлений большего, чем это позволяли бы нам силы ума, однако то, о чем мы

говорим, сможет послужить как разбитая в дороге палатка, в которой ум,

устремляясь к более верному, мог бы немного отдохнуть. Однако мы уже теперь

подтверждаем, что отнюдь не собираемся держаться того, что найдено или

доказано не на основании истинной формы истолкования. Пусть никого не

устрашает эта задержка суждения в том учении, которое не утверждает просто,

что ничего нельзя знать, а лишь что ничего нельзя узнать иначе как в

определенном порядке и определенным методом, устанавливая, однако, при этом

в целях облегчения практики известные степени достоверности на то время,

пока ум задерживается на объяснении причин. Ведь даже и те школы философов,

которые просто утверждали акаталепсию[12], были не хуже тех,

которые позволяли себе свободу суждений; но они не доставили средств помощи

чувству и разуму, как это сделали мы, а только отвергли веру и авторитет; а

это нечто совсем иное и даже почти противоположное.

Наконец, шестая часть нашего сочинения (которой остальные служили и

ради которой существуют) раскрывает и предлагает ту философию, которая

выводится и создается из такого рода правильного, чистого и строгого

исследования (каковое мы выше показали и наметили). Завершить эту последнюю

часть и довести ее до конца -- дело, превышающее и наши силы, и наши

надежды. Мы дадим ей лишь начало, заслуживающее (как мы надеемся) некоторого

внимания, а завершение даст судьба человеческого рода, притом такое, какое,

пожалуй, людям, при нынешнем положении вещей и умов, нелегко постигнуть и

измерить умом. Ведь речь идет не только о созерцательном благе, но поистине

о достоянии и счастье человеческом и о всяческом могуществе в практике. Ибо

человек, слуга и истолкователь природы, столько совершает и понимает,

сколько охватил в порядке природы делом или размышлением; и свыше этого он

не знает и не может. Никакие силы не могут разорвать или раздробить цепь

причин; и природа побеждается только подчинением ей. Итак, два человеческих

стремления -- к знанию и могуществу -- поистине совпадают в одном и том же;

и неудача в практике более всего происходит от незнания причин.

Таково положение вещей, если кто, не отводя от вещей умственного взора,

воспримет их образы такими, каковы они на деле. Да не допустит того Бог,

чтобы мы выдали за образец мира грезу нашего воображения, но да подаст он в

своей благости, чтобы в нашем Писании было откровение и истинное видение

следов и отпечатков Творца на его творениях.

Ты, Отец, который изначала дал творению свет видимый и, в завершение

твоих дел, вдохнул в облик человека свет разума, соблюди и направь этот

труд, который порожден твоей благостью и взыскует твоей славы. Когда ты

обратился, чтобы посмотреть на дело рук твоих, ты увидел, что все хорошо

весьма, и опочил. Но человек, обратившись к делу рук своих, увидел, что все

суета и томление духа, и опочить не мог. Поэтому если мы в поте лица

потрудимся в твоих делах, то ты сделаешь нас причастными твоему видению и

твоей субботе. Молим тебя укрепить в нас этот дух и руками нашими и других,

кому ты уделишь от этого духа, ниспослать роду человеческому новые подаяния

твоего милосердия.

" * КНИГА ПЕРВАЯ * О ДОСТОИНСТВЕ И ПРИУМНОЖЕНИИ НАУК"


В древнем законе говорилось, великий государь, и о добровольных дарах,

и о ежедневных жертвоприношениях. Последние совершались согласно культовому

ритуалу, первые порождались благочестивым рвением. Я считаю, что нечто

подобное должны получать и государи от своих подданных и, очевидно, каждый

должен не только исполнять свой долг перед государем, но и доставлять ему

доказательства своей любви. Что касается исполнения долга, то здесь,

надеюсь, я буду не из последних. Относительно же второго я долго не мог

решить, что было бы здесь наилучшим, и наконец счел за лучшее избрать нечто

такое, что относилось бы скорее к выдающимся качествам Вашей личности, чем к

делам государства.

Очень часто думая, как я и должен, о Вашем Величестве, я прихожу в

величайшее изумление, видя сколь совершенны в Вас (не говоря о других

атрибутах Вашей добродетели и счастливой судьбы) те достоинства и

способности, которые философы называют интеллектуальными: Ваш ум, способный

охватить множество великих вопросов, твердость памяти, живость восприятия,

глубина суждения, стройность и в то же время легкость речи. И конечно,

всякий раз на ум приходит известное положение Платона о том, что "знание

есть не что иное, как припоминание", и что "душа познает все естественным

путем, возвращаясь к тому прирожденному свету, который затемняла пещера

телесности"[1].Замечательный пример этого лучше других являет Ваше

Величество: ум Ваш настолько быстр, что самый незначительный повод, малейшая

искра чужой мысли могут зажечь его пламя. И подобно тому как Священное

писание о мудрейшем из царей говорит, что "сердце его было подобно песку

морскому"[2], масса коего огромна, а сами песчинки чрезвычайно

малы, так и Вашему Величеству Бог дал поистине удивительный ум, способный и

охватить все величайшие предметы, и не упустить в то же время мельчайшие

детали, а менаду тем представляется чрезвычайно трудным, если не вообще

невозможным, найти в природе такое средство, с помощью которого одинаково

доступно было бы и великое, и малое. Что же касается Вашего красноречия, то

как подходят к нему слова Корнелия Тацита, сказанные об Августе Цезаре:

"Речь Августа была свободной, плавной и истинно достойной первого

мужа"[3]. Действительно, если правильно взглянуть на вещи, то

всякая слишком отработанная, слишком отделанная или же подражающая какому-то

образцу речь, хотя порой она и может быть великолепной, все же всегда несет

в себе что-то рабское и недостойное. Ваша же речь поистине царственна, она

течет свободно из своего источника и тем не менее, подчиняясь естественному

порядку природы, разделяется на ручьи; она всегда легка и блестяща, и,

никому не подражая, она сама неподражаема.

И подобно тому как в Ваших делах, и государственных и личных,

добродетель, по-видимому, соперничает с удачей, самые лучшие нравы -- со

счастливым правлением, Ваши надежды, в свое время терпеливо и благочестиво

сдерживаемые, -- со счастливым и радостным исполнением их, священная

верность супружескому союзу -- с благословенным плодом супружества --

прекраснейшим наследником, благочестивое и в высшей степени достойное

христианского государя стремление к миру -- с подобным же стремлением

соседних властителей, счастливо и единодушно желающих того же самого, точно

так же не меньший спор и соперничество возникают и среди самих дарований

Вашего ума, если сопоставить то, что дано Вам в изобилии самой природой, с

добытыми упорнейшим учением сокровищами громадной эрудиции и со знанием

множества искусств. Поистине нелегко было бы найти за всю историю со времени

рождения Христа хоть одного государя, которого можно было бы сравнить с

Вашим Величеством по разнообразию и глубине познаний в области наук, как

человеческих, так и божественных. Кто вспомнит всех королей и императоров,

живших за это время, тот согласится со мной. Ведь кажется, что короли

совершают нечто великое, даже если они из вторых рук знакомятся с кратким

изложением научных достижений, или сами какое-то время весьма поверхностно

занимаются наукой, или, наконец, любят и выдвигают образованных людей. Но

чтобы король, родившийся королем, черпал знания из подлинных источников

науки, мало того, сам был источником ее -- это почти что настоящее чудо. У

Вашего же Величества есть еще и то достоинство, что в одной и той же

сокровищнице Вашего ума вмещаются как священные тексты, так и светское

знание, так что Вы, подобно трижды великому Гермесу, удостоены тройной славы

-- могущества государя, просветленности священнослужителя и образованности

философа. Таким образом, поскольку Вы намного превосходите остальных

правителей славой Вашей учености и эта слава по праву принадлежит одному

Вам, то справедливо, если она не только будет вызывать восхищение нынешнего

поколения или благодаря свету истории окажется передана потомству, но и

будет высечена на каком-то незыблемом сооружении, которое бы указывало на

могущество великого государя и в то же время представляло образ государя,

столь замечательно ученого.

Поэтому, возвращаясь к моему замыслу, я считаю, не может быть более

достойного приношения, чем трактат, преследующий указанную цель. Содержание

его будет состоять из двух частей[4]. В первой части (правда, менее

весомой, но которой, однако, ни в коем случае не следует пренебрегать) речь

будет идти о выдающейся роли знания и наук во всех областях жизни, а также о

заслугах тех, кто с большой энергией и настойчивостью прилагает все силы для

их развития. Вторая же часть (главная в сочинении) имеет целью рассмотреть

то, что в этой области уже достигнуто к настоящему времени, а также и то,

что еще, по нашему мнению, следует сделать. И хотя я не осмелился бы

выделить какую-то науку и особо рекомендовать ее Вашему Величеству, однако я

надеюсь, что мне удастся, представив на Ваше рассмотрение множество

разнообразных предметов, заинтересовать Ваш царственный ум и побудить Вас по

великодушию Вашему и мудрости уделить все лучшее из собственных сокровищ

Вашей души на развитие и расширение пределов искусств и наук.

В самом преддверии первой части для того, чтобы расчистить путь и как

бы пригласить к молчанию, дабы можно было лучше услышать свидетельства

великого значения наук и дабы нам не мешал глухой ропот возражений, я решил

с самого начала защитить науки от тех порицаний и пренебрежения, с которыми

против них выступает невежество, проявляющееся в разных видах: то в зависти

теологов, то в высокомерии политиков, то, наконец, в заблуждениях и ошибках

самих ученых. Я слышу, как первые говорят, что знание относится к тем вещам,

которые можно допускать только в небольших дозах и осторожно, что чрезмерное

стремление к знанию явилось первородным грехом, который привел к падению

человека, и что и теперь в нем остается нечто от змея искусителя, так как,

продвигаясь вперед, оно ведет к высокомерию. Они говорят, что "знание делает

нас надменными" и Соломон считает, что "нет конца сочинительству книг", а

длительное чтение -- это "страдание плоти", и в другом месте: "В великой

мудрости -- великая печаль", а "кто увеличивает знание, тот увеличивает и

страдание"; что св. Павел предостерегал: "Да не дадим обмануть себя

бесплодной философией"[5]; что, кроме всего прочего, по опыту

известно, что главными еретиками были ученейшие люди, а наиболее

просвещенные эпохи были склонны к атеизму, и, наконец, что размышление над

вторичными причинами подрывает авторитет первопричины.

Поэтому для того, чтобы показать ложность этого положения и ошибочность

тех оснований, на которых оно строится, достаточно посмотреть на то, что

ясно каждому, -- защитники этого положения не понимают, что знание, которое

привело к падению человека, не было тем чистым первозданным естественным

знанием, благодаря свету которого человек дал имена животным, приведенным к

нему в раю, каждому сообразно его природе, а тем высокомерным стремлением к

познанию добра и зла, с помощью которого он хотел изгнать Бога и сам

установить себе законы. И уж конечно, наука не обладает такой силой (как бы

велика ни была сила ее), которая могла бы наполнить дух человеческий

высокомерием, ибо ничто, кроме самого Бога и созерцания Бога, не может

наполнить дух и расширить его. Поэтому Соломон, говоря о двух главных

чувствах, воспринимающих мир (зрении и слухе) , заявляет: "Глаз не

насыщается виденным, ухо -- слышанным"[6], ибо, если нет

наполнения, содержащее больше содержимого. Так же определяет он и само

знание, и человеческий разум (для которого чувства служат как бы

разведчиками) в тех словах, которыми он заключает свой календарь и

ежедневные наставления (ephemerides), указывая время для каждой вещи: "Бог

создал все так, что каждая вещь является прекрасной в свое время, и этот

самый мир он вложил также в сердце людей, однако человек не может раскрыть

от начала и до конца содеянное Богом"[7]. Этими словами он довольно

ясно дает понять, что Бог создал человеческий ум подобным зеркалу, способным

отразить всю Вселенную, столь же жаждущим охватить этот мир, как глаз жаждет

света, и не только желающим воспринять все разнообразие и чередование

времен, но и стремящимся к всестороннему рассмотрению и исследованию

неизменных и нерушимых законов и установлений природы. И хотя, по-видимому,

он дает понять, что этот высший порядок природы (который он называет

"деяние, творимое Богом от начала и до конца") не может быть познан

человеком, это отнюдь не умаляет способностей человеческого познания, но

скорее должно быть отнесено за счет тех препятствий, которые встречаются на

пути науки, таких, как краткость человеческой жизни, противоречия и споры

научных школ, неверный и ненадежный способ обучения и множество других

трудностей, вытекающих из свойств человеческой природы и подстерегающих

человеческий род. Ведь в другом месте он достаточно ясно доказывает, что ни

одна часть Вселенной не является недоступной для человеческого познания,

говоря, что "дух человека подобен божественному светочу", с помощью которого

он исследует сокровенные тайны природы. Поэтому если столь велики

человеческие возможности (captus), то совершенно очевидно, что

количественная сторона знания, как бы велика она ни была, не грозит нам

никакой опасностью заносчивости или высокомерия. Такая опасность

подстерегает нас только со стороны качественной, ибо как бы мало и

незначительно ни было само знание, но если оно существует без своего

противоядия, то содержит в себе нечто опасное и зловредное, в изобилии

несущее в себе признаки высокомерия. Таким противоядием или "благовонием",

примесь которого сдерживает неумеренные претензии знания и делает его в

высшей степени полезным, является благочестие (charitas), на что указывает и

апостол, продолжая уже приведенные выше слова: "Знание делает надменным,

благочестие же созидает". Созвучны с этим и другие его слова: "Если бы я

говорил на всех языках, ангельских и людских, а благочестием не обладал, то

я был бы подобен звонкой меди или звенящему кимвалу"[8]. Дело не в

том, что говорить на языках ангелов и людей -- вещь сама по себе

незначительная, а в том, что если такое знание лишено благочестия и не

направлено на достижение общего всему человечеству блага, то оно скорее

породит пустое тщеславие, чем принесет серьезный, полезный плод. Что же

касается мнения Соломона относительно вреда сочинения и чтения книг и тех

душевных мучений, которые приносит знание, а также предостережения апостола

Павла "не дать себя обольстить пустой философией", то, если правильно

истолковать эти места, они великолепно смогут показать истинные пределы,

поставленные человеческому знанию, которые, однако, дают ему полную

возможность без всякого ограничения охватить целиком всю природу. Таких

пределов существует три. Во-первых, мы не должны видеть счастье только в

науке и забывать о том, что мы смертны. Во-вторых, мы должны использовать

наше знание так, чтобы оно рождало не беспокойство, а спокойствие души.

В-третьих, не нужно считать, что мы можем с помощью созерцания и размышления

над природой проникнуть в божественные тайны. Относительно первого

ограничения прекрасно сказано у Соломона в другом месте той же книги. Он

говорит: "Я достаточно хорошо понимаю, что мудрость настолько же отлична от

глупости, насколько свет отличен от тьмы. У мудрого есть глаза, глупец же

блуждает во тьме, но я знаю и то, что смерть неизбежна и для того, и для

другого"[9]. Что касается второго ограничения, то хорошо известно,

что никакое душевное беспокойство или волнение не возникает из самого

знания, а является лишь результатом привходящих обстоятельств. Ведь всякое

знание и удивление (которое является зерном знания) сами по себе доставляют

удовольствие. Когда же из них делаются выводы, которые, если их неправильно

применить к нашей практике, рождают либо бессильный страх, либо безудержную

страсть, тогда и возникает то страдание и смятение духа, о котором мы здесь

говорим, и тогда знание уже не является больше "сухим светом" (по выражению

знаменитого Гераклита Темного, который говорит: "Сухой свет -- лучшая

душа")[10], но становится "влажным светом", истощенным "влагой

аффектов". Третье ограничение требует несколько более тщательного

рассмотрения, и его не следует касаться наспех. Ведь если кто-нибудь

надеется получить в результате созерцания чувственных, материальных вещей

достаточно света для того, чтобы с его помощью проникнуть в божественную

природу и волю, то, конечно же, такой человек "окажется в плену у пустой

философии". Дело в том, что созерцание творений дает знание, поскольку оно

касается самих этих творений, но по отношению к Богу оно может порождать

лишь восхищение, которое подобно незаконченному знанию. По этому поводу

прекрасно сказал один платоник: "Человеческие чувства подобны солнцу,

которое хотя и освещает земной шар, однако скрывает от нас небесный свод и

звезды"[1][1], т. е. чувства раскрывают нам природные

явления, божественные же скрывают. Отсюда порой случается так, что некоторые

из ученых впадают в ересь, пытаясь на крыльях, скрепленных воском

чувственных восприятий, взлететь к божественной мудрости. Тем же, кто

заявляет, что излишнее знание склоняет разум к атеизму, незнание же

вторичных причин способствует рождению благоговения перед первопричиной, я

бы с удовольствием задал знаменитый вопрос Иова: "Следует ли лгать во имя

Бога и подобает ли обманывать ради него, чтобы угодить

ему?"[1][2] Ведь совершенно ясно, что Бог всегда все

совершает в природе только через вторичные причины, а если бы кто-нибудь был

склонен думать иначе, то это было бы чистейшей клеветой на милость божью и

означало бы приносить источнику истины оскверненную ложью жертву. Более

того, совершенно определенно доказано и подтверждено опытом, что легкие

глотки философии толкают порой к атеизму, более же глубокие возвращают к

религии. Ибо на пороге философии, когда человеческому разуму являются лишь

вторичные причины как наиболее доступные чувственному восприятию, а сам

разум погружается в их изучение и останавливается на них, может незаметно

подкрасться забвение первопричины, если же кто-нибудь пойдет дальше и будет

наблюдать зависимость причин, их последовательность и связь между собой, а

также деяния Провидения, тот легко поймет, что, говоря словами поэтов --

творцов мифов, самое первое кольцо в цепи природы приковано к трону самого

Юпитера[1][3]. Короче говоря, пусть никто, стремясь к

славе неверно понятых здравомыслия и умеренности, не считает, что можно

весьма преуспеть в книгах как божественного, так и светского содержания с

помощью теологии либо философии; напротив, пусть люди дерзают и смело

стремятся в бесконечную даль и достигают успеха в той и другой областях,

лишь бы это знание порождало благочестие, а не высокомерие, служило для

пользы, а не для хвастовства; и еще: пусть неразумно не смешивают и не

путают они два различных учения -- теологию и философию и их источники

(latices).

Обратимся теперь к тем возражениям, которые выдвигают против науки

политические деятели. Они сводятся к следующему: "Искусства изнеживают

людей, делают их неспособными к военному делу и безразличными к воинской

славе", они также оказывают вредное влияние и в области политики: одни в

результате чтения различных книг становятся слишком любопытными, другие,

пытаясь следовать строгим правилам, -- слишком упрямыми, третьи, стремясь

подражать великим примерам, -- слишком надменными, четвертые -- слишком

экстравагантными в силу необычности или недостижимости избираемых примеров.

И вообще науки вредны уже по одному тому, что отвлекают людей от

политических и общественных дел, вселяя в них жажду покоя и уединения; кроме

того, в делах государственных науки и искусства приводят к ослаблению

порядка, гражданской дисциплины; ведь каждый скорее склонен к спорам и

рассуждениям, чем к повиновению. Поэтому Катон Цензор[14], один из

мудрейших людей, когда римская молодежь отовсюду стекалась к приехавшему в

Рим в качестве посла философу Карнеаду, увлеченная сладостью и величием его

красноречия, предложил на заседании сената сразу же выслать Карнеада из

города, как только тот выполнит свое поручение, дабы он не испортил, не

совратил граждан и не побудил их изменить обычаям и нравам отцов. Это же

самое заставило Вергилия (всегда ставившего славу родины выше своих

симпатий) отделить политические искусства от художественных, предоставив

первые римлянам и оставив вторые грекам, о чем он говорит в своих знаменитых

стихах:

Ты же народами править властительно, римлянин, помни



Се -- твои будут искусства[15].

Мы знаем также, что Анит, обвинитель Сократа, поставил ему в вину то,

что он силою своих рассуждений в беседах на разные темы подрывал у молодежи

авторитет предков, законов и обычаев и уважение к ним и распространял

гибельное и опасное искусство, с помощью которого любой худшее делал лучшим

и силой красноречия разрушал саму истину.

Однако все эти, да и другие такого же сорта обвинения скорее

основываются на мнимой убедительности, чем отражают истину. Ведь опыт

свидетельствует о том, что одни и те же люди, равно как и одни и те же

эпохи, могли прославиться как в военном деле, так и в науках и искусствах.

Что касается людей, то здесь примером могут служить два знаменитых

полководца, Александр Великий и диктатор Юлий Цезарь, первый -- ученик

Аристотеля в философии, второй -- соперник Цицерона в красноречии. Ну а если

кто-нибудь предпочитает увидеть людей образованных, ставших знаменитыми

полководцами, а не полководцев, отличавшихся своей замечательной ученостью,

то мы можем назвать фиванца Эпаминонда или афинянина Ксенофонта, из которых

один первым сокрушил могущество спартанцев, другой же первым проложил путь к

низвержению персидской монархии. Но это, если можно так сказать, супружество

оружия и наук становится более очевидным, если речь идет о целых эпохах,

поскольку век всегда значительнее отдельного человека. Ведь у египтян,

ассирийцев, персов, греков и римлян те самые эпохи, которые прославились

военными деяниями, не в меньшей степени были знамениты и благодаря наукам;

так что в одно и то же время жили и величайшие писатели и философы, и

знаменитые вожди и полководцы. Да иначе ведь и быть не может, ибо как в

самом человеке телесные и духовные силы зреют почти одновременно (если не

считать того, что иногда физическое развитие несколько опережает духовное),

так и в государствах военная и научная слава (из которых первая зависит от

тела, а вторая от духа) или существуют одновременно, или близко следуют одна

за другой.

И конечно, нет ничего менее убедительного, чем утверждение, будто

образование скорее мешает политикам, чем помогает. Мы все признаем весьма

неосмотрительным вверять заботу о здоровье своего тела знахарям, которые

обычно расхваливают небольшое число средств, представляющихся им пригодными

на все случаи жизни, хотя они не знают ни причин болезней, ни особенностей

больного, ни опасных симптомов, ни правильного способа лечения. В равной

мере мы считаем, что неверно поступают те, кто для ведения судебных дел и

тяжб приглашает стряпчих, имеющих известные практические навыки, но

неопытных в теории юриспруденции. Ведь их легко заставить умолкнуть, как

только речь зайдет о чем-то новом, что выходит за пределы их привычной

практики. И точно так же в высшей степени опасно, да иначе и быть не может,

доверять руководство государственными делами необразованным людям. И

наоборот, вряд ли можно привести пример неудачного управления государством,

во главе которого стояли люди образованные. И хотя политики любят унижать

образованных людей, именуя их педантами, однако история, "наставница

истины", неоднократно доказывала, что несовершеннолетние правители, несмотря

на свой возраст, далеко превосходят взрослых как раз по той самой причине,

на которую особенно нападают политики, а именно потому, что государство в

это время управляется воспитателями монарха. Кто не знает, что в течение

знаменитого Неронова пятилетия бремя правления лежало на воспитателе Сенеке.

Да и Гордиан Младший[16] обязан славой десятилетнего правления

воспитателю Миситею. Не менее счастливым было правление и Александра

Севера[17], пока тот оставался несовершеннолетним и когда всем

управляли женщины, но по совету воспитателей. Обратимся теперь к правлению

пап, и в частности Пия V и Сикста V, живших уже в наше время и происходивших

из монашеских орденов, известных своей неискушенностью в делах практических,

и мы обнаружим, что деяния таких пап обычно намного замечательнее, чем

деяния тех, кто достиг папского престола, занимаясь гражданскими делами и

проводя жизнь при дворах правителей. Ведь хотя те, кто посвятил всю свою

жизнь занятиям наукой, менее ловки и искусны в практической деятельности и

не умеют воспользоваться удобным случаем и приспособиться к обстоятельствам,

т. е. быть теми, кого итальянцы называют ragioni di stato[18] (само

имя которых ненавидел Пий V, говоря, что оно поистине придумано дурными

людьми в противовес религии и нравственным добродетелям ), однако эти

недостатки с избытком компенсируются тем, что эти люди легко и свободно идут

по спокойному, ясному пути религии, справедливости, честности и нравственной

добродетели, а тот, кто твердо идет по этому пути, не нуждается ни в каких

других средствах, точно так же как здоровое тело не нуждается в лечении.

Кроме того, ведь жизнеописание одного человека не может дать достаточного

числа примеров того, как правильно жить даже одному человеку. И как иногда

случается, что внук и правнук больше походят на деда или прадеда, чем на

отца, точно так же нередко современное положение дел бывает более похоже на

то, что было в древности, чем на то, что случилось в недавнем прошлом.

Наконец, талант одного человека настолько же уступает всей совокупности

знаний, насколько богатства одного человека -- государственной казне.

Но если даже признать, что все эти вредные последствия и трудности,

которые политики вменяют в вину образованию, соответствуют в чем-то

действительности, все же сразу следует напомнить, что образование в каждом

из этих случаев приносит больше пользы, чем вреда. Допустим, что образование

каким-то образом делает человека нерешительным, создает для него сложности,

но оно по крайней мере совершенно ясно указывает, как разрешить эти

сомнения, до каких пор следует рассуждать и когда, наконец, решать. Более

того, оно указывает, каким образом можно благополучно отложить решение

трудных вопросов. Допустим также, что науки делают людей более упрямыми и

несговорчивыми, но ведь в то же время они показывают, какие положения

строятся на доказательствах, а какие на догадках, и в равной мере учат

делать различения и исключения, как и твердо придерживаться канонов и

принципов. Допустим, далее, что они вводят в заблуждение и сбивают с толку

необычностью или недостижимостью своих примеров, не знаю, но мне достаточно

хорошо известно, что науки раскрывают значение обстоятельств, помогают

понять ошибки в сравнениях и учат осторожности в применении последних, так

что в целом они скорее исправляют людей, чем портят. И всего этого науки

достигают благодаря великой сило и разнообразию примеров. Пусть кто-нибудь

задумается над заблуждениями Клемента VII, столь подробно описанными

Гвиччардини[19], который был по существу его домочадцем, или над

колебаниями Цицерона, о которых совершенно ясно свидетельствуют его

собственные письма к Аттику, и он будет стараться вообще избегать

непоследовательности и частых изменений принятых решений. Пусть взглянет на

ошибки Фокиона, и он станет бояться упрямства; пусть прочтет миф об

Иксионе[20], и он откажется от чрезмерных надежд и всяких

несбыточных и призрачных мечтаний. Пусть всмотрится в пример Катона

Младшего[21], и он никогда не переселится к антиподам и не будет

идти наперекор своему веку.

Те же, кто считает, что науки сродни безделью и переполняют душу

сладостью покоя и уединения, совершат чудо, если сумеют доказать, что сила,

заставляющая разум беспрерывно действовать, покровительствует безделью;

напротив, можно с полным основанием утверждать, что из всех людей только

ученые любят труд ради него самого. Ведь те, кто любит дела и труды ради

приносимой ими выгоды, подобны наемным рабочим, любящим работу ради той

оплаты, которую они получают за нее. Другие же обращаются к практической

деятельности ради почестей, ибо, занимаясь какими-то делами, находятся на

виду у людей и таким образом могут ублажать свое самолюбие, которое в ином

случае осталось бы неудовлетворенным. Иные делают это ради преимуществ

богатства и власти, дающих им возможность вознаградить друзей и отомстить

своим врагам. Иные -- для того, чтобы иметь известную возможность заниматься

тем, что им особенно нравится, и таким образом чаще доставлять себе

удовольствие. Наконец, иные -- для того, чтобы достичь каких-то других своих

целей. Так что, подобно честолюбцам, о которых обычно говорят, что их

храбрость -- в глазах смотрящих, вся деятельность и энергия этих людей,

по-видимому, направлены только на то, чтобы снискать похвалу других или

доставить наслаждение самим себе. Одни только ученые получают удовольствие

от трудов и научных занятий, как от действий, согласных с природой и не

менее полезных для ума, чем физические упражнения для тела, думая о самом

деле, а не о той выгоде, которую оно может принести, так что из всех людей

они самые неутомимые, если только дело таково, что захватывает и увлекает их

ум. Ну а то, что иной раз находятся некоторые весьма начитанные, но

неспособные к практической деятельности люди, то ведь дело здесь вовсе не в

самих науках, а в каком-то бессилии и слабости тела и души. На таких

указывает Сенека, говоря: "Некоторые до такой степени привыкли к тени, что

боятся всего, что находится на свету"[22]. Может, конечно,

случиться, что такого рода люди, сознавая себя талантливыми, посвятят себя

науке, но само по себе образование отнюдь не формирует и не создает такие

характеры. Если же кто-то тем не менее упорно придерживается мнения, что

науки отнимают слишком много времени, которое можно было бы в ином случае

употребить более разумно, то я утверждаю, что нет ни одного столь занятого

человека -- если это только не совершенно бездарный в деловом отношении или

неприлично жадный, без разбору хватающийся за любое дело человек, -- который

не имел бы определенных промежутков отдыха от своих дел, чтобы восстановить

силы для работы. Остается, следовательно, спросить, для чего и каким образом

следует использовать эти оставшиеся часы -- для занятий науками или для

наслаждений, чему подчинить это время -- духовным или чувственным

устремлениям? Правильно ответил Демосфен Эсхину, человеку, всегда

предававшемуся чувственным наслаждениям, на упрек в том, что "его речи

пахнут масляной лампой": "Но, -- сказал он, -- есть большая разница между

тем, что делаю я и что делаешь ты при свете лампы" ^. Поэтому ни в коем

случае не следует опасаться, что занятия наукой мешают практической

деятельности; наоборот, они удерживают ум от безделья и стремления к

удовольствиям, которые в противном случае незаметно охватывают его к ущербу

и делам, и науке. Далее, утверждение, будто наука подрывает уважение к

законам и власти, есть чистейшая клевета, выдуманная для того, чтобы

безосновательно обвинить науку. Ибо тот, кто предпочитает слепое повиновение

сознательному выполнению долга, подобен тому, кто станет утверждать, что

слепой, идущий на ощупь, ходит увереннее, чем зрячий при ясном свете. Более

того, не может быть сомнения, что искусства смягчают нравы, делают людей

более деликатными, уступчивыми, как бы подобными воску, и способными

повиноваться приказам властей; напротив, невежество делает их упрямыми,

неуступчивыми, мятежными, о чем весьма ясно свидетельствует история, ибо

эпохи, особенно необразованные, некультурные, варварские, изобилуют

мятежами, восстаниями, переворотами.

Относительно же мнения Катона Цензора достаточно сказать, что он

полностью искупил свою вину за поношения, которым он подвергал образование,

тем, что на восьмом десятке лет с увлечением, как мальчик, стал изучать

греческий язык; отсюда ясно, что его первоначальное суждение о греческой

литературе вытекало скорее из его напускной суровости, чем из глубокого

внутреннего убеждения. Что же касается стихов Вергилия, то, хотя ему было

угодно оскорбить весь мир, приписывая римлянам искусство повелевать, а

прочие искусства, как более простые, оставляя другим народам, все же и здесь

совершенно очевидно, что римляне никогда не достигали вершины власти, не

достигая одновременно и вершин искусств. Ведь современниками двух первых

Цезарей, мужей, обладавших огромным опытом управления государством, были

самый выдающийся поэт, тот самый знаменитый Вергилий Марон, самый выдающийся

историк Тит Ливий, самый выдающийся знаток древностей Марк Варрон, самый

выдающийся, или близко к тому, оратор Марк Цицерон -- и каждый из них, как

всем известно, был первым в своем роде занятий. И наконец, по поводу

обвинения Сократа я скажу только следующее: вспомним о том времени, когда

оно было выдвинуто, -- ведь это было в эпоху Тридцати тиранов, самых

жестоких, самых преступных, самых недостойных власти людей; когда же прошло

это время и обстоятельства изменились, тот же Сократ (являвшийся в их глазах

преступником) был причислен к героям, и потомки осыпают его всеми божескими

и человеческими почестями, а его рассуждения, ранее считавшиеся

развращающими нравы, у всех последующих поколений снискали славу лучшего

лекарства против развращения ума и нравов. И этого, пожалуй, достаточно для

того, чтобы ответить политикам, которые с высокомерной жестокостью и

фальшивой суровостью осмеливаются клеветать на науку. Впрочем, для нашего

времени (не знаю, дойдут ли труды мои до потомства) это опровержение

представляется не таким уж необходимым, ибо попечение и благоволение двух

образованнейших правителей, королевы Елизаветы и Вашего Величества, подобных

Кастору и Поллуксу, двум сверкающим звездам[24], пробудили у нас в

Британии великую любовь и уважение к наукам.

Теперь мы переходим к третьему роду упреков наукам, которые на этот раз

обязаны самим же ученым и обычно производят более глубокое по сравнению с

остальными впечатление. Эти упреки проистекают либо от положения, либо от

особенностей характера, либо от природы занятий самих ученых. Из этих

обстоятельств первое не зависит от воли самих ученых, второе не имеет

отношения к сущности дела и только третье, собственно, как мне кажется,

требует рассмотрения. Но так как речь должна пойти не столько об истинной

ценности вещей, сколько о том, что думает о них толпа, то не будет лишним

сказать несколько слов и о первых двух обстоятельствах.

Итак, попытки преуменьшить значение наук и как бы развенчать их,

вызванные положением ученых, обусловлены или бедностью и нуждой этих людей,

или незаметным и уединенным образом их жизни, или недостаточно почетным

объектом их научных занятий.

Что касается бедности (а довольно часто случается, что ученые люди

бывают неимущи и большей частью незнатного происхождения и не умеют так

быстро разбогатеть, как это происходит с тем, кто единственной целью в жизни

делает наживу), то было бы разумным поручить здесь произнести похвалу

бедности нищенствующим братьям (да простят мне они это), роль которых весьма

высоко оценивал Макиавелли, говоря: "Уже давно было бы покончено с

господством священников, если бы уважение к монахам не возмещало бы

роскошества и излишества епископов"[2][5]. В равной мере

можно сказать, что богатство и великолепие жизни правителей и знати уже

давно могли бы выродиться в варварство и грязный разврат, если бы не эти

самые бедняки-ученые, которым правители обязаны развитием культуры и

нравственности в жизни. Однако, оставив в стороне все эти похвалы, стоит все

же отметить, сколь священной и почитаемой в течение ряда веков считалась у

римлян бедность, а это государство отнюдь не увлекалось парадоксами. Ведь

Тит Ливий говорит следующее: "Или меня вводит в заблуждения любовь к

предпринятому мною делу, или же никогда не существовало ни одного более

великого, более уважаемого, более обильного добрыми примерами государства, в

которое бы так поздно проникли жадность я роскошь и где бы так долго

сохранялось столь великое уважение к бедности и бережливости"[26].

Да и после того, как Рим пришел в упадок, мы читаем, например, что, когда

диктатор Цезарь высказал намерение восстановить гибнущую республику, кто-то

из его друзей заметил: мол, ничто не будет более полезным для его начинания,

чем уничтожить любым путем уважение к богатству. "Действительно, -- говорил

он, -- и эти, и все прочие бедствия исчезнут вместе с почитанием богатства,

если ни выборные должности, ни все остальное, к чему обычно стремятся люди,

не будут доставаться за деньги"[27]. Наконец, подобно тому как

верно сказано, что "румянец -- это цвет добродетели", хотя иногда он и

свидетельствует о вине, можно с полным правом сказать, что бедность -- это

судьба добродетели, хотя иной раз она и является результатом роскоши и

беспечности. И как верно изречение Соломона: "Кто спешит к богатству, тот не

останется честным" -- и его наставление: "Купи истину и не продавай ее,

равно как знание и мудрость!"[28] Этими словами он как бы

утверждает, что богатства следует тратить для того, чтобы приобрести знания,

а не употреблять знания на то, чтобы приобрести богатства.

Что же следует сказать об уединенной и незаметной жизни, которую ставят

в упрек ученым? Только то, что покой и уединение (но без праздности и

роскоши) лучше городской суеты и занятости благодаря той безмятежности духа,

свободе, достоинству или по крайней мере отсутствию недостойных дел, которые

они приносят, -- все это тема настолько избитая и всеми повторяемая, что

никто не может уже говорить о ней неудачно; ведь, выражая таким образом

убеждение всех людей, он вполне заслуживает их всеобщее одобрение и

согласие. Я хочу только добавить, что ученые, живущие в государстве

уединенно и старательно избегающие быть на виду у людей, подобны

изображениям Кассия и Брута, о которых Тацит, говоря о том, что их не несли

на похоронах Юнии, хотя здесь же было множество других изображений,

замечает: "Они ярко сияли уже от одного того, что их не было

видно"[29].

Из-за того, что деятельность ученых считается неважной и

незначительной, им поручается воспитание детей и юношества, а невнимание, с

которым относятся к этому возрасту, распространяется тем самым и на самих

учителей. Но сколь несправедливо это принижение ученых. если только смотреть

не с точки зрения толпы, а трезво оценив существо дела, можно понять хотя бы

из того, что все стремятся скорее наполнить новый, а не старый сосуд и

больше озабочены тем, в какую землю посадить молодое, а не взрослое

растение. Отсюда ясно, что прежде всего следует заботиться о начале всякого

дела. Если угодно, можно сослаться на слова раввинов: "Юноши ваши узрят

видения, а старики будут видеть сны"[30]. Из этого текста делают

вывод, что молодость -- это возраст, заслуживающий большего уважения;

действительно, насколько яснее откровение осуществляется в видениях, чем в

снах. Особенно же важно отметить, что, хотя воспитатели, подобно обезьянам у

тиранов, служат как бы для насмешек и уже давно никто не заботится об их

надлежащем подборе, все же с глубокой древности, с самых лучших и самых

мудрых веков существует недовольство тем, что государства слишком заботятся

о законах, к воспитанию же граждан относятся небрежно. Эта важнейшая часть

древней науки вновь возродилась некоторое время тому назад в коллегиях

иезуитов, и, когда я вижу, с каким упорством и тонкостью они занимаются как

обучением, так и нравственным воспитанием, мне вспоминаются знаменитые слова

Агесилая о Фарнабазе: "Ты так великолепен, если бы ты был наш!"[31]

Впрочем, об упреках и возражениях, связанных с положением и судьбой ученых,

сказано достаточно.

Что же касается особенностей характера и нравов ученых, то это вопрос

скорее личности ученого, а не его занятий. Вне всякого сомнения, среди

ученых бывают как хорошие, так и плохие люди, совершенно так же, впрочем,

как и во всех других слоях и группах общества, и это вовсе не означает

неправильности утверждения (а именно это говорят порой), что "занятия

сказываются на характере"[32] и что образование, если оно только не

оказывается достоянием уж очень плохих людей, исправляет природу человека и

улучшает ее.

Однако, тщательно и беспристрастно оценивая положение, я не могу

увидеть ни одного недостатка в науке, вытекающего из нравов образованных

людей, если они действительно образованы, если только не ставить им в упрек

(в чем обвиняют Демосфена, Цицерона, Катона Младшего, Сенеку и многих

других) то, что, поскольку обычно времена, о которых читают, лучше тех, в

которые живут, а примеры, которым учат, лучше того, что совершается в

действительности, они слишком часто стараются моральную испорченность

исправить примерами нравственности наставников и моральности их учений, а

древние строгие нравы внушить развращенным эпохам (к чему, однако, вполне

может привести и собственный опыт). Солон же на вопрос о том, дал ли он

своим согражданам самые лучшие законы, ответил: "Самые лучшие из тех,

которые они сами захотели получить"[33]. А Платон, видя, что нравы

его сограждан хуже, чем он мог это снести, отказался от всех общественных

дел, говоря: "С родиной нужно обращаться так же, как с родителями, т. е.

уговаривать, а не подвергать насилию, упрашивать, а не ругать"[34].

Этого же самого опасается тот, кто советует Цезарю "не призывать вернуться к

древним учреждениям, над которыми уже давно смеется развращенный век". И

Цицерон упрекает в такой же ошибке Катона Младшего в письме к Аттику: "У

Катона прекрасный образ мыслей, но он иногда приносит вред государству, он

говорит так, будто живет в республике Платона, а не среди этих подонков

Ромула"[35]. Тот же самый Цицерон старается смягчить в своем

толковании слишком суровые требования и предписания философов: "Сами эти

наставники и учителя, как мне кажется, продвинули пределы обязанностей

несколько дальше, чем требует сама природа, ибо хотя в мыслях мы способны

достичь крайнего предела, однако останавливаемся там, где

следует"[36]. Но и он мог сказать: "Я сам менее значителен, чем мои

предписания"[37], так как он споткнулся о тот же камень, хотя и не

так сильно.

Другой недостаток такого же рода, который, быть может в какой-то мере

заслуженно, ставится в упрек ученым людям, состоит в том, что они

собственные интересы и собственную безопасность приносят в жертву интересам

и чести своей родины или своих государей. Ведь именно об этом говорил

Демосфен афинянам: "Если вы всерьез поразмыслите, то поймете, что советы мои

не таковы, чтобы я благодаря им возвысился среди вас, а вы сами стали

предметом насмешек для греков; наоборот, весьма часто они самому мне грозят

опасностью, для вас же всегда полезно использовать их"[38]. Точно

так же Сенека уже после знаменитого пятилетнего правления, принесшего вечную

славу ученым наставникам, не переставал честно и бесстрашно давать советы

своему господину, уже запятнанному всеми пороками и преступлениями, несмотря

на ту опасность, которая ему грозила и в конце концов привела его к

гибели[39]. Да иначе и не может быть: ведь наука вооружает

человеческий ум истинным пониманием собственной непрочности, неустойчивости

и изменчивости счастья, достоинства души и значения собственных

обязанностей, а то, кто помнит обо всем этом, ни в коем случае не дадут себя

убедить в том, что увеличение собственного благополучия может считаться

превыше всех благ. Поэтому они и живут таким образом, как будто собираются

давать отчет сначала перед Богом, а затем уже перед своими господами, т. е.

либо перед государями, либо перед государствами, следуя принципу "я принес

тебе пользу", а не принципу "я принес себе пользу". А в большинстве своем

политические деятели, не воспитанные в духе учения об обязанностях и

всеобщем благе, все измеряют собственными интересами, считая себя центром

мира, как будто все линии должны сходиться к ним самим и их судьбам, и вовсе

не заботятся о корабле государства, даже если его застигла буря, лишь бы им

самим удалось спастись на лодке собственного преуспевания и выгоды.

Наоборот, тот, кому известны значение обязанностей и границы себялюбия,

будет исполнять свои обязанности, свой долг и не покинет своего поста, хотя

бы это и грозило его жизни. Ну а если ученым иной раз удается остаться

невредимыми во время смут и переворотов в государстве, то это нужно отнести

не на счет всяческих их ухищрений и изворотливости, а на счет того уважения,

которое честность вызывает даже у врагов. Впрочем, что касается твердости

веры и уважения к соблюдению долга, которые воспитывает в ученых

образование, то, как бы порой судьба ни бичевала их и как бы их ни осуждали

на основании своих неразумных принципов политические деятели, они тем не

менее вызывают явное одобрение, так что здесь нет никакой необходимости в

подробной защитительной речи.

Другой недостаток, свойственный ученым, который, пожалуй, легче

извинить, чем отрицать, состоит в том, что они, как правило, с трудом

приспосабливаются и сходятся с теми людьми, с которыми им приходится иметь

дело или жить. Этот недостаток возникает по двум причинам. Первая причина --

сама возвышенность их духа, из-за которой им очень трудно снизойти до

отдельного человека (даже заметить его). Ведь это слова любящего, а не

мудреца: "Каждый из нас друг для друга достаточно интересное

зрелище"[40]. Но я все же не отрицаю, что тот, кто не может

одинаково хорошо сужать или расширять свои духовные интересы, подобно тому

как можно сужать или расширять зрачок глаза, лишен весьма важной

способности, необходимой для практической жизни. Вторая же причина -- это их

честность и простота, что, однако, доказывает в них не столько недостаток

способности суждения, сколько избирательность этой способности. Ведь

истинные и правомерные пределы внимания к другому человеку не простираются

дальше, чем это необходимо для того, чтобы познать его характер, с тем,

чтобы можно было обращаться с ним, не оскорбляя этим обращением, помогать

ему советом, если нужно, и в то же время во всем обезопасить самих себя; но

копаться в чужих переживаниях для того, чтобы потом оказывать на человека

давление и заставлять его подчиняться чужой воле, -- это свойственно людям

не очень-то честным, но, напротив, хитрым и двоедушным; и если в дружеских

отношениях это позорно, то по отношению к правителям это означало бы также и

нарушение долга. Действительно, восточный обычай, по которому считается

недопустимым смотреть на царей, хотя внешне и представляется варварским,

однако по существу своему очень верен: ведь не подобает подданным с

любопытством пытаться проникнуть в мысли своих правителей, которые следуют

неисповедимым заповедям Священного писания.

Остается еще один недостаток, весьма часто приписываемый ученым людям,

и им я закончу рассмотрение этого вопроса. Речь идет о том, что ученые не

всегда заботятся о соблюдении приличий в вещах, по существу незначительных и

внешних (выражение лица, жесты, походка, манера разговаривать и т. п.). А на

основании этих мелких и несущественных недостатков невежественные люди

делают заключение о всей деятельности ученых, затрагивающей вещи гораздо

более важные и серьезные. Но подобного рода суждение глубоко ошибочно. Более

того, таким людям полезно напомнить относящиеся к ним слова Фемистокла,

который, когда его попросили сыграть на лире и спеть что-нибудь, ответил

хотя и весьма высокомерно, но в высшей степени удачно: "Я хотя и не умею

играть на лире, но достаточно хорошо знаю, как маленький город превратить в

великое государство"[4][1]. И вне всякого сомнения,

существует много людей, прекрасно владеющих наукой политики, которые, однако

же, в повседневной жизни и в частных взаимоотношениях более неопытны, чем

кто-либо другой. Вообще всем тем, кто порицает ученых с этой точки зрения,

следует напомнить о той похвале, которой удостаивает Платон своего учителя

Сократа, по его словам весьма напоминающего баночки торговцев лекарствами,

на которых снаружи нарисованы обезьяны, совы, сатиры, внутри же содержатся

драгоценные жидкости и великолепные лекарства, иными словами, он заявляет,

что в нем, в его внешности есть некоторые несерьезные и даже уродливые

черты, которые и бросаются прежде всего в глаза толпе и служат предметом

сплетен, но глубины его духа заключают в себе величайшие способности и

добродетели[42]. Итак, о нравах ученых сказано вполне достаточно.

Между тем хочется напомнить о том, что мы вовсе не стремимся брать под

защиту некоторые недостойные и грязные обычаи ученых, которыми они позорят и

бесчестят и самих себя, и науку: я имею в виду обычаи, которые были присущи

римским философам позднего периода, жившим в семьях богатых римлян,

питавшимся с их стола и с полным основанием называемым бородатыми

паразитами. Такого рода философа великолепно изобразил Лукиан: знатная

матрона пожелала, чтобы этот философ возил в коляске ее мальтийского щенка,

и, так как он делал это очень старательно, но не очень достойно

(indecenter), мальчик со смехом сказал: "Боюсь как бы наш философ из стоика

не превратился в киника"[43]. Но прежде всего ничто не наносит

такого вреда достоинству науки, как грубая и отвратительная лесть, на службу

которой весьма многие, и не только люди невежественные и неученые, поставили

свои перья и таланты, превращая, как говорит Дю Бартас[44], "Гекубу

в Елену, Фаустину в Лукрецию". Мне также не очень нравится принятый теперь

обычай посвящать книги какому-нибудь покровителю, ибо книги, особенно те из

них, которые достойны этого имени, должны считать себя в услужении лишь у

истины и разума. Значительно лучше поступали древние, которые обычно

посвящали свои сочинения только друзьям и сверстникам или даже ставили на

них имена этих друзей; ну а если иной раз и посвящали свой труд царям и

знатным людям, то это делалось только тогда, когда содержание книги было

близко этому лицу. Впрочем, этот обычай и подобные ему заслуживают скорее

порицания, чем защиты.

Я не хочу здесь ставить в вину ученым, что они иной раз обращаются к

людям могущественным и знатным. Ведь Диоген, отвечая на насмешливый вопрос

какого-то человека: "Почему философы идут за богатыми, а не богатые за

философами?", правильно и не без язвительности сказал: "Это происходит

потому, что философы хорошо знают, в чем они нуждаются, богатые же этого не

знают"[45]. Близок к этому известный рассказ об Аристиппе. Дионисий

не пожелал выслушать его, когда тот обратился к нему с какой-то просьбой,

тогда Аристипп распростерся у его ног, как это делают перед богами в храмах.

Дионисий, на этот раз выслушав его, удовлетворил его просьбу. Позднее некий

защитник достоинства философии стал порицать Аристиппа за то, что он,

бросившись в ноги тирану ради столь малого дела, оскорбил тем самым

философию. Аристипп возразил ему, что "это не его вина, а Дионисия, ибо у

того уши расположены на ногах"[46]. Не следует считать малодушным и

того мудреца, который в каком-то споре с цезарем Адрианом дал себя победить,

оправдываясь тем, что "справедливо уступить тому, кто командует тридцатью

легионами". Поэтому не следует осуждать ученых, которые, когда требуют

обстоятельства, готовы поступиться в чем-то своим достоинством, подчиняясь

велению необходимости или случая. И хотя это с первого взгляда может

показаться низким и достойным раба, однако если правильнее оценить вещи, то

придется признать, что ученые уступили здесь не людям, а самому времени.

Перейдем теперь к тем ошибкам и ненужным рассуждениям, которые

встречаются в самих исследованиях ученых. Именно это прежде всего и

относится, собственно, к нашему изложению. Мы здесь вовсе не собираемся

защищать сами эти заблуждения, но хотим только, рассмотрев их тщательно,

выделить то, что является здравым и твердым, и защитить это от клеветы. Ведь

известно, что люди завистливые всегда стараются, увидя какую-то ошибку,

очернить вместе с этим и все то, что является правильным и обоснованным.

Именно таким образом язычники в ранний период истории церкви всегда

приписывали христианам всяческие недостатки и ереси. Я не собираюсь также

рассматривать более или менее тщательно те заблуждения и препятствия на пути

развития науки, которые касаются существа сложных научных проблем и

недоступны пониманию толпы, но хочу упомянуть лишь о тех заблуждениях,

которые всем известны или по крайней мере доступны всеобщему пониманию.

Исходя из этого, я хочу разделить на три категории все то бесполезное и

ненужное в науке, что главным образом и дает повод для нападок на нее. Мы

называем бесполезным то, что является либо ложным, либо вздорным, т. е. то,

чему не хватает либо истинности, либо практической целесообразности, и

считаем тех людей пустыми и легкомысленными, которые либо готовы верить

ложному, либо интересуются вещами пустяшными. Ведь любопытство касается либо

самих вещей, либо слов, т. е. речь идет о том, что либо усилия тратятся на

ненужные вещи, либо слишком большое внимание уделяется словесной отделке. В

связи с этим мне кажется в равной мере будет согласно как с определенным

опытом, так и с правильным пониманием положения вещей, если будет

установлено три вида извращений, которые дискредитируют науку. Первое --

это, если можно так выразиться, "наука фантастическая", второе -- "наука

сутяжная" и третье -- "наука, подкрашенная и изнеженная", или можно сказать

так: пустые мечтания, пустые пререкания, пустые аффектации. Я начну с

последнего.

Это извращение, суть которого состоит в том, что речь становится

слишком пышной (хотя некогда это и весьма ценилось), особенно развилось во

времена Лютера. Причина заключалась прежде всего в том, что тогда, для того

чтобы увлечь народ и произвести на него впечатление, особенно необходимы

были пылкость и выразительность речи на сходках, а это требовало доступного

народу красноречия. Кроме того, сказывались ненависть и презрение тех времен

к схоластам, прибегавшим к весьма различным стилям и родам речи и

произвольно создававшим невиданные и чудовищные слова, мало заботившимся об

отделке и изяществе речи, поскольку они думали лишь о том, как бы избежать

неясности и точно выразить смысл своих положений. А в результате в

последующий период большинство уже скорее заботилось о словах, чем о самих

предметах, и очень многие больше стремились к изяществу выражения,

отточенности периода, ритмике окончаний, блеску тропов, нежели к

основательности содержания, силе доказательства, тонкости и

изобретательности в их нахождении или же точности суждений. Тогда-то и

расцвел пышный и расслабленный стиль португальского епископа Озория. Тогда

же Штурм без устали тратил бесконечные усилия на изучение оратора Цицерона и

ритора Гермогена. Тогда же Кар и Ашэм у нас в Англии, превознося до неба

Цицерона и Демосфена в своих лекциях и сочинениях, увлекли молодежь к этому

изящному и процветающему роду науки[47]. А Эразм решил вывести свою

насмешливую Эхо: "Десять лет потратил я на чтение Цицерона", а Эхо ответила

ему: "Осел"[48]. В это время наука схоластов повсюду стала вызывать

только презрение как примитивная и варварская. Одним словом, для тех времен

характерны склонность и стремление скорее к разнообразию, чем к

основательности.

Таким образом, мы видим первую форму искажения науки в том, что (как мы

сказали) уделяют внимание главным образом словам, а не самому делу, и, хотя

я привел примеры этого, относящиеся к самому последнему времени, тем не

менее в той или иной степени подобного рода пустяки нравились и раньше, да и

в дальнейшем не потеряют своей привлекательности. Однако само по себе это не

может серьезно подорвать авторитет и значение науки даже в глазах

необразованной толпы, ибо все видят, что сочинения ученых похожи на первую

букву рукописи, которая хотя и разукрашена разными нарисованными завитками и

цветочками, однако же остается только одной буквой. Наиболее удачным мне

представляется сравнение этого увлечения словом со знаменитым безумством

Пигмалиона, которое становится как бы символом этого увлечения[49].

Ведь что такое слова, как не образы вещей, и увлечение ими, если они не

одухотворены силой разума, не равнозначно ли любви к статуе?

И все же не следует поспешно осуждать тех, кто пытается раскрыть и

осветить темные и труднодоступные глубины философии блеском своего стиля.

Великолепные примеры этого дают сочинения Ксенофонта, Цицерона, Сенеки,

Плутарха, да и самого Платона. Их польза весьма велика. Хотя этот стиль в

какой-то мере мешает тщательному исследованию истины и живому стремлению к

философии, ибо очень скоро усыпляет разум и ослабляет жажду и пыл

дальнейшего исследования, но, если кто-нибудь стремится использовать науку

для нужд общественной жизни (для развития искусства речи, умения выступать в

общественных местах, убеждать, доказывать и т. п.), тот в изобилии найдет у

этих авторов уже готовые прекрасные образцы на любой подобный случай. Однако

же излишества в словесном выражении настолько справедливо вызывают

осуждение, что, подобно Гераклу, который, увидев статую Адониса, любимца

Венеры, в негодовании воскликнул: "Здесь нет ничего священного!", и все

геркулесовы бойцы в науке, т. е. трудолюбивые и мужественные искатели

истины, легко отбрасывают подобные украшения и болтовню, ибо в них нет

ничего божественного.

Несколько разумнее другой стиль (хотя и он не вполне свободен от

тщеславия), который почти всегда приходит на смену излишествам и пышной

вычурности речи. Этот стиль выражается в четких словах, кратких сентенциях,

вообще в речи, скорее сжатой, чем расплывчатой. В результате все, что

пишется в таком стиле, представляется более значительным и умным, чем есть

на самом деле. Такой стиль очень широко представлен у Сенеки, несколько

умереннее пользуются им Тацит и Плиний Младший, да и для нашего слуха этот

стиль с недавнего времени становится привычным. Он обычно нравится людям не

слишком умным (и даже придает какое-то достоинство сочинениям), однако люди,

более подготовленные и образованные, с полным основанием его порицают, и его

также можно считать своего рода извращением науки, ибо и он представляет

собой погоню за словами и их благозвучностью. Но уже достаточно сказано о

первом виде извращения наук.

Следующий вид извращения (intemperies) касается уже самого существа

науки. Мы поставили его на второе место и назвали сутяжной утонченностью т.

е. излишними ухищрениями в споре. Это извращение несколько серьезнее того, о

котором мы только что говорили. Ведь насколько факты важнее словесной

отделки, настолько, с другой стороны, опаснее несерьезность в делах, чем в

словах. И в этом отношении знаменитое осуждение науки апостолом Павлом в

равной мере может быть отнесено не только к его времени, но и к последующим

временам и касается, как мне кажется, не только теологии, но и вообще всей

науки: "Избегай невежественной новизны в словах и споров

псевдонауки"[50]. В этих словах он называет два признака дурной и

ложной науки. Первый -- это новизна и необычность терминов, второй --

догматизм, который неизбежно порождает возражения, а затем приводит к

препирательствам и спорам. Действительно, подобно тому как большинство тел в

природе сначала остаются целыми, а затем обычно разлагаются и пожираются

червями, здравое и серьезное познание природы довольно часто загнивает и

разлагается, превращаясь в скрупулезные, пустые, нездоровые и (если можно

так выразиться) червеподобные (vermiculatae) исследования, которые обладают,

правда, каким-то движением и признаками жизни, но по существу гнилы и

совершенно бесполезны. Этот род научных занятий, лишенный здравого смысла и

саморазлагающийся, получил особенное распространение у многих схоластов,

располагающих большим количеством свободного времени, наделенных острым

умом, но очень мало читавших (ибо их образование было ограничено сочинениями

небольшого числа авторов, главным образом Аристотеля, их повелителя, а сами

они всю жизнь проводили в монастырских кельях). Почти ничего не зная в

области естественной и гражданской истории, они из небольшого количества

материи, но с помощью величайшей активности духа, служившего им своего рода

ткацким челноком, соткали свою знаменитую, потребовавшую колоссального труда

ткань, которую мы находим в их книгах. Ведь человеческий ум, если он

направлен на изучение материи (путем созерцания природы вещей и творений

Бога), действует применительно к этой материи и ею определяется; если же он

направлен на самого себя (подобно пауку, плетущему паутину), то он остается

неопределенным и хотя и создает какую-то ткань науки, удивительную по

тонкости нити и громадности затраченного труда, но ткань эта абсолютно

ненужная и бесполезная.

Эта бесполезная утонченность или пытливость бывает двоякого рода -- она

может относиться либо к самому предмету (таким и являются пустое умозрение

или пустые споры, примеров которых можно немало найти и в теологии, и в

философии), либо к способу и методу исследования. Метод же схоластов

приблизительно таков: сначала по поводу любого положения они выдвигали

возражения, а затем отыскивали результаты этих возражений, эти же результаты

по большей части представляли собой только расчленение предмета, тогда как

древо науки, подобно связке прутьев у известного старика, не составляется из

отдельных прутьев, а представляет собой их тесную взаимосвязь. Ведь

стройность здания науки, когда отдельные ее части взаимно поддерживают Друг

друга, является и должна являться истинным и эффективным методом

опровержения всех частных возражений. Напротив, если вырывать отдельные

аксиомы, подобно прутьям из связки, легко можно будет лишать их значения и

произвольно изменять или ломать их. И если о Сенеке говорили, что он

"словесными тонкостями разрушает значение фактов"[51], то это же

можно с полным правом отнести к схоластам, сказав, что они "мелочностью

вопросов подрывают твердыню науки". Разве не разумнее было бы в большом зале

зажечь одну большую свечу или люстру со множеством различных светильников,

чтобы осветить сразу все пространство, вместо того чтобы обходить каждый

уголок с маленькой лампадой в руке? Но как похожа на это деятельность тех,

кто не столько стремится раскрыть истину с помощью очевидных доказательств,

ссылок на авторитеты, сравнений, примеров, сколько прилагает все усилия лишь

к тому, чтобы уничтожить любое, самое малое сомнение, освободиться от самого

незначительного заблуждения, разрешить все сомнения, и, порождая таким

образом все время вопрос за вопросом, подобно лампаде, в приведенном нами

сравнении, освещает лишь одно место, остальное же вокруг оставляет без

внимания и ввергает в темноту. Этот род философии очень ярко характеризует

миф о Сцилле, у которой лицо и грудь прекрасной девушки, а внизу, как

говорят, ее "с лаем чудовища вкруг опоясали"[52]. В общем-то у

схоластов можно найти некоторые прекрасно сформулированные и весьма верные

открытия, но там, где дело доходит до дистинкций и анализа вместо

плодовитого чрева, рождающего полезное и нужное для человечества,

обнаруживается лишь чудовищный лай пререканий и бесконечных вопросов.

Поэтому совсем неудивительно, если такого рода наука даже у непросвещенной

толпы служит предметом презрения, ибо люди обычно склонны вообще отвергать

истину из-за тех споров, которые ведутся вокруг нее, и считают, что все те,

кто никогда не может договориться друг с другом, просто заблуждаются. И

когда люди видят, как ученые сражаются друг с другом из-за вещей, не имеющих

никакого значения, они сразу же вспоминают слова Дионисия, сицилийского

тирана: "Это болтовня стариков, которым нечего делать"[53]. Тем не

менее совершенно очевидно, что, если бы схоласты в придачу к неистребимой

жажде истины и к неутомимой деятельности своего ума как можно больше читали

и изучали природу, они, конечно, стали бы великими учеными и в огромной

степени способствовали бы развитию всех искусств и наук. О втором роде

искажения науки сказано достаточно.

Что же до третьего искажения, касающегося лжи и заблуждений, то это

самое отвратительное из всех, потому что оно разрушает самое природу и душу

науки, которая есть не что иное, как образ истины. Ведь истина бытия и

истина познания -- это одно и то же и отличаются друг от друга не более чем

прямой и отраженный лучи. Этот недостаток, таким образом, является двояким

по своему характеру или, лучше сказать, раздвоенным -- это обман и

доверчивость; вторая обманывается, первый обманывает; и, хотя оба этих

порока представляются противоположными по своей природе, один исходит от

какой-то хитрости, второй -- от простодушия, однако же они, как правило,

сходятся, ибо, как говорится в стихотворении,

От любопытного прочь убегай, ибо он и болтун ведь[54].

Эти слова дают понять, что человек любопытный в то же время и пустой

человек; тот, кто легко верит, с удовольствием и обманывает. Ведь именно

так, как известно, распространяются молва и слухи: тот, кто легко им верит,

с равной легкостью их и распространяет. Об этом мудро говорит Тацит в

следующих словах: "Измышляют и сами же этому верят"[5][5],

так близки друг к другу желание обманывать и с легкостью верить.

Эта готовность верить и принимать с легкостью что угодно (подчас

подкрепленная ложным авторитетом) бывает двух родов в зависимости от объекта

веры; ведь верят либо рассказу или факту (как говорят юристы), либо какой-то

догме. В первом случае мы видим, как сильно повредило это заблуждение

авторитету некоторых из церковных историй, которые слишком легкомысленно и

доверчиво рассказывают о чудесах, совершенных мучениками,

монахами-отшельниками и другими святыми, а также их мощами, гробницами,

часовнями, иконами и т. п. Точно так же мы видим, что и естественная история

включает много несерьезного материала, взятого без всякого отбора и оценки,

как об этом ясно свидетельствуют сочинения Плиния, Кардана,

Альберта[5][6] и большинства арабских авторов, книги

которых полны нелепых и фантастических рассказов, не только неточных и

малообоснованных, но и заведомо лживых и явно вымышленных, что наносит

огромный ущерб авторитету естественной философии в глазах людей строгих и

здравомыслящих. И здесь, конечно, нужно воздать должное блестящей мудрости и

добросовестности Аристотеля, который, создав свою тщательно обоснованную и

документированную историю животных, очень скупо примешивает сказочный

материал и вымышленные факты; более того, он даже объединяет в особом

небольшом сочинении все "удивительные слухи", которые он счел достойными

упоминания, разумно полагая, что бесспорно истинное (которое, составляя

прочный базис опыта, могло бы быть положено в основу философии и науки) не

должно неразумно смешиваться с вещами не вполне достоверными, а с другой

стороны, редкое и необычное, представляющееся большинству невероятным, не

должно вообще отбрасываться, ибо не следует отнимать у потомков возможности

узнать об этом.

Другой вид легковерия, которое распространяется не на историю или

повествование, а на науки и теорию, также двоякого рода, т. е. речь идет о

том, что мы слишком доверяем либо самим наукам, либо деятелям этой науки.

Самих же наук, опирающихся скорее на фантазию и веру, чем на разум и

доказательства, насчитывается три: это -- астрология, естественная магия и

алхимия. Причем цели этих наук отнюдь не являются неблагородными. Ведь

астрология стремится раскрыть тайны влияния высших сфер на низшие и

господства первых над вторыми. Магия ставит своей целью направить

естественную философию от созерцания различных объектов к великим

свершениям. Алхимия пытается отделить и извлечь инородные части вещей,

скрывающиеся в естественных телах; сами же тела, загрязненные этими

примесями, очистить; освободить то, что оказывается связанным, довести до

совершенства то, что еще не созрело. Но пути и способы, которые, по их

мнению, ведут к этим целям, как в теории этих наук, так и на практике,

изобилуют ошибками и всякой чепухой. Поэтому и обучение этим наукам не

является, как правило, открытым, но обставлено всяческими сложностями и

таинственностью. Алхимии, однако, мы обязаны тем, что можно прекрасно понять

из сравнения с басней Эзопа о земледельце, который перед смертью сказал

сыновьям, что "он им оставил в винограднике богатый клад золота, но не

помнит точно, в каком месте закопал его". Тщательно перекопав заступами весь

виноградник, сыновья, правда, не нашли никакого золота, но зато получили на

следующий год богатейший урожай винограда, потому что тщательно окопали

корни виноградных лоз. Подобно этому неустанные труды и огромные усилия

упомянутых химиков, потраченные на создание золота, как бы зажгли факел для

множества прекрасных изобретений и экспериментов, весьма полезных как для

раскрытия тайн природы, так и для практических нужд человечества.

Та же доверчивость, которая наделила известных авторов своего рода

диктаторскими полномочиями и правом издавать законы, а не полномочиями

сенаторов, лишь дающих советы, нанесла огромный ущерб науке и явилась, может

быть, основной причиной, которая подавила их, лишила жизни, обескровила и

отняла возможность какого бы то ни было развития. Именно поэтому случилось

так, что в прикладных науках первые изобретатели создали сравнительно мало,

а время дополнило остальное, развило и усовершенствовало, в теоретических же

науках первые авторы продвинулись очень глубоко, время же большую часть из

этого стерло и испортило. Так, мы видим, что артиллерия, кораблестроение,

типографское искусство вначале были несовершенными, почти не оформившимися и

весьма сложными для тех, кто занимался этими искусствами, с течением же

времени они усовершенствовались и сделались более доступными. Напротив,

философское учение и научные теории Аристотеля, Платона, Демокрита,

Гиппократа, Эвклида, Архимеда в трудах самих этих авторов были великолепно

изложены, но со временем выродились и утратили весьма значительную часть

своего блеска. Причиной этого является то, что в прикладных науках в одном

деле объединялось множество талантов, в искусствах же и свободных науках

таланты многих подчинялись одному, однако, следуя за ним, они чаще искажали

его учение, чем раскрывали. Ибо подобно тому, как вода не поднимается выше

источника, из которого она вытекает, учение, идущее от Аристотеля, никогда

не поднимается выше учения Аристотеля. И поэтому, хотя мы и не отказываемся

от правила: "Учащийся должен верить", к нему, однако, следует присоединить

другое: "Выучившийся должен руководствоваться собственным мнением". Ведь

ученики только временно обязаны верить учителям и воздерживаться от

собственного суждения, пока не постигнут до конца науку, но они не должны

полностью отрекаться от свободы и обрекать на вечное рабство свой ум.

Поэтому, чтобы покончить с этим вопросом, я добавлю только следующее: пусть

великим ученым честь воздается таким образом, чтобы не лишать ее самого

великого автора, отца истины -- Времени.

Итак, мы выявили три искажения или болезни науки; кроме них существуют

еще некоторые недомогания, не столько застаревшие болезни, сколько вредные

отеки, которые, однако, не настолько скрыты и незаметны, чтобы не быть

замеченными многими и не вызывать их порицания. Поэтому мы ни в коем случае

не должны обойти их молчанием.

Первое из них -- это неумеренное стремление к двум крайностям -- к

старому и новому, и здесь дети Времени плохо подражают своему отцу. Ведь как

Время пожирает потомков своих, так они пожирают друг друга. Старое завидует

росту нового, а повое, не довольствуясь тем, что привлекает последние

открытия, стремится совершенно уничтожить и отбросить старое. Известный

совет пророка должен здесь стать правилом: "Встаньте на древние пути и

посмотрите, который из них прямой и правильный, и идите по

нему"[5][7]. Уважение к старому требует, чтобы люди

наконец несколько задержались, встали на его основание и стали бы искать

вокруг, какая дорога является лучшей; когда же путь будет точно известен,

уже не следует оставаться на месте, а следует, не зная устали, шагать

вперед. Действительно, правильно говорится: "Древнее время -- молодость

мира". И конечно, именно паше время является древним, ибо мир уже

состарился, а не то, которое отсчитывается в обратном порядке, начиная от

нашего времени[58].

Другое заблуждение, вытекающее из первого, выражается в некоем сомнении

и неверии в то, что теперь можно открыть что-то, без чего мир мог так долго

обходиться, как будто времени можно сделать тот же упрек, какой Лукиан

делает Юпитеру и остальным языческим богам: удивляясь, почему, родив столько

детей, они ни одного из них не родили в его время, он с насмешкой

спрашивает, может быть, им уже по Семьдесят лет или, может быть, они связаны

Паппиевым законом, запрещающим браки стариков?[5][9] Так,

очевидно, и люди боятся, не стало ли время бесплодным и неспособным к

рождению потомства. Мало того, легкомыслие и непостоянство людей лучше всего

видны из того, что они, пока какой-то факт не окажется совершившимся,

удивляются тому, что это вообще возможно; когда же это все-таки произойдет,

снова удивляются тому, как этого не произошло раньше. Так, поход Александра

в Азию сначала считался колоссальным и невероятно трудным предприятием,

позднее же Ливию этот поход казался столь нетрудным, что он говорил об

Александре: "Он всего лишь осмелился пренебречь пустыми

слухами"[60]. То же самое выпало на долю Колумба в связи с его

плаванием на Запад. В науке же такие вещи случаются значительно чаще, как

это можно видеть на примере многих положений Эвклида, которые до того, как

они доказаны, кажутся удивительными, и с ними не так легко соглашаются,

после же доказательства разум путем некоего обратного действия (ретроакции,

как говорят юристы) воспринимает их как уже очевидные и познанные.

Еще одно заблуждение, родственное вышеупомянутому, -- это ошибка тех,

кто считает, что из всех древних учений и течений, если бы их восстановили и

сопоставили, всегда сохраняется наилучшее преимущественно перед остальными.

Поэтому они воображают, что если кто-нибудь заново начнет исследование и

изучение, то он не может не прийти к какому-нибудь из отвергнутых, а затем

утерянных и забытых мнений, как будто толпа или даже ученые, стремящиеся

угодить толпе, одобряют и принимают в первую очередь не то, что более

доступно и легко, а то, что основательно и имеет глубокие корпи. Ведь время

подобно реке, которая приносит к нам все легковесное и пустое, плотное же и

имеющее все поглощает своими волнами.

Еще одно заблуждение, отличное от предыдущих, -- это преждевременное и

самонадеянное превращение тех или иных учений в научные руководства и

методы. Такая поспешность по большей части приносит очень мало пользы науке

или оказывается совершенно бесполезной для нее. Действительно, ведь точно

так же как юноши, когда их тело окончательно сформировалось, уже больше

почти не растут, так и наука, пока она существует в афоризмах и наблюдениях,

может расти и развиваться, но, как только она оказывается

систематизированной и подчиненной определенному методу, она, вероятно, может

принимать более изящный и ясный вид или же использоваться для практических

нужд людей, но уже не может больше развиваться и расти.

Заблуждение, следующее за тем, которое мы только что отметили, состоит

в том, что сразу же после распределения отдельных наук и искусств по их

классам большинство отказывается от обобщающего познания всей природы и от

первой философии, а это наносит величайший вред развитию науки. Вперед можно

смотреть с башен или других возвышенных мест, и невозможно исследовать более

отдаленные и скрытые области какой-нибудь науки, стоя на плоской почве той

же самой науки и не поднявшись как бы на смотровую башню более высокой

науки.

Следующее заблуждение вытекает из чрезмерного почтения и чуть ли не



преклонения перед человеческим интеллектом, заставившего людей отойти от

изучения природы и научного опыта и витать лишь в тумане собственных

размышлений и фантазий. И Гераклит правильно упрекнул этих знакомых всем

псевдомыслителей и (если можно так сказать) интеллектуалистов, которые,

однако же, слывут обычно за возвышенных и божественных философов: "Люди ищут

истину в своих микрокосмах, а не во Вселенной"[61]. Ведь они

отвергают азбуку природы и не желают, как школьники, учиться на божественных

творениях. А если бы они поступали иначе, то может быть смогли бы шаг за

шагом, постепенно переходя от простых букв к слогам, подняться до свободного

чтения книги сущего. Они же, напротив, непрерывными усилиями ума настойчиво

стремятся вызвать своего гения, дабы он пророчествовал и изрекал оракулы,

которым они с удовольствием позволяют себя обманывать.

Следующее заблуждение, близкое к предыдущему, состоит в том, что люди

весьма часто пронизывают свои рассуждения и учения некоторыми собственными

взглядами и концепциями -- теми, которыми они особенно увлечены, или

связывают их с предметами, которыми они специально занимаются, и подчиняют

все остальное этому своему увлечению, как бы окрашивая им все, хотя это

всего лишь весьма обманчивый грим. Так, Платон примешал к своей философии

теологию, Аристотель -- логику, вторая школа Платона (т. е. Прокл и др.) --

математику. Ведь именно эти науки они особенно лелеяли и любили, как своих

детей-первенцев. Химики же, опираясь на небольшое число опытов у очага и

плавильной печи, выкопали новую философию. И наш соотечественник

Гильберт[62] извлек из изучения магнита новое философское учение,

Цицерон, разбирая различные мнения о природе души и дойдя до мнения

музыканта, который утверждал, что душа -- это гармония, остроумно заметил:

"Этот не отступил от своего искусства"[63]. Об этом роде ошибок

удачно и умно говорит Аристотель: "Тот, кто обозревает немногое, легко

выносит суждение"[64].

Еще одно заблуждение -- это неспособность к сомнению и слепая

поспешность, заставляющая принимать решение, не обдумав как подобает до

конца свое суждение. Ведь два пути размышления ничем не отличаются от двух

путей действия, о которых не раз упоминают древние: один, поначалу гладкий и

легкий, в конце оказывается непроходимым, второй же, сначала трудный и

неровный, если несколько пройти по нему вперед, становится ровным и удобным.

Точно так же и в размышлениях: если кто-нибудь отправляется от установленных

положений, он приходит под конец к сомнению, если же начинает с сомнений и

терпеливо справляется с ними, через какое-то время приходит к правильному

выводу.


Аналогичная ошибка проявляется в методе изложения науки, который по

большей части является наставительным и поучающим, а не свободным и

естественным, скорее требующим от слушателей веры, чем предоставляющим им

возможность размышления и оценки. Я, пожалуй, согласен, что в популярных

обобщающих книжках, предназначенных для обучения, можно сохранить этот стиль

изложения, но в подлинных научных трактатах, по-моему, следует избегать

обеих крайностей -- и крайности эпикурейца Веллея, ничего так не боявшегося,

как показаться в чем-нибудь сомневающимся[65], и крайности Сократа

и академиков, ставивших под сомнение все. Скорее нужно стремиться к ясности,

излагая материал с большей или меньшей категоричностью, в зависимости от

того, хорошо ли он обоснован и подкреплен доводами.

Другие ошибки заключаются в тех целях, которые люди ставят перед собой

и на достижение которых они направляют все свои усилия и труды. Ведь в то

время, как наиболее добросовестные корифеи науки, казалось, должны были бы

прежде всего стремиться сделать какое-нибудь выдающееся открытие в науке,

которой они занимаются, они, наоборот, считают достаточным оставаться только

на вторых ролях, добиваясь славы тонкого истолкователя, сильного и

энергичного оппонента или опытного популяризатора, т. е. тех ролей, которые,

правда, могут увеличить кое-какие доходы и, так сказать, подати науки, но

которые никогда не смогут увеличить основного достояния и владений ее.

Но наиболее серьезная из всех ошибок состоит в отклонении от конечной

цели науки. Ведь одни люди стремятся к знанию в силу врожденного и

беспредельного любопытства, другие -- ради удовольствия, третьи -- чтобы

приобрести авторитет, четвертые -- чтобы одержать верх в состязании и споре,

большинство -- ради материальной выгоды и лишь очень немногие -- для того,

чтобы данный от Бога дар разума направить на пользу человеческому роду. Как

будто наука -- это ложе, на котором взволнованный и беспокойный ум мог бы

отдохнуть, или галерея, либо портик, внутри которых ум мог бы свободно

прогуливаться, или башня, с высоты которой гордый и честолюбивый ум мог бы

взирать на все вокруг, или крепость, либо бастион, предназначенные для

сражений и битв, или доходная торговая лавка, а не богатое хранилище и

сокровищница, созданные во славу творца всего сущего и в помощь

человечеству. Ведь именно служение этой цели действительно украсило бы науку

и подняло бы ее значение, если бы теория (contemplatio) и практика

соединились более прочными узами, чем до сих пор. И это единение, конечно,

должно было бы стать таким же, каким является союз двух верховных планет,

когда Сатурн, покровитель спокойствия и созерцательного размышления,

объединяется с Юпитером, покровителем общественного рвения и деятельности.

Впрочем, когда я говорю о практике и деятельности, я никоим образом не имею

в виду науку прикладную и стремящуюся к непосредственной выгоде. Ведь я

прекрасно понимаю, насколько это задерживало бы развитие и прогресс науки и

напоминало бы о золотом яблоке, брошенном перед Аталантой: она нагнулась,

чтобы поднять его, и это помешало ее бегу:

И отклонилась с пути, и нагнулась за золотом жарким[66].

Я также не собираюсь делать то, что, как говорят, сделал Сократ:

"Отозвать философию с неба, дабы обратилась она на земное"[67], т.

е. оставить в стороне физику во имя торжества моральной философии и

политики; ведь подобно тому как небо и земля объединяются вместе для того,

чтобы охранять жизнь человека и помогать ему, такова же должна быть и цель

обеих философий, которые должны, отбросив пустые спекуляции и все

бессодержательное и бесплодное, сохранить лишь то, что прочно и плодотворно,

чтобы тем самым наука была не гетерой, служащей для наслаждения, и не

служанкой корысти, но супругой для рождения потомства, для радости и

нравственного утешения.

Я, кажется, уже вскрыл и как бы рассек ударом скальпеля все те вредные

нарывы (или по крайней мере главнейшие из них), которые не только

препятствуют развитию наук, но и дают повод для их обвинения. Если, впрочем,

я сделал это слишком болезненно, то следует помнить пословицу: "Честны раны,

нанесенные любящим, коварны поцелуи недоброжелателя"[68]. Как бы

там ни было, мне кажется, что я по крайней мере заслужил доверие в том, что

я скажу сейчас в защиту науки, если непосредственно перед этим я так

откровенно критиковал ее. Однако я не собираюсь писать панегирик наукам или

петь гимн Музам, хотя, быть может, уже давно их святыни не прославлялись

должным образом. Моя цель заключается в том, чтобы без прикрас и

преувеличений показать истинный вес науки среди других вещей и, опираясь на

свидетельства божественные и человеческие, выяснить ее подлинное значение и

ценность.

Таким образом, прежде всего значение науки мы будем искать в архетипе

или образце, т. е. в атрибутах и деяниях Бога, насколько, разумеется, они

раскрываются человеку и могут быть предметом трезвого исследования, Однако

здесь название науки оказывается неподходящим, ибо всякая наука есть

приобретенное знание, но в Боге никакое познание не является приобретенным,

а изначально присуще ему. Поэтому следует найти другое название, а именно

мудрость, как и указывает Священное писание.

Дело обстоит так: мы обнаруживаем в деяниях творения двойную эманацию

божественной силы, из которых одна является выражением могущества, другая --

мудрости. Первая проявляется в создании всей громады материи, вторая -- в

красоте приданной ей формы. Установив это, следует отметить, что ничто в

истории создания не мешает верить тому, что эта нерасчлененная масса неба и

земли, материя, была создана в один миг; на устройство же ее и распределение

по формам пошло шесть дней: столь отчетливо Бог выказал различие в

проявлении могущества и мудрости. Кроме того, относительно создания материи

не сообщается, что Бог при этом сказал: "Да будет небо и земля", подобно

тому как это сказано о следующих его деяниях, но просто называется действие:

"Бог создал небо и землю"[69]. Так что материя представляется как

бы созданной руками, введение же формы требует использования закона и

декрета.

Перейдем от Бога к ангелам, природа которых ближе всего природе Бога.

Мы видим, что среди ангелов (если, конечно, доверять знаменитой "Небесной

иерархии", которая приписывается Дионисию Ареопагиту) первое место занимают

серафимы, т. е. ангелы любви, второе место -- херувимы, ангелы света, третье

же и последующие места предоставляются ангелам престола, правления и прочим

ангелам могущества и власти, так что из самого этого порядка и распределения

совершенно ясно, что ангелы знания и просвещения стоят выше ангелов власти и

могущества[70].

Переходя от духовного и интеллигибельного к формам чувственным и

материальным, мы читаем, что первой из созданных форм был свет,

принадлежащий к естественным и телесным субстанциям, которому соответствует

среди духовных и нетелесных субстанций мудрость.

Так, в распределении дней мы видим, что день, в который Бог отдыхал и

созерцал свои творения, был более благословенным, чем дни, в которые он

создал и благоустроил все здание Вселенной.

Мы читаем, что по завершении творения человек был помещен и раю, чтобы

он там созидал, но у него не могло быть иного дела, кроме того, которое

сводится к созерцанию, т. е. цель которого может быть определена не

какой-нибудь необходимостью, но лишь наслаждением и деятельностью, не

приносящей страдания. А так как в то время не могло быть никакого

противоборства природы, никакой работы в поте лица, то неизбежно следует,

что человеческая деятельность была связана с наслаждением и размышлением, а

не с физическим трудом и практическими действиями. Кроме того, первые

действия человека, которые он осуществил в раю, охватывали две важнейшие

части знания: это было созерцание творений Бога и наименование их. Ведь то

знание, которое привело к падению (о чем мы говорили и раньше), не было

естественным знанием, касающимся творений Бога, но моральным знанием добра и

зла, строящимся на том предположении, что разрешение или запрещение Бога не

суть основы добра и зла и что происхождение их иное. И человек стал

стремиться к познанию добра и зла, чтобы тем самым совершенно отпасть от

Бога и полагаться только на самого себя и свое собственное суждение.

Перейдем теперь к тому, что случилось сразу же после падения. Мы видим

(ибо бесчисленны таинства Священного писания, всегда исторически истинные и

точные) два типа жизни, созерцательный и деятельный, изображенные в фигурах

Авеля и Каина, в их занятиях и образе жизни; один из них -- пастух, который,

обладая досугом и спокойно и свободно созерцая небесный свод, представляет

собой тип созерцательной, теоретической жизни, второй же -- земледелец, т.

е. человек, изнуренный трудами и постоянно видящий перед собой лишь землю.

При этом ясно видно, что благосклонность и избрание божье на стороне

пастуха, а не земледельца.

Так, в эпоху, предшествовавшую потопу, священная летопись среди очень

немногого, что сообщается об этом времени, удостоила упоминания

изобретателей музыки и производства металлов. После же потопа самым тяжелым

наказанием, которое Бог послал на людей за их гордость, было смешение

языков, резко ограничившее свободное общение в науке и взаимный обмен

знаниями среди ученых,

Перейдем теперь к законодателю Моисею, который первым записал слова

Бога и которого Писание восхваляет, называя осведомленным и опытным во всей

науке египтян. А ведь этот народ считается одним из древнейших образованных

народов мира. Так, Платон вводит египетского жреца, который говорит Солону:

"Вы, греки, всегда остаетесь детьми, не обладая никаким знанием древности и

никакой древностью знания"[71]. Перелистаем законы Моисея об

обрядах, и мы найдем кроме предсказаний о Христе установление различия между

избранным (божьим) народом и остальными племенами, упражнения в повиновении

и другие священные предписания этого же закона; некоторые из самых ученых

раввинов предприняли отнюдь не бесполезную работу над этим законом, стремясь

тщательно раскрыть как естественный, так и моральный смысл обычаев и

обрядов. Например, о проказе говорится: "Если всего человека покроет

проказа, человек будет чист и ему не откажут в доступе к людям, если же у

него останется нетронутая плоть, он будет осужден за нечистоту и но решению

жреца отлучен от людей"[72]. Из этого закона один из раввинов

выводит естественную аксиому: "Язва опаснее, когда она еще не назрела, чем

тогда, когда она созрела". Другой же выводит моральное положение: "Люди,

покрывшие себя страшным позором и преступлениями, приносят меньше вреда

общественным нравам, чем люди, только частично и незначительно испорченные";

так что из этого места и подобных ему мест, как мне кажется, можно извлечь

помимо теологического смысла немало относящегося непосредственно к

философии.

Если кто-нибудь тщательно просмотрит также и замечательную книгу Иова,

он найдет, что она полна и, так сказать, чревата откровениями, относящимися

к естественной философии. Например, к космографии относится следующее место,

говорящее о шарообразности земли: "Кто гонит северный ветер над пустотой и

помещает землю над бездной", где весьма ясно имеется в виду, что земля висит

в пустоте, а северный ее полюс и небесный свод поднимаются над горизонтом.

Далее, об астрономии и звездных телах говорится в следующих словах: "Дух его

украсил небеса, и его рукой выведен был извивающийся уж" -- и в другом

месте: "Неужели ты сможешь соединить сверкающие звезды Плеяды или рассеять

круг Арктура?", где изящнейшим образом описывается неподвижное расположение

закрепленных звезд, находящихся всегда на одних и тех же расстояниях друг от

друга. То же самое в другом месте: "Кто создает Арктура, и Ориона, и Гиады,

и тайники Австра", где вновь намекается на то, что южный полюс расположен

внизу и называется содержимым Австра, так как южные звезды в нашем полушарии

никогда не видны. О рождении животных: "Разве ты не выдоил меня, как молоко,

и не сгустил меня, как сыр?" и т. д. О металлургии: "Серебро добывается из

залежей, и для золота есть место, где оно плавится, железо извлекается из

земли, и камень, расплавленный жаром, превращается в медь" и так далее в той

же главе[73].

Равным образом и на примере личности царя Соломона мы видим, что дар

мудрости, о котором он сам просил и который даровал ему Бог, выше всех

земных и преходящих благ. Вооруженный этим божественным даром мудрости,

Соломон не только написал свои знаменитые параболы или афоризмы о

божественной и моральной философии, но и создал естественную историю всех

растений, "от кедра в горах до мха на стене"[74] (который есть не

что иное, как рудиментарная форма растений, занимающая среднее место между

плесенью и травой), и историю всех существ, которые дышат и передвигаются.

Более того, тот же самый царь Соломон хотя и обладал богатством,

великолепными дворцами, флотом, множеством слуг, знаменитым именем и всем

остальным, что составляет славу человека, однако же ничего с этой нивы славы

не скосил и не взял себе, кроме чести искать и находить истину. И он

красноречиво говорит: "Божья слава -- скрывать слово, слава царя --

раскрывать слово"[75], давая понять, что если Бог в своем величии

развлекается этой безобидной и добродушной игрой детей, которые для того и

прячутся, чтобы их нашли, то и для царей нет ничего почетнее, чем быть

участниками этой игры вместе с Богом, тем более что они повелевают столькими

талантами, обладают такими значительными средствами, с помощью которых можно

довести до конца исследование всех тайн.

Бог не отступил от своего замысла и после того, как явился в мир наш

Спаситель. Ведь он сначала проявил свое могущество, обратив в бегство

невежество, когда спорил в храме с книжниками и священниками, а уже затем

покорил силы природы, совершив множество замечательных чудес. Пришествие

святого духа главным образом символизировалось и выразилось в подобии и

самом даре языков, которые являются не чем иным, как двигателями знания.

Так же и при выборе средств, которые Бог решил использовать для

распространения веры, он сначала призвал людей совершенно неученых и

необразованных, лишь вдохновленных святым духом, чтобы яснее проявить свою

непосредственную силу и унизить всю человеческую мудрость. Но как только

этот его замысел осуществился, он сразу же вслед за этим направил в мир свою

божественную истину, дав ей в сопровождающие другие науки. Поэтому Бог при

создании Нового завета прежде всего использовал перо апостола Павла, который

был единственным образованным человеком среди апостолов. Мы знаем также, что

очень многие из древних епископов и отцов церкви отличались прекрасным

знанием языческой образованности.

Так что "Эдикт" Юлиана[76], запретивший христианам посещение

школ и гимнасиев, был более опасным орудием в борьбе с христианской верой,

чем кровавые преследования предшествующих императоров. Нетерпимость же

римского епископа Григория Первого[77] (в других отношениях

выдающегося мужа), ревностно стремившегося уничтожить даже память о

языческих авторах и о древностях, не встречала одобрения даже со стороны

набожных мужей. Наоборот, только христианская церковь во время нашествия

скифских полчищ из северных земель и сарацин -- из восточных спасла на своей

груди драгоценные реликвии языческой цивилизации, которым грозило полное

уничтожение. Да и теперь можно видеть, какую помощь и поддержку в

восстановлении и укреплении римского престола оказали ему иезуиты, которые

отчасти по собственной инициативе, отчасти же из-за соперничества со своими

противниками стали уделять очень большое внимание образованию.

Таким образом, подводя итог этой части нашего рассуждения, мы укажем на

две важнейшие услуги, которые гуманистические науки оказывают вере и религии

помимо того, что они способствуют их украшению и разъяснению. Прежде всего,

науки еще сильнее и эффективнее побуждают нас превозносить и прославлять

божественное величие. Ведь псалмы и все остальное Священное писание

неизменно призывают нас к созерцанию и прославлению великолепных и

удивительных творений божьих, но, если мы сосредоточимся только на их

внешнем облике, каким он является нашим чувствам, мы совершим такую же

несправедливость по отношению к божественному величию, как если бы мы стали

судить о богатстве знаменитого ювелира по тому, что выставлено на показ у

входа. С другой стороны, философия дает замечательное лекарство и

противоядие против неверия и заблуждения. Ведь Спаситель наш говорит: "Вы

заблуждаетесь, не зная Писания и могущества Бога"[78]. И для того

чтобы мы не впали в заблуждение, он дал нам две книги: книгу Писания, в

которой раскрывается воля божья, а затем -- книгу природы, раскрывающую его

могущество. Из этих двух книг вторая является как бы ключом к первой, не

только подготавливая наш разум к восприятию на основе общих законов мышления

и речи истинного смысла Писания, но и главным образом развивая дальше нашу

веру, заставляя нас обратиться к серьезному размышлению о божественном

всемогуществе, знаки которого четко запечатлены на камне его творений. О

божественных свидетельствах и суждениях относительно истинного значения и

ценности науки сказано достаточно.

Что же касается свидетельств и доказательств гражданской истории, то

здесь открывается столь обширное поле, что в этом кратком и сжатом трактате

лучше отобрать несколько наиболее характерных примеров, чем поражать их

обилием. Итак, прежде всего у язычников самой высшей честью считалось

удостоиться божеских почестей (что, впрочем, для христиан является запретным

плодом); здесь же мы говорим специально о мнениях людей. Итак, как мы начали

говорить, у язычников то, что греки называли "апофеоз", а римляне

"причисление к богам", было самой высокой почестью, которая только может

быть оказана человеку человеком, тем более если оно не предписывалось

каким-либо декретом или эдиктом власти (как для цезарей у римлян), а

вытекало из внутреннего убеждения людей, свободно выражавших свое мнение.

Впрочем, этой столь высокой почести предшествовала некая промежуточная

ступень. Ведь выше человеческих почестей считались почести героические и

божеские, в распределении которых древние придерживались следующего порядка:

основатели государств, законодатели, тираноубийцы, отцы отечества и те, кто

особенно отличился в государственных делах, удостаивались только титула

героев и полубогов. Таковы Тесей, Минос, Ромул и прочие. С другой стороны,

изобретатели и создатели новых искусств, те, кто своими открытиями сделал

человеческую жизнь лучше и богаче, всегда причислялись к высшим божествам,

как это произошло с Церерой, Вакхом, Меркурием, Аполлоном и др. И это,

конечно, было вполне справедливо и разумно. Ибо заслуги первых

ограничиваются едва ли не пределами одной эпохи и одного народа, и их можно

сравнить с короткими и благодатными дождями, которые хотя и приносят урожай

и потому желанны, однако полезны только в то время, когда выпадают, и только

для той земли, которую они орошают; благодеяния же вторых, подобно дарам

самого солнца и небес, вечны во времени и бесконечны в пространстве. Кроме

того, первые по большей части сопряжены с борьбой и волнениями, вторые же

выражают истинный характер присутствия божества и приходят как нежное

дуновение, не вызывая ни шума, ни смятения.

Конечно, роль науки в гражданских делах, в устранении неприятностей,

которые человек приносит человеку, не во многом уступает другим ее заслугам

в борьбе с теми трудностями человеческой жизни, которые создаются самой

природой. Эти заслуги великолепно изображены в мифологическом сказании об

Орфее, повествующем о том, как различные животные и птицы собрались вместе

и, забыв о своих врожденных инстинктах, стремлении к добыче, борьбе и

драках, дружески и мирно стояли рядом, потрясенные гармонией и сладкозвучием

кифары; когда же звуки ее прекращались или когда их заглушал какой-то

другой, более громкий звук, то сразу же все эти животные вновь обретали свой

природный характер. В этом мифе тонко изображаются нравы и характеры людей,

волнуемых множеством необоримых страстей -- наживы, сладострастия, мести; но

до тех пор, пока они прислушиваются к наставлениям и увещеваниям религии,

законов, учителей, прекрасно и красноречиво изложенным в книгах, проповедях

и речах, до тех пор они уважают и сохраняют мир и союз; когда же все это

молчит или грохочут смуты и возмущения, все разваливается и впадает в

анархию и смятение.

Но это становится еще более очевидным, когда сами цари, владыки или

магнаты оказываются людьми образованными. Ведь хотя, может быть, и кажется

слишком пристрастным тот, кто сказал: "Только тогда государства будут

благоденствовать, когда или философы станут царствовать, или цари станут

философами"[79], однако по опыту известно, что под властью

образованных правителей государства переживали самые счастливые периоды

своей истории. И хотя сами цари могут заблуждаться, иметь свои недостатки и

быть подверженными разным аффектам и дурным привычкам, как и все остальные

люди, однако если загорится светоч учения, то воспринятые ранее понятия

религии, благоразумия, честности удержат их и предохранят от всяких

гибельных поступков и непоправимых эксцессов и ошибок и заставят постоянно

слушать себя, даже и тогда, когда молчат их советники и приближенные. Да и

сами сенаторы и советники, если они образованны, опираются на более прочные

принципы, чем те, кто руководствуется только практическим опытом. Ведь

образованные люди заранее видят опасности и вовремя их предупреждают, тогда

как необразованные видят их, только вплотную столкнувшись с ними, замечают

только то, что им непосредственно угрожает, пребывая в уверенности, что,

если будет нужно, они сумеют благодаря своей смекалке выбраться из самой

гущи опасностей.

Насколько счастливыми были времена, когда власть принадлежала

образованным правителям (постоянно стремясь к краткости изложения, я привожу

только самые выразительные и тщательно отобранные примеры), особенно ярко

видно на примере периода от смерти императора Домициана до правления

Коммода. В эту эпоху один за другим следуют шесть образованных, или по

крайней мере щедро покровительствовавших образованию, правителей, и это

время (если иметь в виду только преходящие блага) было самым цветущим во

всей истории Рима, воплощавшего собой тогда весь мир. Именно это было

предсказано во сне Домициану: накануне того дня, когда он был убит, ему

приснилось, что на его шее выросла золотая голова: это пророчество

исполнилось в последовавшую за его кончиной золотую эпоху[80]. О

каждом из этих императоров я скажу отдельно, хотя и очень кратко.

Нерва был человеком ученым, другом и чуть ли не учеником знаменитого

Аполлония Пифагорейца; уже умирая, он произнес следующий стих Гомера:

Слезы мои отомсти аргивянам стрелами твоими![81].

Траян, хотя сам и не был ученым, почитал науку, был щедрым покровителем

образованных людей, создавал библиотеки; в его дворце, как известно, всегда

находились ученые наставники, пользовавшиеся большим его расположением, хотя

сам он и был весьма воинственным императором. Адриан -- любознательнейший из

смертных, неутомимый исследователь всевозможных тайн природы. Антонин --

утонченный мыслитель (напоминающий схоластиков), получивший за это прозвище

kyminopristes (разрезающий тминное зерно). Один из божественных братьев,

Луций Коммод, хорошо знал искусство и литературу. Марк, как показывает само

его прозвище, был философом. Эти владыки, будучи самыми образованными, в то

же время были и самыми лучшими правителями. Нерва был самым мягким

императором, давшим миру Траяна; уже одного этого достаточно, если бы даже

он не сделал ничего другого. Траян больше всех других правителей прославил

себя в военных и мирных искусствах. Он намного расширил границы империи,

проявлял сдержанность и не так жестоко угнетал покоренные народы, строил

колоссальные сооружения, что дало Константину повод для злословия -- он

назвал его стенницей[82] из-за того, что его имя было вырезано на

великом множестве стен. Адриан вступил в борьбу с самим временем, ибо

заботливо и щедро восстанавливал разрушения и устранял несправедливости,

чинимые временем в разных областях жизни. Антонин (назовем и его) был

человеком в высшей степени благочестивым, любимым всеми сословиями за

какую-то врожденную доброту, в его царствование, кстати не такое уж краткое,

не произошло никаких несчастий. Луций Коммод, хотя и уступал брату в

доброте, превосходил в этом отношении множество других императоров. Марк

представлял собой образец доблести, и знакомый нам щеголь в "Пире

богов"[83] ни в чем не смог упрекнуть его, кроме того, что он

терпеливо относился к поведению своей жены. Таким образом, в этом

непрерывном ряду шести правителей каждый может увидеть счастливейшие плоды,

которые наука принесла власти, изображенные на самой великой картине

мира[84].

Но наука оказывает влияние не только на гражданские дела и мирные

искусства; она и в военном деле проявляет свою силу и могущество, как это

можно ясно видеть на примерах Александра Великого и диктатора Цезаря, деяния

которых мы раньше лишь бегло упомянули, а теперь рассмотрим подробнее. Нет

никакой необходимости упоминать и пересказывать воинские доблести этих мужей

и подвиги, совершенные ими на войне, так как в этом отношении они являются

предметом восхищения во всем мире, но совсем не лишним будет хотя бы коротко

сказать об их любви и стремлении к наукам, равно как и о их совершенстве в

них. Александр был воспитанником и учеником Аристотеля, действительно

великого философа, посвятившего ему некоторые из своих философских

сочинений. Его никогда не покидал Каллисфен и другие высокообразованные

мужи, которые находились в его войске и были постоянными его спутниками во

всех походах и экспедициях. Как высоко он ценил образование, ясно показывает

множество примеров: например, зависть к судьбе Ахилла за то, что он нашел

глашатая своих подвигов и славы в Гомере, слова, сказанные о драгоценной

шкатулке Дария, найденной среди других трофеев -- когда стали думать о том,

чему более всего достойно храниться в ней, и высказывались различные

предложения, Александр сказал: "Творениям Гомера"[85]. Можно

назвать еще письмо к Аристотелю, написанное после того, как тот издал свою

"Физику", в котором Александр упрекает его и требует, чтобы тот раскрыл

тайны философии, и здесь же пишет, что он предпочитает превосходить всех

ученостью и познанием, а не могуществом и властью. Есть и другие примеры,

свидетельствующие о том же. Во всех его высказываниях и ответах, полных

мудрости и учености, ясно видно, более того, бросается в глаза, сколь

замечательно он был образован, и хотя то, что сохранилось до нашего времени,

численно невелико, однако и здесь можно найти глубокий отпечаток его

замечательных знаний.

Из его высказываний на темы морали рассмотрим прежде всего

апофтегмы[8][6] о Диогене. Следует заметить, что они,

может быть, затрагивают немало самых серьезных вопросов моральной философии.

"Кто счастливее -- тот, кто наслаждается материальными благами, или тот, кто

их презирает?" При виде Диогена, который довольствовался столь малым,

Александр, обратившись к окружающим, насмехавшимся над его образом жизни,

сказал: "Если бы я не был Александром, я предпочел бы быть Диогеном". Сенека

же в этом сопоставлении ставит выше Диогена, говоря: "Важнее то, что Диоген

не захотел принять, чем то, что Александр мог дать"[8][7].

В области естественных наук следует обратить внимание на высказывание,

которое он часто повторял: "Что моя природа смертна, я замечаю особенно в

двух вещах -- во сне и в сладострастии"[8][8]. Эти слова,

бесспорно, извлечены из глубин естественной философии, изобличая не столько

Александра, сколько Аристотеля или Демокрита, ибо как недостаток, так и

изобилие природы, обозначенные этими двумя понятиями, служат как бы залогом

смерти.

Говоря о поэзии, обратим внимание на слова, произнесенные им при виде



текущей из его раны крови, когда он позвал одного из льстецов, который

всегда называл его божественным, и сказал: "Смотри, это кровь человека, не

такая жидкость, которая, по словам Гомера, текла из руки Венеры, раненной

Диомедом"[8][9], тем самым насмехаясь над поэтами, над

своими льстецами и над самим собой.

В области диалектики обратите внимание на то, как порицал он

диалектические ухищрения в опровержении доводов противника, осудив

Кассандра, не поверившего доносу на своего отца Антипатра. Ведь когда

Александр сказал: "Неужели ты считаешь, что люди пустятся в столь долгий

путь, если у них не будет серьезной причины для обиды?", Кассандр ответил:

"Именно это и дает им силу -- надежда, что продолжительность их пути

пометает обнаружить клевету". "Вот они, -- воскликнул царь, --

аристотелевские уловки, помогающие повернуть дело и "за", и

"против""[90]. Но когда требовало дело, он прекрасно умел

использовать в своих интересах это искусство, которое он порицал у другого.

Так, однажды Каллисфена (которого он тайно ненавидел за то, что тот

противился его новому обожествлению) на каком-то пиру одна из присутствующих

попросила выбрать по своему усмотрению какую-нибудь тему и произнести на нес

экспромтом речь для развлечения присутствовавших (ибо он был весьма

красноречивым человеком). Тот согласился и, взяв в качестве темы

прославление македонского народа, произнес речь к величайшему удовольствию

всех пирующих. Но Александру это совсем не понравилось, и он заметил: "В

хорошем деле любому легко быть красноречивым; ну что же, оберни стиль и

послушаем, что ты можешь сказать против нас". Каллисфен принял предложение

царя и так резко и язвительно сделал это, что Александр, прерывая его,

сказал: "И злой ум, подобно доброму делу, тоже рождает

красноречие"[91].

В риторике, которая рассматривает тропы и украшения речи, я укажу на

изящнейшее употребление метафоры, с помощью которой он выразил порицание

Антипатру, правителю властному и тираническому. Однажды какой-то приятель

Антипатра стал хвалить его в присутствии Александра за то, что он очень

скромен, что он не впал (подобно другим начальникам) в персидскую роскошь и

не носит взамен старого македонского плаща пурпурных одежд. "Зато, -- сказал

Александр, -- он в глубине души весь пурпурный"[92]. Знаменита и

другая его метафора. Когда Парменион подошел к нему на Арбельском поле и,

указывая на огромное вражеское войско, которое из-за бесконечного числа

огней представлялось взгляду в темноте подобным небу, покрытому звездами,

стал советовать ему напасть на врагов ночью, Александр сказал: "Я не хочу

воровать победу"[93].

Из его политических высказываний нужно обратить внимание на очень

важное и мудрое различение (впоследствии использованное всеми последующими

эпохами) между своими ближайшими друзьями, Гефестионом и Кратером: по его

словам, один любит Александра, а другой -- царя. Тем самым он указал очень

глубокое различие, которое существует даже среди самых верных слуг царей и

состоит в том, что одни искренне преданы личности своих государей, другие же

в первую очередь движимы чувством долга по отношению к своему

правителю"[94]. Посмотрим также и на то, как великолепно изобличает

он заблуждение, особенно свойственное советникам правителей, которые

обыкновенно дают советы, руководствуясь меркой собственного ума и своих

возможностей, а не возможностей своих государей. Так, когда Дарий предлагал

Александру выгодные условия мира, Парменион сказал: "Если бы я был

Александром, я бы принял их". На что Александр заметил: "И я бы тоже принял,

если бы был Парменионом"[95]. Наконец, вспомним об остром и метком

ответе его друзьям, спросившим его, что же он оставляет себе, если дарит так

много столь щедрых подарков. "Надежду", -- сказал он[96], так как

прекрасно знал, что при здравом расчете надежда является истинным достоянием

и как бы наследством тех, кто стремится к великому. Она была богатством Юлия

Цезаря, когда он, отправляясь в Галлию, истратил все свои средства на щедрые

раздачи. Она была также богатством Генриха, герцога Гиза[97],

знатнейшего вельможи, хотя и слишком честолюбивого. Широкую известность

получили сказанные о нем слова: "Он был самым большим ростовщиком среди

французов, потому что все его богатства были отданы в долг, а все свое

наследство он обратил в долговые обязательства". Впрочем, восхищение перед

этим правителем -- тем более что я представляю его себе не как Александра

Великого, а как ученика Аристотеля -- увлекло меня, может быть, слишком

далеко в сторону от нашей темы.

Что же касается Цезаря, то для того, чтобы сделать вывод о выдающейся

его образованности, нет необходимости ссылаться на его воспитание, или

говорить о его друзьях и близких, или приводить его афоризмы, ибо она видна

в его сочинениях и книгах, часть которых сохранилась, а часть, к сожалению,

погибла. Прежде всего, в настоящее время у нас в руках имеется знаменитая

история его войн, которую он назвал всего лишь "Комментариями". В этом

сочинении все последующие поколения восхищаются глубиной содержания и живым

изображением событий и лиц, соединенными с прозрачной чистотой речи и

исключительной ясностью повествования. Однако о том, что эти достоинства

явились не даром природы, но были приобретены в результате обучения науке

красноречия, свидетельствует его книга "Об аналогии", которая представляла

собой не что иное, как своеобразную философию грамматики. В этой книге он

настойчиво стремился к тому, чтобы слово, произвольно созданное (vox ad

Placitum), стало словом, подчиняющимся нормам языка (vox ad Licitum), и

речь, не знающая никаких правил, превратилась в речь, грамматически и

стилистически правильную, слова же, которые суть образы вещей, отражали

правильно эти вещи, а не подчинялись только произволу толпы.

Точно так же памятником его учености, равно как и власти, служит

проведенная по его распоряжению реформа календаря, что красноречиво

свидетельствует о его праве поставить себе в заслугу то, что он познал

законы движения светил на небе и дал законы людям на земле.

А из книги, которую он озаглавил "Анти-Катон", легко увидеть, что он

так же упорно стремился одержать свою победу ораторским талантом, как и

оружием, и что он предпринял состязание в стиле с сильнейшим противником,

величайшим оратором того времени Цицероном. Далее, мы видим, что в книге

апофтегм, собранных им, он считал для себя более почетным скрыться самому в

страницах книги, заключающей мудрость и глубокие мысли других людей, вместо

того чтобы собственные изречения объявлять священными, словно изречения

оракула, как это делают некоторые глупые правители, поддавшись лести

окружающих. Однако если бы я захотел повторить многие его изречения (как я

это сделал, говоря об Александре), то они, конечно, оказались бы подобными

тем, о которых говорит Соломон: "Слова мудрецов, как иглы или гвозди,

глубоко вонзенные"[98]. Я приведу здесь только три таких изречения,

скорее поражающих своей силой и выразительностью, чем изящных. Итак,

во-первых, должен быть настоящим мастером слова тот, кто одной фразой может

подавить волнение в войске. Именно так обстояло дело. У римлян был обычай,

что полководцы, обращаясь к войску, называли их "воины", магистрат же,

обращаясь к народу, называл его "квириты". Однажды среди воинов Цезаря

началось волнение: они требовали, чтобы Цезарь отправил их домой не потому,

что они этого желали, но для того, чтобы этим требованием заставить Цезаря

улучшить их положение. Он же спокойно и твердо, когда наступила тишина,

начал так: "Я, квириты...", показывая этим словом, что они уже отпущены из

войска. Пораженные этим и совершенно изумленные, воины стали все время

прерывать его речь и, забыв о своем требовании отправки домой, настойчиво

требовали теперь, чтобы их вновь называли воинами[99].

Второе изречение его следующее. Цезарь очень хотел получить титул царя.

Поэтому он подослал некоторых лиц, чтобы те, когда он будет проходить по

улице, приветствовали его из толпы, называя царем. Заметив, что эти возгласы

довольно жидки и редки, Цезарь превратил дело в шутку и сказал, как будто бы

те ошиблись в его прозвище: "Я не Рекс (царь), а Цезарь"[100]. Если

присмотреться внимательнее, то нам не так-то легко удается выразить все

значение и силу этих слов. Во-первых, он сделал вид, что отказывается от

этого имени, но этого ни в коем случае нельзя было принимать всерьез.

Во-вторых, этими словами он продемонстрировал какую-то колоссальную

самоуверенность и величие, как будто бы имя Цезаря было более важным

титулом, чем титул царя (а ведь именно так и произошло, и так это обстоит

вплоть до наших дней). Но что здесь особенно было для него важно, так это

то, что эти слова удивительно искусно приближали его к цели. Ведь он этим

намекал, что сенат и народ римский вступают с ним в борьбу из-за

незначительной вещи, всего лишь из-за имени (ибо царской властью он по

существу обладал уже раньше), причем из-за такого имени, которое носили

очень многие даже из совсем незнатных фамилий, ибо прозвище Рекс (царь) было

у многих из исконных римлян, подобно тому как и у нас в английском языке

существует нечто подобное.

И последнее, о чем мне хотелось бы здесь напомнить. Когда Цезарь после

начала гражданской войны занял Рим и приказал открыть священную

сокровищницу, чтобы употребить на нужды войны хранящиеся в ней деньги,

против этого выступил Метелл, бывший в это время народным трибуном. Тогда

Цезарь сказал ему: "Если ты будешь настаивать, то можешь считать себя уже

мертвым". Затем, понемногу овладев собой, он добавил: "Юноша, мне тяжелее

сказать тебе это, чем сделать"[101], слова, столь удивительно

соединившие в себе жестокость и мягкость, что нельзя представить ничего

более совершенного.

И чтобы покончить с этой темой, заметим, что Цезарь прекрасно сознавал

свою исключительную образованность, как это видно из тех слов, которые он с

насмешкой сказал кому-то удивленному тем, что Луций Сулла сам отказался от

диктатуры: "Сулла был неграмотен и не умел диктовать"[102].

Мне кажется, что уже наступило время закончить это рассуждение о тесной

связи воинской доблести и образованности. Действительно, что можно еще

сказать об этом после упоминания об Александре и Цезаре? Однако мне хочется

еще немного задержаться на одном примере. Он Привлекает меня своим особым

значением и необычностью, неожиданным переходом от шутки к настоящему чуду.

Речь идет о философе Ксенофонте, который сразу после обучения у Сократа

отправился в Азию вместе с Киром Младшим в поход против царя Артаксеркса.

Этот Ксенофонт в то время был еще очень юн и никогда не видел ни военного

лагеря, ни войска в боевом строю, никогда ничем но командовал в войске и

отправился в поход только из-за дружбы с Проксеном. Но случайно судьба

помогла ему, когда после гибели Кира в бою к грекам прибыл Фалин, посол

великого царя. Греки (это был лишь небольшой отряд), лишившись своего вождя,

оказались в глубине Персии, отрезанные от родины громадным расстоянием в

тысячи миль и огромными и глубокими реками. Послы хотели побудить греков

сложить оружие и сдаться на милость царя. Прежде чем дать послам формальный

ответ, многие из воинов по-дружески разговаривали с Фалином, и в их числе

Ксенофонт, который сказал следующее: "Но, Фалин, ведь только эти две вещи у

нас и остаются -- оружие и доблесть, если же мы отдадим оружие, то, скажи

пожалуйста, зачем нам нужна будет доблесть?" А Фалин с улыбкой ответил:

"Если я не ошибаюсь, ты, юноша, афинянин и увлекаешься философией, и то, что

ты говоришь, прекрасно, но ты очень ошибаешься, если считаешь, что ваша

доблесть может сравниться с царской силой"[103]. Это была лишь

остроумная шутка, а за ней следует чудо. Ведь этот новичок, вчерашний школяр

и философ, когда все начальники и вожди были предательски убиты, вывел

десять тысяч пеших воинов из Вавилона в Грецию, проведя их через центральные

области персидского царства, несмотря на все усилия царских войск помешать

им, и это произвело на всех ошеломляющее впечатление, а греков с тех пор

воодушевляло и вдохновляло на вторжение в Персию и ее завоевание. Об этом

вскоре стал мечтать и готовиться к этому Ясен, царь Фессалии, этот замысел

попытался осуществить спартанец Агесилай, его наконец осуществил Александр

Македонский, и всех их увлекал выдающийся подвиг их ученого предшественника.

От доблести полководцев и военных перейдем теперь к моральным качествам

и к тому, что является достоянием всякого человека. Прежде всего в высшей

степени верны слова поэта:

Стало быть, верное знанье плодов искусств благородных

Нравы смягчает людей, дикость от них отвратя[104].

Действительно, образование освобождает человека от дикости и

варварства. Но следует сделать ударение на этом слове "правильное". Ведь

беспорядочное образование действует скорее в противоположном направлении. Я

повторяю, образование уничтожает легкомыслие, несерьезность и высокомерие,

заставляя помнить наряду с самим делом и о всех опасностях и сложностях,

которые могут возникнуть, взвешивать все доводы и доказательства, как "за",

так и "против", не доверять тому, кто первым обращает на себя внимание и

кажется привлекательным, и вступать на всякий путь, только предварительно

исследовав его. В то же время образование уничтожает пустое и чрезмерное

удивление перед вещами, главный источник всякого неосновательного решения,

ибо удивляются вещам или новым, или великим. Что касается новизны, то нет

такого человека, который, глубоко познакомившись с наукой и наблюдая мир, не

проникся бы твердой мыслью: "Нет ничего нового на земле"[105]. Ведь

кукольное представление не слишком удивит того, кто, заглянув за занавеску,

увидит руки и нитки, которыми приводятся в движение куклы. Относительно же

величия можно сказать следующее. Привыкнувший к грандиозным сражениям и

победам в Азии, Александр Македонский, изредка получая сообщения из Греции о

каких-то походах и столкновениях, которые по большей части предпринимались

из-за какого-нибудь моста или маленькой крепости или в лучшем случае ради

завоевания какого-нибудь города, обычно говорил: "Мне кажется, что мне

пришло известие о битве лягушек и мышей, о которой пишет

Гомер"[106]. Точно так же, конечно, и тому, кто видит перед собой

все многообразие явлений и вещей, все здание Вселенной, земной шар вместе с

живущими на нем людьми (мы не говорим о божественности души) покажется

ничуть не больше муравьиной кучи, где одни спешат с зернышками, другие -- со

своими яйцами, третьи -- безо всякой ноши, но все суетятся и ползают

беспрерывно то туда, то сюда вокруг маленькой груды мусора. Далее.

Образование уничтожает или по крайней мере уменьшает страх перед смертью или

несчастьем, а ведь ничто не может нанести большего вреда доблести и

нравственности человека. Ибо если чей-то ум в результате изучения природы

проникнется сознанием смертности и непрочности вещей и как бы впитает в себя

эти убеждения, то он придет к мысли Эпиктета, который, выходя однажды из

дому, увидел женщину, плачущую над разбитым кувшином, а на следующий день,

увидев другую женщину, оплакивающую мертвого сына, сказал: "Вчера я увидел,

что хрупкая вещь разбивается, а сегодня вижу, что смертное существо

умирает"[107]. Поэтому Вергилий великолепно и очень мудро связывает

познание причин сущего с избавлением от всякого страха, всегда сопутствующих

друг другу:

Счастливы те, кто вещей познать умели причину,

Те, кто всяческий страх и рок непреклонный к моленьям,

Все повергли к ногам, -- и шум Ахеронта скупого[108].

Было бы слишком долго перечислять те лекарства, которые наука

предоставляет для лечения отдельных болезней духа, иногда очищая его от

вредной влаги, иногда вскрывая закупорки, то помогая пищеварению, то вызывая

аппетит, а очень часто излечивая раны и язвы его и т. п. Поэтому я хочу

заключить следующей мыслью, которая, как мне кажется, выражает смысл всего

рассуждения: наука настраивает и направляет ум на то, чтобы он отныне

никогда не оставался в покое и, так сказать, не застывал в своих

недостатках, а, наоборот, постоянно побуждал себя к действию и стремился к

совершенствованию. Ведь необразованный человек не знает, что значит

погружаться в самого себя, оценивать самого себя, и не знает, как радостна

жизнь, когда замечаешь, что с каждым днем она становится лучше; если же

такой человек случайно обладает каким-то достоинством, то он им хвастается и

повсюду выставляет его напоказ и использует его, может быть даже выгодно,

но, однако же, не обращает внимание на то, чтобы развить его и приумножить.

Наоборот, если он страдает от какого-нибудь недостатка, то он приложит все

свое искусство и старание, чтобы скрыть и спрятать его, но ни в коем случае

не исправить, подобно плохому жнецу, который не перестает жать, но никогда

не точит свой серп. Образованный же человек, наоборот, не только использует

ум и все свои достоинства, но постоянно исправляет свои ошибки и

совершенствуется в добродетели. Более того, вообще можно считать твердо

установленным, что истина и благость отличаются друг от друга только как

печать и отпечаток, ибо благость отмечена печатью истины, и, наоборот, бури

и ливни пороков и волнений обрушиваются лишь из туч заблуждения и лжи.

От добродетели перейдем к могуществу и власти и рассмотрим, можно ли

найти где-нибудь такое могущество и такую власть, какой образование наделяет

и с помощью которой возвеличивает человеческую природу. Мы видим, что

уважение к власти зависит от достоинства того, над кем властвуют. Так,

власть над животными и скотом, какой обладают волопасы или овчары, не имеет

никакого значения; власть над детьми, которой обладают школьные учителя, не

слишком уважаема; власть над рабами скорее позорна, чем почетна, и не

намного лучше власть тиранов над народом, доведенным до рабского состояния и

утратившим мужество и благородство души. Отсюда всегда возникает убеждение,

что почет приятнее в свободных монархиях и республиках, чем под властью

тиранов, так как уважают больше ту власть, которая осуществляется над

людьми, добровольно ос принимающими, а не вынужденными подчиняться вопреки

своему желанию и воле. Поэтому Вергилий, желая как можно искуснее оказать

Августу самую высокую честь, какая только может быть у людей, говорит

следующее:

...и народам охотно-покорным.

Как победитель, дает законы, путь правя к Олимпу[109].

Но власть науки намного выше, чем власть над волей, хотя бы и свободной

и ничем не связанной. Ведь она господствует над рассудком, верой и даже над

самим разумом, который является важнейшей частью души и управляет самой

волей. Ведь на земле, конечно, нет никакой иной силы, кроме науки и знания,

которая бы могла утвердить свою верховную власть над духом и душами людей,

над их мыслями и представлениями, над их волей и верой. И мы видим это

проклятое безграничное наслаждение, которое охватывает и увлекает всех

ересиархов, лжепророков и великих обманщиков, когда они чувствуют, что

обрели безграничную власть над верой и сознанием людей; это наслаждение

столь велико, что того, кто однажды испробовал его, уже нельзя заставить

отречься от этой власти никакими преследованиями и никакими пытками. Это то,

о чем говорится в "Апокалипсисе": "бездонная бездна Сатаны", и, наоборот,

справедливое и законное господство над умами людей, упроченное самой

очевидностью и сладостной рекомендацией истины, конечно же, скорее всего

может быть уподоблено божественному могуществу.

Что же касается благосостояния и почестей, то дары науки, обогащая

целые королевства и республики, тем самым развивают и приумножают

благосостояние и богатства также и отдельных лиц. Ведь уже давно было

сказано, что Гомер дал пищу большему числу людей, чем Сулла, Цезарь или

Август со всеми их раздачами, денежными подарками и земельными наделами

(ветеранам). По крайней мере трудно сказать, оружие или образование помогли

составить состояние большинству людей. Если же мы будем говорить о высшей

власти, то увидим, что царскую власть доставляли оружие и право

наследования, церковная же власть, которая всегда была соперницей царской,

весьма часто доставалась именно людям образованным.

С другой стороны, если рассматривать те удовольствия и наслаждения,

которые дает наука, то насколько же превосходят они все остальные

наслаждения. Действительно, ведь если аффективные наслаждения настолько же

выше чувственных радостей, насколько счастливое исполнение обета важнее

какой-то песенки или пира, то разве не в такой же мере интеллектуальные

наслаждения превосходят аффективные? Другим удовольствиям сопутствует

пресыщение; и, как только эти удовольствия делаются чуть-чуть привычными,

они блекнут и теряют свою прелесть; и это говорит нам, что на самом деле это

были но подлинные и чистые наслаждения, а только лишь обманчивая тень их,

доставляющие радость не столько но своей сущности, сколько своею новизной.

Поэтому люди, предающиеся чувственным радостям, часто становятся затем

монахами, а старость честолюбивых владык довольно печальна и меланхолична.

Наука же не знает пресыщения, а знает лишь беспрерывное чередование

достижения цели и стремления к новому, так что необходимо признать, что

возникающее здесь наслаждение есть истинное и простое благо, не связанное с

обманом и не являющееся результатом каких-либо привходящих моментов. Не

последнее место занимает в душе и то наслаждение, которое рисует Лукреций:

Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры[110].

Он говорит, что приятно стоящему или прогуливающемуся по берегу

смотреть на то, как борется с бурей корабль в открытом море, точно так же

приятно с высокой башни смотреть на два сражающихся на равнине войска. Но

нет ничего приятнее для человека, чем разум, поднявшийся благодаря учению на

крепость истины и имеющий возможность оттуда взирать на заблуждения и

невзгоды людей.

Наконец, чтобы не говорить о таких избитых доводах, как то, что

благодаря науке один человек превосходит другого в том же, в чем человек

превосходит животных, что благодаря науке ум человека возвышается до небес,

чего не может сделать его тело и т. п., мы завершим это рассуждение о

выдающемся значении наук, указав на то приносимое ими благо, к которому

прежде всего стремится человек по своей природе, а именно бессмертие и

вечность. Ведь именно из-за этого рождают потомство, стараются прославить

свое имя, сооружают здания, основывают различные учреждения, воздвигают

памятники, стремятся к славе и в конце концов к этому сводятся все

человеческие чаяния. Но мы видим, что памятники, созданные талантом и

эрудицией, сохраняются много дольше, чем те, которые воздвигнуты руками

человека. Разве песни Гомера не живут уже двадцать пять, а то и больше

веков, не потеряв ни единого слова, ни единой буквы. А за это же время

рухнуло и погибло бесчисленное множество дворцов, храмов, замков и городов.

Уже никакими силами нельзя восстановить портреты и статуи Кира, Александра,

Цезаря и даже значительно более близких к нам королей и правителей. Ведь

сами их архетипы, подчиняясь законам времени, давно погибли, копии же с

каждым днем теряют первоначальное сходство. Но образы их гения вечно

остаются нетленными в книгах, не подвластные никаким разрушениям времени,

обладая силой вечного обновления. Впрочем, они, собственно, и не могут быть

названы образами, ибо они сами беспрерывно как бы рождают что-то новое, сея

свои семена в душах людей, и в более поздние эпохи продолжают возбуждать и

порождать бесчисленное множество деяний и идей. Если изобретение корабля

считалось столь замечательным и удивительным делом, так как он перевозит

товары и богатства из одной страны в другую, соединяет области,

расположенные в совершенно различных местах, давая им возможность взаимно

потреблять продукты и другие блага каждой из них, то насколько же больше

имеют на это право науки, которые, подобно кораблям бороздя океан времени,

соединяют самые далекие друг от друга эпохи в союзе и сотрудничестве

талантов и открытий. Кроме того, известно, что некоторые философы,

безгранично доверяющие чувственным восприятиям, совсем но думающие о Боге и

отрицающие бессмертие души, вынуждены были, однако, подчиняясь силе истины,

допустить, что те движения и акты, которые осуществляются в человеческой

душе без участия тела, могут, вероятно, существовать и после смерти; к их

числу принадлежит в особенности деятельность интеллекта и менее всего --

движения страстей. Таким образом, знание представляется им бессмертным и

нетленным. Мы же, познавшие свет божественного откровения, с презрением

отбрасываем все эти примитивные и ложные показания чувств и знаем, что не

только разум, но и очищенные аффекты, не только душа, но и тело достигнут в

свое время бессмертия. Но пусть читатели поймут, что и здесь, и в другом

месте, когда это было нужно, я, говоря о значении науки, с самого начала

отделил божественные свидетельства от человеческих, и этого метода я

неизменно придерживался, рассматривая их отдельно друг от друга.

Как бы то ни было, я никоим образом не претендую на то, что мне удастся

какой-либо речью в защиту достоинства и значения науки переубедить, скажем,

эзопова петуха, который ячменное зерно предпочел бриллианту; или Мидаса,

который, оказавшись судьей в состязании предводителя Муз Аполлона и овечьего

пастуха Пана[111], отдал пальму первенства богатству; или Париса,

который, отвергнув мудрость и могущество, предпочел наслаждение и любовь;

или Агриппину, выбирающей: "Пусть убьет мать, лишь бы правил"[112],

предпочитая власть даже на столь чудовищном условии; или же Улисса, который

старуху жену предпочел бессмертию, представляющего тип тех людей, которые

привычное предпочитают лучшему, и множество других ходячих мнений того же

рода. Ведь они будут придерживаться старого. Но сохранится и то, на чем как

на прочнейшем фундаменте держится наука и что никогда не удастся поколебать:

...мудрость оправдана чадами своими[113].
" * КНИГА ВТОРАЯ * "

ПОСВЯЩЕНИЕ КОРОЛЮ

Кажется вполне естественным, великий государь, хотя нередко случается и

иначе, что те, кто обладает многочисленным потомством и как бы видит в нем

свое бессмертие, больше остальных смертных озабочены будущим, прекрасно

понимая, что именно тогда придется жить их столь горячо любимым детям.

Королева Елизавета, не вступив в брак, была в этом мире скорее гостьей, чем

жительницей, но и она явилась украшением и славой своего времени. Но Вашему

Величеству Господь Бог по милости своей даровал много детей, поистине

достойных увековечить Вас, а Ваш цветущий возраст и счастливое супружество

обещают еще более многочисленное потомство, и поэтому Вам во всех отношениях

подобает не только нести свет своему веку, что Вы и делаете, но и

распространить свои заботы на то, что достойно всеобщей памяти и на что

взирает сама вечность. А здесь (если только не обманывает меня мое

пристрастие к науке) нет ничего более достойного и благородного, чем

подарить миру важные и плодотворные открытия в различных науках. Доколе,

наконец, мы будем видеть в лице немногих избранных писателей что-то вроде

геркулесовых столбов, дальше которых мы якобы не имеем права продвинуться в

науке, в то время как Вы, Ваше Величество, служите нам сверкающей путеводной

звездой, указывающей счастливый путь в нашем плавании?

Но вернемся к делу. Подумаем внимательно и постараемся понять, что

сделали государи и другие правители для развития науки и что они упустили.

Мы скажем об этом коротко и отчетливо, в словах энергичных и смелых нигде не

отступая от правды, ничего не преувеличивая. Итак, скажем о том, с чем

согласится, пожалуй, каждый: осуществлению всех самых великих и трудных

деяний способствует достойное вознаграждение, разумные и обдуманные планы, а

также объединение усилий; первое из этих условий стимулирует начинания,

второе -- помогает устранить неясности и ошибки, третье -- возмещает

слабость человеческой природы. Но среди этих трех условий первое место по

праву принадлежит разумным и обдуманным планам, т. е. тому, что призвано

показать и начертать правильный и удобный путь к намеченной цели. Как

говорится: "Хромой, идущий по дороге, может обогнать бегуна, бегущего по

бездорожью". Весьма подходит к данному случаю и изречение Соломона: "Если

притупится меч, нужно применить большую силу, но сильнее всего -- мудрость"

^ Этими словами он дает понять, что разумный выбор средства скорее приведет

к намеченной цели, чем напряжение и сосредоточение силы. И это заставляет

меня сказать следующее (не затрагивая ни в коей мере заслуг тех, кто так или

иначе оказывал помощь науке): по моему глубокому убеждению большинство

действий и предприятий правителей осуществлялось скорее ради прославления и

увековечения их собственного имени, чем ради развития и успеха самих наук, и

все это скорее увеличивало число ученых, чем приносило какой-либо успех

самим наукам.

Деятельность же и усилия, способствующие развитию науки, касаются трех

объектов: научных учреждений, книг и самих ученых. Ведь подобно тому как

вода, образующаяся из небесной росы или бьющая из источников, легко может

испариться и исчезнуть, если не собрать ее в какие-то водохранилища, где

она, соединяясь и скопляясь в одном месте, могла бы сохраняться и сама

поддерживать свое существование (а для этого человеческая изобретательность

придумала водопроводы, цистерны, пруды, украсив их к тому же различными

украшениями, которые в такой же мере способствуют великолепию и достоинству

этих сооружений, в какой являются одновременно полезными и необходимыми),

так же и эта драгоценнейшая влага знания, проистекает ли она из

божественного вдохновения или возникает из чувственных восприятий, очень

скоро целиком погибла бы и исчезла, если бы ее не сохраняли в книгах,

преподавании, беседах и главным образом в определенных местах,

предназначенных для этого, -- в академиях, коллегиях, школах, где науки

получают как бы постоянное местожительство и сверх того возможности и

средства для своего роста и укрепления.

Что касается деятельности, относящейся к развитию научных учреждений,

то ее можно разделить на четыре рода: строительство зданий, выделение

денежных средств, предоставление привилегий, утверждение уставов и положений

-- все это должно прежде всего содействовать достижению необходимого покоя и

освободить ученых от посторонних забот и неприятностей. Это как раз то, чего

требует Вергилий, говоря об устройстве пчелиных ульев для добычи меда:

Прежде всего выбирай для пчел жилище и место,

Что недоступно ветрам... '

Что касается книг, то здесь возможны два рода деятельности: во-первых,

основание библиотек, в которых хранятся книги, как в усыпальницах хранятся

мощи древних святых, обладающие чудодейственной силой; во-вторых, новые

издания авторов, исправленные, в более точных переводах, с более полезными

комментариями, с более точными примечаниями.

Что же касается тех мер, которые имеют в виду в отношении самих ученых,

то, не говоря уже о возвышении и продвижении их, нужно указать на следующие

две задачи: а) вознаграждение и поощрение преподавателей дисциплин уже

известных и открытых, б) вознаграждение и поощрение исследователей в тех

областях науки, которые до сих пор остаются еще недостаточно разработаны и

исследованы.

Таков в общем характер деятельности, в которой проявились заслуги

знаменитых правителей и других выдающихся людей перед наукой. Когда же я

стал думать о том, как бы упомянуть каждого, кто принес большую пользу

науке, мне вспомнились известные соображения Цицерона, побудившие его после

возвращения из изгнания поблагодарить всех вкупе: "Трудно не пропустить

кого-нибудь, неблагодарно пропустить кого-то" ^ Лучше, по совету Писания,

взглянуть на тот участок пути, который нам еще предстоит пройти, чем

оглядываться назад на то, что мы уже оставили за спиной.

Прежде всего меня удивляет, что во всей Европе среди такого числа

великолепно организованных колледжей нет ни одного, где бы изучались

свободно все науки в их совокупности, и все эти колледжи предназначены для

обучения лишь каким-то определенным профессиям. Конечно, тот, кто считает,

что целью всякой науки является ее практическая полезность, безусловно,

прав. Но в то же время, рассуждая таким образом, легко впасть в ту самую

ошибку, о которой говорит древняя басня, рассказывающая о том, как остальные

члены тела вступили в тяжбу с желудком за то, что он не приводит в движение

тело, подобно суставам, и не вырабатывает ощущения, подобно голове, а между

тем этот желудок, переварив полученную пищу, распределял ее по всему телу.

Совершенно так же тот, кто в философии и в изучении общих законов видит

пустое и бессмысленное занятие, не замечает, что именно от них поступают

жизненные соки и силы во все отдельные профессии и искусства. По крайней

море я убежден, что это обстоятельство явилось отнюдь не последней причиной,

задерживающей до сих пор прогресс науки, ибо этими основополагающими науками

занимались лишь мимоходом и не пытались глубже проникнуть в них. Ведь если

хотят, чтобы дерево было плодоноснее обычного, то не имеет смысла заботиться

о ветвях, нужно вскопать землю вокруг корней и переместить поближе лучшую

землю -- иначе ничего но получится. Не следует обходить молчанием и тот

факт, что такого рода ограничение деятельности колледжей и научных обществ

лишь определенным кругом профессиональных знаний не только мешало развитию

науки, но даже нанесло ущерб королевствам и республикам. Ведь именно в этом

причина того, что правители, собираясь назначить министров, способных

заняться государственными делами, обнаруживают вокруг себя удивительную

нехватку такого рода людей. Дело в том, что ни в одном колледже не дается

общего образования, необходимого для государственной деятельности, нет

колледжа, где бы люди, самой природой предназначенные к такой деятельности,

могли бы изучать прежде всего (помимо остальных наук) историю, новые языки,

политические книги и трактаты для того, чтобы приступить к государственной

службе более подготовленными и образованными.

Поскольку же наставники колледжей "насаждают", а профессора "орошают",

мне теперь следует сказать о недостатках в общественном образовании. Я,

безусловно, самым резким образом осуждаю скудность оплаты (особенно у нас)

преподавателей как общих, так и специальных дисциплин. Ведь прогресс науки

требует прежде всего, чтобы преподаватели каждой дисциплины выбирались из

самых лучших и образованных специалистов в этой области, поскольку их труд

не предназначен для удовлетворения преходящих нужд, но должен обеспечить

развитие науки в веках. Но это можно осуществить только в том случае, если

будут обеспечены такое вознаграждение и такие условия, которыми может быть

вполне удовлетворен любой, самый выдающийся в своей области специалист, так

что ему будет нетрудно постоянно заниматься преподаванием и незачем будет

думать о практической деятельности. Для того чтобы процветали науки, нужно

придерживаться военного закона Давида: "Чтобы доставалась равная часть

идущему в битву и остающемуся в обозе" *, ибо иначе обоз будет плохо

охраняться. Так и преподаватели для науки оказываются, так сказать,

хранителями и стражами всех ее достижений, дающих возможность вести бой на

поло науки и знания. А поэтому вполне справедливо требование, чтобы их

оплата равнялась заработку тех же специалистов, занимающихся практической

деятельностью. Если же пастырям наук не установить достаточно крупного и

щедрого вознаграждения, то произойдет то, о чем можно сказать словами

Вергилия:

И чтобы голод отцов не сказался на хилом потомстве ^.

А теперь я укажу на другой недостаток, где на помощь придется, пожалуй,

призвать какого-нибудь алхимика, ибо именно они настойчиво советуют

исследователям продать книги, построить печи, оставить Минерву и Муз как

бесплодных девственниц и посвятить себя служению Вулкану. Действительно,

нужно признать, что в некоторых науках (особенно в естественной философии и

медицине) как для более глубокого их изучения, так и для практического

применения следует искать помощи не в одних только книгах. В этой области

вообще никогда не прекращались субсидии со стороны щедрых людей: ведь мы

видим, что приобретаются и используются для занятий не только книги, но и

сферы, глобусы, астролябии, карты и тому подобные предметы, необходимые в

астрономии и космографии. Мы знаем также, что некоторые колледжи,

занимающиеся медициной, имеют сады для наблюдений и изучения всякого рода

растений и что вполне хватает трупов для анатомических исследований. Но ведь

все это мелочи. Вообще же следует твердо помнить, что едва ли возможен

значительный прогресс в раскрытии глубоких тайн природы, если не будут

предоставлены достаточные средства на эксперименты, будь то работы Вулкана

или Дедала (т. е. требующие печей или машин) или эксперименты какого-нибудь

другого рода. И поэтому если королевским секретарям и эмиссарам разрешается

представлять счета и получать компенсацию за средства, потраченные на

обнаружение заговоров и раскрытие государственных тайн, то точно таким же

образом следует компенсировать расходы исследователей и разведчиков природы,

потому что в противном случае мы никогда не узнаем о великом множестве

вещей, достойных нашего познания. Ведь если Александр предоставил Аристотелю

огромные деньги, на которые тот смог нанять охотников, птицеловов, рыбаков и

прочих, с тем чтобы приступить к написанию истории животных, обладая

возможно большим числом фактов, то, конечно же, еще большего заслуживают те,

кто не бродит по ущельям и лесам, но прокладывает себе путь в лабиринтах

науки.

Нам нужно рассмотреть еще один недостаток, имеющий большое значение:



речь идет о том, что ректоры университетов не обращают внимания на

организацию преподавания, а государи и другие высшие особы не посещают

учебных заведений, с тем чтобы внимательно рассмотреть и решить, полезно ли

сохранять чтения, диспуты и другие формы схоластических упражнений,

возникшие еще в древности и сохранившиеся до нашего времени, или же следует

отказаться от них и заменить их другими, лучшими формами. Ведь среди

мудрейших постановлений Вашего Величества мы находим следующее: "Но поводу

любого обычая или примера следует иметь в виду время, когда этот обычай

впервые возник, и если в :)то время царили смуты или невежество, то это

прежде всего лишает его всякого значения и делает подозрительным". Поскольку

университетские традиции в большинстве случаев ведут свое происхождение от

времен гораздо более невежественных и темных, чем наш век, тем больше

оснований подвергнуть их пересмотру. Я покажу это на одном или двух

примерах, взятых из областей наиболее знакомых и распространенных. Вошло в

обычай (хотя, как мне кажется, совершенно напрасно) как можно раньше

заставлять учащихся изучать логику и риторику -- науки, несомненно

подходящие взрослым людям, а не детям и юношам. Ведь эти две науки, если

правильно оценивать вещи, принадлежат к числу труднейших наук; это науки

наук, потому что одна из них изучает суждения, а другая -- средства их

изложения; они дают правила и нормы того, как следует располагать и излагать

материал. Поэтому добиваться, чтобы неопытные и неразвитые умы (которые еще

не приобрели даже того, что Цицерон называл "материалом" и "запасом"

(supellex) ^, т. е. фактическими знаниями) начали свое развитие с этих наук,

равносильно желанию научиться взвешивать, измерять и укрощать ветер; и,

конечно, такое стремление может привести только к полной утрате этими

науками их подлинного значения и возможностей (в действительности больших и

достаточно широких) и вырождению первой из них в ребяческую софистику, а

второй -- в смешную декламацию или в лучшем случае к потере ими значительной

части своего авторитета. Кроме того, поспешное и преждевременное изучение

этих наук неизбежно приводит к весьма тощему и схематичному их изложению и

такого же рода преподаванию, приспособленному, естественно, к возможностям

детского восприятия. Приведу другой пример. Речь идет о недостатке, уже

давно укоренившемся в наших университетах и выражающемся в чрезвычайно

вредном разрыве между упражнениями, требующими запоминания, и упражнениями,

предназначенными для того, чтобы развить творческие способности учащегося.

Ведь большинство речей, сочиняемых при изучении риторики, либо вообще бывают

подготовлены заранее, так что произносятся уже в готовых выражениях, и здесь

уже не остается места для изобретательности и находчивости, либо, наоборот,

эти речи всецело представляют собой экспромты и не дают никакой возможности

для развития памяти. А между тем в обычной жизни, в ораторской практике,

редко можно встретить потребность только в одном из этих видов красноречия,

чаще приходится пользоваться обоими одновременно, т. е. необходимы и

предварительные заметки, и способность к импровизации. Поэтому такого рода

упражнения совершенно не отвечают потребностям практики и не соответствуют

истинному представлению о жизни. В своих упражнениях следует постоянно

стремиться к тому, чтобы все (насколько это возможно) максимально

соответствовало тому, что происходит в реальной жизни, а иначе такого рода

деятельность будет не развивать способности человеческого ума, а лишь

портить их и направлять по ложному пути. Истинность этих слов легко

обнаруживается в тот момент, когда окончившие учебные заведения приступают к

своей профессиональной деятельности либо принимаются за исполнение

какой-нибудь иной гражданской обязанности. Тут-то они сами очень скоро

обнаруживают в себе тот недостаток, о котором мы говорили, но еще быстрее

замечают его у них окружающие. Впрочем, мне бы хотелось завершить эту часть

моего рассуждения об улучшении организации преподавания известными словами

Цезаря, заключающими его письмо к Оппию и Бальбу: "Мне приходит кое-что в

голову относительно того, как это сделать, но многое еще можно придумать, и

я прошу вас самих подумать об этом" ^

Есть еще одно, несколько более важное обстоятельство, на которое я

хотел бы обратить внимание. Ведь если успешное развитие науки в немалой

степени зависит от разумной организации отдельных университетов и

правильного управления, то еще больших результатов можно было бы добиться,

если бы все университеты, рассеянные по Европе, установили между собой более

тесную связь и сотрудничество. Ведь, как известно, немало орденов и

товариществ, хотя и находятся в разных государствах, далеко друг от друга,

тем не менее объединяются в сообщества и своего рода братства, тщательно

поддерживают эти союзы и даже имеют общих префектов (областных или

федеральных), которым они все подчиняются. Природа создает отношения

братства в семье, занятия ремеслами устанавливают братство в цехах,

божественное помазание несет с собой братство среди королей и епископов,

обеты и уставы устанавливают братство в монашеских орденах, и, конечно,

невозможно, чтобы точно таким же образом благодаря наукам и просвещению не

возникло бы и благородное братство среди людей, ибо сам Бог носит имя "отца

света" ^


Наконец, вызывает огорчение (об этом я коротко говорил уже несколько

выше), что почти никогда не происходит публичного поощрения (или оно

происходит очень редко) людей, способных создавать труды или проводить

исследования в тех областях науки, которые псе еще недостаточно разработаны.

В этом деле огромную помощь окажет задуманная нами своего рода перепись

наук, которая даст нам возможность судить, какие области науки достигли уже

значительного развития и богатства знаний, а какие до сих пор остаются в

забвении и влачат нищенское существование. Ведь уверенность в изобилии

является одной из причин бедности; и множество книг указывает скорее на

роскошь, чем на недостаток. Однако это чрезмерное изобилие (если правильно

оценивать вещи) должно быть устранено отнюдь не уничтожением написанных до

сих пор, а изданием новых, лучших книг, способных, подобно змею Моисея,

"пожрать змеев Магов" ^

Исправить все перечисленные мною недостатки, за исключением последнего

(и даже этот последний в той его части, которая касается поощрения

исследователей), без сомнения, под силу только монарху. Обыкновенного же

человека, предпринимающего усилия и попытки сделать что-то в этом отношении,

можно сравнить со статуей Меркурия на развилке дорог -- она может указывать

направление пути, но сама по нему пойти не может. Однако для деятельности

отдельного человека остается открытой другая, исследовательская сторона

проблемы: речь идет о том, чтобы обдумать и решить, что необходимо сделать в

каждой области науки для дальнейшего их развития. Поэтому я и решил

предпринять всеобщий и полный обзор всех наук, ставя при этом своей главной

задачей внимательное и тщательное выяснение того, какие области науки

остаются до сих пор не разработанными, не привлекают еще внимания

исследователей и не поставлены на службу человеку. Я надеюсь, что такого

рода обзор состояния науки и задач, стоящих перед ней, послужит стимулом и

указанием для помощи науке со стороны государственной власти и для

самостоятельных усилий отдельных ученых. Впрочем, в настоящее время я хочу

указать лишь на то, что остается упущенным, и отметить то, что необходимо

сделать, отнюдь не стремясь изобличать ошибки и критиковать неудачи. Ведь

одно дело -- обнаружить необработанную землю, другое -- исправить способ

обработки.

Готовясь приступить к исполнению этого замысла, я полностью отдаю себе

отчет в том, сколь тяжкий труд предстоит мне, сколь трудную задачу я взял на

себя, наконец, сколь безмерно малы мои силы по сравнению с тем, что я хотел

бы сделать. Однако я весьма надеюсь, что если даже моя слишком пылкая любовь

к науке и завела меня слишком далеко, то я смогу сослаться в качестве

оправдания на силу своих чувств, ибо одному и тому же человека никогда не

выпадает на долю одновременно "и любить и быть мудрым" '°. Разумеется, я

прекрасно понимаю, что следует и другим предоставить такую же свободу

суждения, какой я сам пользуюсь, и я, конечно, с одинаковым удовольствием

приму от других и исполню сам этот (общий для всех) долг человечности, "ибо

тот, кто любезно указывает путь заблуждающимся" и т. д. ^

Я предвижу также, что очень многое из того, что я решил включить в наш

список неразработанных и подлежащих исследованию областей науки, вызовет

самые разнообразные суждения и возражения: одно покажется уже выполненным и

существующим, другое -- отвечающим лишь любопытству и обещающим ничтожную

практическую пользу, третье -- слишком трудным и почти невозможным для

человеческих сил. Что касается первых двух возражений, то здесь само дело

будет говорить за себя; относительно же последнего, говорящего о

невозможности выполнения поставленной задачи, я могу сказать следующее:

нужно считать возможным и выполнимым все то, что может быть достигнуто

кем-нибудь, хотя и не обязательно каждым, и то, что может быть достигнуто

объединенными усилиями людей, хотя не обязательно одним человеком, и то, что

может быть достигнуто на протяжении ряда веков, хотя и недоступно для одного

только века, и, наконец, то, что может быть достигнуто благодаря

государственной поддержке и субсидиям (заботе и богатству всего общества),

хотя и остается недостижимым для усилий и средств отдельных людей. Если же,

однако, найдется кто-нибудь, кто предпочтет воспользоваться словами

Соломона: "Ленивый говорит: лев на пути", а не словами Вергилия: "...ибо

видят, что можно и могут!" ^, то для меня будет достаточным, если мои труды

останутся только среди добрых пожеланий и стремлений. Ведь подобно тому как

уже правильная постановка вопроса свидетельствует о некотором знакомстве с

предметом, так и тот, как мне кажется, не лишен совершенно здравого смысла,

кто пожелал того, что ни в коем случае нельзя считать бессмысленным.


"Глава I"

Разделение всего человеческого знания на историю, поэзию и философию в

соответствии с тремя интеллектуальными способностями: памятью, воображением,

рассудком; это же разделение относится и к теологии

Наиболее правильным разделением человеческого знания является то,

которое исходит из трех способностей разумной души, сосредоточивающей в себе

знание. История соответствует памяти, поэзия -- воображению, философия --

рассудку. Под поэзией мы понимаем здесь своего рода вымышленную историю, или

вымыслы, ибо стихотворная форма является в сущности элементом стиля и

относится тем самым к искусству речи, о чем мы будем говорить в другом

месте. История, собственно говоря, имеет дело с индивидуумами, которые

рассматриваются в определенных условиях места и времени. Ибо, хотя

естественная история на первый взгляд занимается видами, это происходит лишь

благодаря существующему во многих отношениях сходству между всеми

предметами, входящими в один вид, так что если известен один, то известны и

все. Если же где-нибудь встречаются предметы, являющиеся единственными в

своем роде, например солнце и луна, или значительно отклоняющиеся от вида,

например чудовища (монстры), то мы имеем такое же право рассказывать о них в

естественной истории, с каким мы повествуем в гражданской истории о

выдающихся личностях. Все это имеет отношение к памяти.

Поэзия -- в том смысле, как было сказано выше -- тоже говорит об

единичных предметах, но созданных с помощью воображения, похожих на те,

которые являются предметами подлинной истории; однако при этом довольно

часто возможны преувеличение и произвольное изображение того, что никогда бы

не могло произойти в действительности. Точно так же обстоит дело и в

живописи. Ибо все это дело воображения.

Философия имеет дело не с индивидуумами и не с чувственными

впечатлениями от предметов, но с абстрактными понятиями, выведенными из них,

соединением и разделением которых на основе законов природы и фактов самой

действительности занимается эта наука. Это полностью относится к области

рассудка.

Что это именно так, можно легко убедиться, обращаясь к источникам

мыслительного процесса. Ощущение, служащее как бы воротами интеллекта,

возникает от воздействия только единичного. Образы или впечатления от

единичных предметов, воспринятые органами чувств, закрепляются в памяти, при

этом первоначально они запечатлеваются в ней как бы нетронутыми, в том самом

виде, в каком они явились чувственному восприятию. И только потом

человеческая душа перерабатывает и пережевывает их, а затем либо

пересматривает, либо воспроизводит их в своеобразной игре, либо, соединяя и

разделяя их, приводит в порядок. Таким образом, совершенно ясно, что

история, поэзия и философия вытекают из этих трех источников -- памяти,

воображения и рассудка -- и что не может быть ни каких-либо иных, ни

большего числа форм деления науки. Дело в том, что историю и опытное знание

(experientia) мы рассматриваем как единое понятие, точно так же как

философию и науку.

Мы считаем, что и теология не нуждается в каком-то ином типе деления.

Конечно, существует различие между информацией, получаемой через откровение,

и информацией, идущей от чувственных восприятий, как по самому существу, так

и по способу ее передачи, но дух человеческий един и его способности и части

одни и те же. Это похоже на то, как разные жидкости разными путями вливаются

в один и тот же сосуд. Поэтому и теология складывается из священной истории,

из притч (парабол), являющихся своего рода религиозной поэзией, и из

поучений и догматов -- некоей вечной философии. Что же касается той части

теологии, которая остается и после такого деления (я имею в виду

пророчества), то это по существу род истории, ибо божественная история имеет

то преимущество перед человеческой, что сообщение о каких-то событиях в

равной мере может как следовать за ними, так и предшествовать им.

"Глава II"

Разделение истории на естественную и гражданскую, включая в последнюю

историю церковную и историю научную. Разделение естественной истории на

историю явлений обычных, явлений исключительных и искусств

История делится на естественную и гражданскую. В естественной истории

рассматриваются явления и факты природы, в гражданской -- деятельность

людей. Божественное начало, вне всякого сомнения, проявляется и в той, и в

другой, но главным образом это относится к гражданской истории; более того,

оно образует свой собственный вид истории, который мы обычно называем

священной, или церковной, историей. В спою очередь роль наук и искусств

представляется нам столь значительной, что мы считаем необходимым выделить

их в особый вид истории, которая, подобно церковной истории, должна, по

нашему мнению, входить в состав истории гражданской. Разделение естественной

истории на три вида мы будем проводить, исходя из состояния и условий самой

природы, которая выступает перед нами в трех видах и развивается как бы по

трем направлениям. Ведь природа или является свободной и развивается своим

обычным, естественным путем, как это имеет место по отношению к небесным

явлениям, животным, растениям и вообще ко всем природным явлениям, или же

под влиянием искажений и косности непокорной материи, под действием мощных

препятствий утрачивает свое естественное состояние (как в случае чудовищ),

или же, наконец, уступает труду и искусству человека, подчиняется его воле и

как бы рождается вновь, как это происходит во всех созданиях рук

человеческих. Поэтому мы и будем делить естественную историю на историю

обычных явлений (generationes), историю исключительных явлений

(praeter-generationes) и историю искусств, которую мы обычно называем также

механической и экспериментальной историей. Первая из этих дисциплин

исследует природу в ее естественном, свободном проявлении, вторая --

отклонения от естественного состояния, третья -- взаимоотношения природы и

человека. Мы с особенным удовольствием рассматриваем историю искусств как

вид естественной истории, потому что глубоко укоренилось ошибочное мнение,

считающее искусство и природу, естественное и искусственное чем-то

совершенно различным, а это убеждение приводит к тому, что исследователи

считают свою задачу полностью выполненной, если они изложили историю

животных, растений и минералов, даже не упомянув об экспериментах в области

механических искусств '^. Результатом этого ошибочного противопоставления

явилась пагубная идея, согласно которой искусство лишь некий придаток

природы, годный только на то, чтобы довести до конца дело, начатое самой

природой, или исправить какие-то возникающие недостатки, или устранить те

или иные препятствия, мешающие ее свободному развитию, но совершенно

неспособный глубоко изменить ее, преобразовать или потрясти до основания.

Такое убеждение заставляет человека слишком поспешно отчаиваться в своих

способностях. В действительности же люди должны проникнуться глубоким

убеждением в том, что искусственное отличается от естественного не формой

или сущностью, а только действующей причиной: ведь вся власть человека над

природой ограничивается властью над движением, т. е. способностью соединять

и разъединять природные тела. Поэтому если имеется возможность сближения или

удаления природных тел, то, соединяя, как говорят, активное с пассивным,

человек может все, если же такой возможности нет, он ничего не может. И если

вещи располагаются в определенном для данного результата порядке, то не

имеет никакого значения, произойдет ли это с участием человека или без его

участия. Иногда золото плавят на огне, иногда же его находят в чистом виде в

золотоносном песке, и здесь его создает сама природа. Точно так же радуга

образуется в небе благодаря прохождению света через влагу облаков, но она же

может возникнуть и здесь, на земле, при прохождении света через рассеянные

водяные пары. Таким образом, всем управляет природа, ей же подчиняются

указанные выше три направления: развитие самой природы, отклонения от ее

естественного развития и искусство (ars), т. е. человек в его отношении к

природе. Поэтому есть все основания включить в естественную историю все эти

три направления, что в значительной мере сделал еще Гай Плиний,

единственный, кто рассматривал естественную историю так, как этого требовало

ее истинное значение; но, включив в нее все эти направления, он излагал их

совсем не так, как следовало, более того, совершенно неправильно.

Из этих трех областей первая более или менее разработана, остальные две

исследованы столь слабо и неудовлетворительно, что их следует отнести к

разряду требующих разработки (desiderata). Ведь не существует ни одного

достаточно аргументированного и полного описания таких явлений природы,

которые бы отклонялись от обычного хода ее развития, будь то какие-то

исключительные создания определенных стран и местностей, или необычные по

времени явления, или же, как говорит Плиний, игра случая (casuum ingenia),

или проявления каких-то неизвестных свойств, или явления, уникальные

(monadica) в своем роде. Я, пожалуй, не стану отрицать, что можно найти

слишком много книг, наполненных всякими баснословными сообщениями,

фантастическими тайнами, беззастенчивым обманом и написанных лишь для

развлечения и удовлетворения пустого любопытства, но серьезной и строгой

систематизации всех чудесных явлений природы, тщательно проверенной и

подробно изложенной, у нас нет, а тем более нет должных попыток отбросить и,

так сказать, публично подвергнуть остракизму получившие распространение

всевозможные лживые измышления и басни. Ведь, судя по тому, как обстоят

сейчас дела, если ложные и фантастические представления относительно явлений

природы закрепятся и -- потому ли, что так велико уважение к древности,

потому .ли, что не хочется вновь исследовать эти явления, потому ли, что

подобные вещи представляются замечательными украшениями речи благодаря тем

сравнениям и аналогиям, которые из них можно извлечь, -- получат

распространение, то потом их уже никогда не искоренить и не исправить.

Целью сочинения такого типа (а этот тип сочинений освещен примером

самого Аристотеля) менее всего будет удовлетворение пустого любопытства, к

чему стремятся чудотворцы и фокусники. Наоборот, такое произведение поставит

перед собой прежде всего две важные и серьезные задачи: первая из них --

исправить ошибочность некоторых аксиом, которые в большинстве своем

основываются на избитых и широко известных примерах; вторая -- найти более

удобный и легкий переход от чудес природы к чудесам искусства. Самое важное

в этом деле -- зорко следить за природой, когда она внезапно отклоняется от

естественного хода своего развития, чтобы в результате таких наблюдений

можно было в любой момент восстановить по своей воле упомянутый ход развития

и заставить природу подчиниться. И я не собираюсь советовать полностью

исключить из этой истории чудесных явлений все суеверные рассказы о

колдовстве, ворожбе, чарах, сновидениях, предсказаниях и тому подобном, если

совершенно точно известно, что соответствующее событие действительно

произошло. Ведь еще неизвестно, в каких случаях и до какой степени то, что

приписывается суеверию, может быть объяснено естественными причинами. И

поэтому мы хотя и считаем, что занятия такого рода деятельностью,

безусловно, заслуживают осуждения, однако уверены, что в результате

внимательного наблюдения и тщательного изучения этих вещей получим отнюдь не

бесполезные знания о них, и не только для того, чтобы должным образом

разобраться в преступлениях людей, обвиняемых в подобного рода деятельности,

но и для того, чтобы глубже проникнуть в тайны самой природы. Следовательно,

нужно без колебания вступать и проникать во все такого рода тайники и

пещеры, если только перед нами стоит одна цель -- исследование истины. Вы,

Ваше Величество, подтвердили правильность этого собственным примером, ибо

обоими прекраснейшими и ясновидящими глазами, глазом религии и глазом

естественной философии, столь мудро и прозорливо проникли в кромешный мрак и

доказали, что нет никого более похожего на солнце, которое, освещая даже

клоаки, остается незапятнанным ^. Однако я хотел бы напомнить о том, что эти

рассказы вместе со всеми суевериями следует излагать отдельно и не смешивать

с рассказом о подлинных и ясных явлениях природы. Что же касается

религиозных рассказов о знамениях и чудесах, то они либо не во всем истинны,

либо вообще не имеют никакого отношения к явлениям природы, а потому не

должны рассматриваться в естественной истории.

Остановимся теперь на истории покоренной и преобразованной природы,

которую мы называем обычно историей искусств. Здесь мне, правда, известны

некоторые работы о земледелии и даже о многих механических искусствах, но

что в этой области самое плохое -- это то, что постоянно остаются без

внимания и игнорируются наиболее известные и распространенные опыты в тех

или иных практических дисциплинах, хотя они дают для познания природы

столько же, если не больше, чем вещи менее распространенные. Ведь считается,

что наука будет чуть ли не осквернена и унижена, если ученые обратятся к

наблюдениям и исследованиям вопросов, относящихся к механике, если только

это не какие-то тайны искусства или же вещи, слывущие весьма редкими и

утонченными. Над этой пустой и высокомерной заносчивостью с полным

основанием смеялся Платон, выведя хвастливого софиста Гиппия, беседующего с

Сократом, честным и глубоким исследователем истины. Когда разговор зашел о

красоте, Сократ в соответствии со своим непринужденным и свободным методом

рассуждения воспользовался примером сначала прекрасной девушки, затем

прекрасной лошади, наконец, прекрасной и великолепно выполненной глиняной

вазы. Возмущенный этим последним примером, Гиппий сказал: "Я бы, конечно, с

негодованием отказался спорить с любым, кто приводит столь низкие и грязные

примеры, если бы меня не удерживали правила вежливости". На что Сократ с

иронией заметил: "Ну конечно, как же ты можешь вынести их, если ты одет в

такое великолепное платье и прекрасные сандалии" '^. Во всяком случае можно,

пожалуй, утверждать наверняка, что великие примеры дают нам не самое лучшее

и не самое надежное знание. Именно об этом не без остроумия говорится в

известном рассказе о философе, который, созерцая звезды на небе, упал в

воду; ведь если бы он посмотрел под ноги, то смог бы увидеть звезды в воде,

но, глядя на небо, он не мог увидеть воды в звездах ^. Точно так же часто

случается, что вещи мелкие и незначительные дают нам больше для познания

великих вещей, чем великие -- для познания малых. Поэтому очень хорошо

заметил Аристотель: "Природа любой вещи лучше всего обнаруживается в ее

мельчайших частях" ". Поэтому природу государства он ищет прежде всего в

семье и в простейших формах социальных связей (мужа и жены, родителей и

детей, господина и раба), которые встречаются в любой хижине. Совершенно

аналогично природу этого великого государства (т. е. Вселенной) и управление

им следует искать как в любом первичном соединении, так и в мельчайших

частях вещей. Пример этого мы видим в том, что известная тайна природы

(считавшаяся величайший) -- способность железа под влиянием магнита

направляться к полюсам -- раскрылась не в больших железных брусках, а всего

лишь в иголках.

Для меня же, если только мое мнение имеет какой-то вес, совершенно

ясно, что история искусств имеет для естественной философии в высшей степени

важное и основополагающее значение. Я имею в виду такую естественную

философию, которая не стремится погрузиться в туман утонченных и возвышенных

спекуляций, но действенно помогает людям в преодолении трудностей и невзгод

их жизни. И она принесет не только непосредственную пользу в данный момент,

соединяя наблюдения разных наук и используя наблюдения одной науки в

интересах других и тем самым получая новые результаты, что неизбежно

происходит тогда, когда наблюдения и выводы различных наук становятся

предметом размышления и исследования одного человека, но и зажжет такой

яркий факел, освещающий путь к дальнейшему исследованию причин сущего и

открытию научных истин, какой еще никогда и нигде не загорался. Ведь подобно

тому как характер какого-нибудь человека познается лучше всего лишь тогда,

когда он приходит в раздражение, и Протей принимает обычно различные обличья

лишь тогда, когда его крепко свяжут, так и природа, если ее раздражить и

потревожить с помощью искусства, раскрывается яснее, чем когда ее

предоставляют самой себе.

Прежде чем покончить с этой частью естественной истории, которую мы

называем механической и экспериментальной историей, необходимо добавить

следующее: нужно включить в изложение этой истории не только собственно

механические, но и практическую часть свободных наук, а также и

многообразные формы практической деятельности, чтобы ничто не было пропущено

из того, что служит развитию человеческого разума. Таково первое разделение

естественной истории.

Глава III

Второе разделение естественной истории в зависимости от ее применения и

цели -- на повествовательную и индуктивную. Важнейшая цель естественной

истории состоит в том, чтобы служить философии и давать материал для ее

формирования; это и является предметом индуктивной истории. Разделение

истории природных явлений на историю небесных явлений, историю метеоров,

историю земного шара и моря, историю масс, или больших собраний, и историю

видов, или меньших собраний

Естественная история по своему объекту делится, как мы уже сказали, на

три вида, по практическому же применению -- на два. Ибо она используется

либо для познания самих вещей, являющихся предметом истории, либо -- как

первоначальный материал для философии. И этот первый вид истории, который

либо доставляет удовольствие занимательностью изложения, либо приносит

пользу своими экспериментами и который получил распространение именно

благодаря такого рода удовольствию и пользе, должен быть признан значительно

менее важным по сравнению с тем, который служит основой и материалом

истинной и подлинной индукции и является первой кормилицей философии.

Поэтому мы установим еще одно деление естественной истории -- на историю

повествовательную и индуктивную. А эту последнюю отнесем к тем областям

науки, которые требуют разработки. И пусть ни величие авторитета древних, ни

огромные фолианты современных ученых не мешают никому острым умом проникать

в неизведанное. Мы достаточно хорошо знаем, что естественная история весьма

обширна по своему объему, занимательна благодаря разнообразию своего

материала и нередко является результатом большого и тщательного труда. Но

если исключить из нее небылицы, свидетельства древних, ссылки на авторов,

пустые споры, наконец, словесные украшения и прикрасы -- все то, что годится

скорее для застольных бесед и ночных пирушек ученых, чем для формирования

философии, то она потеряет почти все свое значение. Конечно же, в таком виде

она весьма далека от той истории, о которой мы мечтаем. Ведь прежде всего

остаются неразработанными те две части естественной истории, о которых мы

только что говорили, т. е. история исключительных явлений природы и история

искусств, которым мы придаем очень большое значение. Далее, в остающейся

третьей части нашего основного деления, т. е. в истории естественных

явлений, достаточно удовлетворительно разработана лишь одна из пяти частей,

со составляющих. Дело в том, что история естественных явлений складывается

из пяти взаимосвязанных частей. Первая из них -- это история небесных

явлений, которая охватывает только сами эти явления, как таковые, и

совершенно не связана с теорией. Вторая часть -- это история метеоров

(включая кометы) и того, что называют атмосферой, однако пока невозможно

найти сколько-нибудь серьезное и ценное исследование природы комет, огненных

метеоров, ветров, дождей, бурь и т. п. Третья часть -- это история земли и

моря (насколько они являются едиными частями Вселенной), гор, рек, приливов

и отливов, песков, лесов, островов, наконец, самих очертаний континентов и

их протяженности; но во всех этих явлениях важно прежде всего наблюдать и

исследовать их природу, а не ограничиваться их простым описанием. Четвертая

часть посвящена истории общих масс материи (massae materiae communes),

которые мы называем большими собраниями (collegia maiora) и которые обычно

именуют элементами: ведь не существует описаний огня, воздуха, воды, земли,

их природы, характера движения, действия, влияния на окружающее, которые бы

могли составить их подлинную историю. Пятая и последняя часть посвящена

истории особенных собраний материи (collectiones materiae exquisitae),

которые мы называем меньшими собраниями (collegia minora) и которые обычно

именуют видами (species). Только в этой последней части проявилась

достаточно полно деятельность ученых, однако результатом ее было скорее

изобилие ненужных сведений (например, всевозможные описания внешнего вида

животных или растений), а не обогащение науки основательными и тщательными

наблюдениями, которые одни только и должны составлять содержание

естественной истории. Короче говоря, вся естественная история, которой мы

располагаем в настоящее время, как по состоянию исследовательской работы,

так и по тому материалу, который в ней имеется, ни в коей мере не

соответствует той цели, которую мы перед ней поставили, -- служить основой

для развития философии. Поэтому мы заявляем, что индуктивная история еще

ждет своей разработки. Итак, об естественной истории сказано достаточно.

"Глава IV"

Разделение гражданской истории на историю церковную, научную и

собственно гражданскую. Необходимость создания научной истории. Принцип ее

построения

Мы считаем, что гражданская история с полным основанием делится на три

вида: во-первых, священную, или церковную, историю, затем собственно

гражданскую историю и, наконец, историю наук и искусств. Мы начнем наше

изложение с того вида, который мы назвали последним, ибо два остальных уже

существуют, а этот, как мне кажется, еще предстоит создать. Это -- история

науки. Действительно, если бы история мира оказалась лишенной этой области,

то она была бы весьма похожа на статую ослепленного Полифема, так как

отсутствовало бы именно то, что как нельзя более выражает гений и талант

личности. Хотя мы считаем, что эта дисциплина еще только должна быть

создана, нам тем не менее прекрасно известно, что в отдельных науках,

например в юриспруденции, математике, риторике, философии, даются краткие

упоминания об их истории или сухое перечисление различных школ, учений, имен

ученых или же поверхностное изложение хода развития этих наук; встречаются

даже отдельные трактаты -- впрочем, весьма скудные и бесполезные -- о

создателях этих наук. Однако я с полным правом заявляю, что подлинной

всеобщей истории науки до сих пор еще не создано. Поэтому мы скажем здесь о

ее предмете, способе создания и практическом назначении.

По предмету она не выходит за рамки всего того, что основывается на

памяти, и связана с тем, какие науки и искусства, в какие эпохи, в каких

странах мира преимущественно развивались. Здесь нужно сказать о состоянии

науки в древности, о ее развитии, распространении по разным частям света

(ведь знания путешествуют так же, как и сами народы); далее следует сказать

о тех или иных ошибках, периодах забвения и возрождения. В то же время

необходимо показать в каждом виде искусства и науки повод для их

возникновения и источники их происхождения, традиции преподавания и

изучения, методы исследования и формы применения. Важно также назвать

отдельные школы и наиболее известные споры, возникавшие среди ученых,

рассказать о том, какую клевету приходилось терпеть ученым и какой славой и

почестями они бывали увенчаны. Должны быть названы основные авторы, наиболее

значительные книги, школы, традиции, университеты, общества, колледжи,

ордены, наконец, все, что имеет отношение к состоянию и развитию науки.

Прежде всего мы хотим, чтобы было восполнено то, что составляет достоинство

и как бы душу гражданской истории, а именно, чтобы одновременно с

перечислением событий говорилось и о причинах, их породивших, т. е. чтобы

было сказано о природе стран и народов, об их больших или меньших

способностях и дарованиях к тем или иным наукам, о тех или иных исторических

обстоятельствах, способствовавших или мешавших развитию науки, о ревности и

вмешательстве религий, о законах, направленных против науки, и о законах,

благоприятствовавших ее успехам, наконец, о замечательных качествах и

деятельности отдельных лиц, способствовавших развитию науки и просвещения и

т. п. Мы хотим предупредить, что весь этот материал следует излагать не так,

как это делают критики, тратя время на восхваление и порицание, а строго

исторически, излагая преимущественно сами факты и как можно осторожнее

прибегая к собственным оценкам.

Относительно же способа построения такого рода истории прежде всего

следует помнить следующее: фактический материал для нее следует искать не

только у историков и комментаторов; прежде всего следует привлечь к изучению

важнейшие книги, написанные за все время существования науки, начиная с

глубокой древности, изучая их последовательно по отдельным векам и даже по

более коротким периодам времени, чтобы из общего знакомства с ними

(прочитать их все было бы невозможно, ибо число их бесконечно) и наблюдений

над их содержанием, стилем и методом изложения перед нами возник, словно по

волшебству, сам дух науки того времени.

Что касается практического применения, то история науки создается не

для того, чтобы восславить науки и устроить торжественную процессию из

множества знаменитых ученых, и не потому, что, охваченные пылкой любовью к

наукам, мы стремимся узнать, исследовать и сохранить все, что так или иначе

касается их состояния вплоть до мельчайших деталей. Наша цель значительно

важнее и серьезнее. Она, коротко говоря, сводится к убеждению в том, что с

помощью такого изложения, какое мы описали, можно значительно увеличить

мудрость и мастерство ученых в самой научной деятельности и в организации ее

и, кроме того, оттенить движения и изменения, недостатки и достоинства в

истории мысли в такой же мере, как и в гражданской истории, а это в свою

очередь даст возможность найти наилучший путь руководства ими. Ведь, по

нашему мнению, труды блаженного Августина и блаженного Амвросия не могут

принести такой пользы для образования епископа или теолога, какую может

принести тщательное изучение церковной истории. Мы не сомневаемся, что

аналогичный результат даст ученым история наук. Ведь всякое объяснение,

которое не основывается на примерах и исторической памяти, неизбежно

оказывается во власти случайности и произвола. Это все, что мы хотели

сказать об истории наук.

"Глава V"

О значении гражданской истории и о трудностях, связанных с ее созданием

^

Далее следует собственно гражданская история, значение и авторитет



которой превосходят значение и авторитет остальных человеческих творений.

Ведь ей доверены деяния предков, смена событий, основания гражданской

мудрости, наконец, слава и доброе имя людей. Но огромное значение этой науки

влечет за собой и не меньшие трудности. Ведь во всяком случае требуется

огромный труд и мудрость для того, чтобы при создании истории мысленно

погрузиться в прошлое, проникнуться его духом, тщательно исследовать смену

эпох, характеры исторических личностей, изменения замыслов, пути свершения

деяний, подлинный смысл поступков, тайны правления, а затем свободно и

правдиво рассказать об этом, как бы поставив это перед глазами читателя и

осветив лучами яркого повествования. Это тем более трудно, что все события

древности известны нам плохо, а занятия историей недавнего прошлого

сопряжены с немалой опасностью. Поэтому-то большинство сочинений по

гражданской истории так неудачно. Очень многие исследователи излагают

события как-то очень бледно и бездарно, и их сочинения недостойны этой

науки; другие поспешно и беспорядочно соединяют вместе отдельные сообщения и

незначительные заметки современников; третьи бегло перечисляют лишь основные

события; четвертые, наоборот, роются во всяких мелочах, не имеющих никакого

значения для понимания сущности событий; некоторые, слишком уж переоценивая

силу своего таланта, бесстрашно фантазируют и придумывают многие события;

другие же оставляют на всем изложении отпечаток не столько своего таланта,

сколько своих чувств, и, думая об интересах своей партии, оказываются не

слишком достоверными свидетелями событий; кое-кто всюду вводит излюбленные

политические доктрины и, пытаясь найти повод для того, чтобы похвастаться,

слишком легко прерывает повествование различными отступлениями; другие, не

зная никакой меры, без разбору нагромождают в своих сочинениях множество

всякого рода речей и обращений. Итак, совершенно очевидно, что среди всех

сочинений, созданных людьми, ничто не встречается реже, чем истинная,

совершенная во всех отношениях история. Впрочем, в настоящий момент мы лишь

даем классификацию наук, чтобы указать на то, что было упущено, а не оценку

и критику ошибочности выводов. Поэтому приступим теперь к установлению

различных типов разделения гражданской истории на специальные области. Ведь

будет меньше возможностей смешения ее видов, если вместо

одного-единственного, настойчиво проводимого будут установлены различные

типы разделения.

"Глава VI"

Первое разделение гражданской истории

Воспользовавшись аналогией с тремя родами картин или статуй,

гражданскую историю можно разделить на три раздела. Картины и статуи могут

быть незаконченными -- им кисть или резец художника еще не придали

окончательного вида, могут быть законченными и совершенными и, наконец,

испорченными и обезображенными временем. Пользуясь этой аналогией, мы

разделим гражданскую историю (являющуюся своего рода образом событий и

времен) на три вида, соответствующие указанным трем видам картин. Эти виды

мы назовем мемориями (memoriae), адекватной историей (historia justa) и

древностями (antiquitates). Мемории -- это незавершенная история (historia

inchoata), или как бы первоначальные и необработанные наброски истории.

Древности же -- это "деформированная история", иначе обломки истории,

случайно уцелевшие от кораблекрушения в бурях времен.

Мемории, т. е, подготовительные материалы для истории, делятся на два

рода, первый из которых мы будем называть комментариями, второй -- перечнями

(registra). Комментарии излагают голые факты в их хронологической

последовательности, не касаясь причин и поводов событий и действий, не

упоминая того, что им предшествовало, и того, что их сопровождало, не

приводя речей, не рассказывая о планах и замыслах исторических деятелей и

обо всем остальном, сопровождавшем сами события. Такова сущность и природа

этого жанра, хотя Цезарь по какой-то своей великодушной скромности и назвал

комментариями самое выдающееся историческое сочинение из всех ныне

существующих. Перечни бывают двоякого рода: они либо содержат перечень

событий и лиц, расположенных в хронологическом порядке, и называются фастами

или хронологиями ^, либо представляют собой сборники официальных документов,

какими являются указы государей, постановления сенатов, документы судебных

процессов, официальные речи, дипломатические послания и т. и., не

сопровождаемые при этом последовательным изложением и толкованием.

Древности имеют дело со своего рода останками истории, похожими, как мы

уже сказали, на обломки корабля, потерпевшего крушение. Когда воспоминания о

событиях уже исчезли и сами они почти полностью поглощены пучиной забвения,

трудолюбивые и проницательные люди, несмотря на это, с какой-то удивительной

настойчивостью и скрупулезной тщательностью пытаются вырвать из волн времени

и сохранить хотя бы некоторые сведения, анализируя генеалогии, календари,

надписи, памятники, монеты, собственные имена и особенности языка,

этимологии слов, пословицы, предания, архивы и всякого рода орудия (как

общественные, так и частные), фрагменты исторических сочинений, различные

места в книгах, совсем не исторических. Эта работа, конечно, требует

огромного труда, однако она и приятна людям, и вызывает к себе известное

уважение, и, поскольку мы отвергаем мифы о происхождении народов,

безусловно, может заменить такого рода фантастические представления. Однако

она не имеет достаточного веса, потому что, будучи объектом исследования

незначительного числа людей, неизбежно оказывается в зависимости от

произвола этой немногочисленной группы.

Я не считаю необходимым отмечать какие-то недостатки во всех этих видах

незавершенной истории, так как они являются чем-то вроде несовершенной связи

(imperfecte mista) и такого рода недостатки вытекают из самой их природы.

Что же касается всевозможных аббревиариев (epitomae) ^, этих настоящих

короедов и гусениц истории, то их (по нашему миопию) следует гнать от себя

как можно дальше (и в этом с нами согласны очень многие весьма разумные

люди), ибо эти черви изъели и источили множество великолепнейших

исторических трудов, превратив их в конце концов в бесполезную труху.

"Глава VII"

Разделение адекватной истории на хроники, жизнеописания и

повествования. Содержание этих трех частей

В зависимости от характера своего объекта адекватная история делится на

три вида. Ведь история может рассказывать либо о каком-то более или менее

продолжительном периоде времени, либо о той или иной выдающейся личности,

представляющей интерес для потомков, либо о каком-то исключительном событии

или подвиге. В первом случае -- перед нами хроники или летописи, во втором

случае -- жизнеописания и, наконец, в третьем -- повествования (relationes).

Среди этих трех жанров наибольшей известностью и популярностью пользуются

хроники; жизнеописания лучше других способны обогатить людей полезными

примерами; повествования же отличаются своей правдивостью и искренностью.

Хроники излагают лишь значительные события общественной жизни, дают лишь

внешнее представление о личности исторических деятелей, показывая их, так

сказать, со стороны, обращенной к публике, и оставляя без внимания и обходя

молчанием все менее значительное как в самих событиях, так и в людях. А так

как только божеству доступно искусство "великое связывать с малым", то

весьма части оказывается, что такого рода история, стремясь к изложению

только великих событий и фактов, изображает лишь эффектную и помпезную их

сторону, не выявляя истинные их причины и внутреннюю связь между собой. И

даже если эта история и рассказывает при этом о самих замыслах и планах

событий, она все-таки, увлекаясь все тем же величием изображенного,

приписывает человеческим поступкам гораздо больше важности и мудрости, чем

они имеют в действительности, так что иная сатира может оказаться более

истинной картиной человеческой жизни, чем некоторые из подобного рода

исторических сочинений. Наоборот, жизнеописания, если только они написаны

добросовестно и умно (мы не говорим здесь о панегириках и тому подобных

пустопорожних восхвалениях), дают значительно более правдивую и истинную

картину действительности, поскольку они посвящены описанию жизни отдельных

людей, и здесь автору неизбежно приходится сопоставлять и перечислять

поступки и события важные и несерьезные, великие и незначительные,

рассказывать о фактах личной жизни и о государственной деятельности этого

человека; и все это, конечно, гораздо легче и с большим успехом может

послужить в качестве примера и образца для читателя. Сочинения же,

посвященные тем или иным отдельным историческим событиям (как, например,

"Пелопоннесская война" Фукидида, "Поход Кира" Ксенофонта, "Заговор Катилины"

Саллюстия и т. п.), вполне естественно отличаются во всех отношениях гораздо

большей искренностью, безупречностью и правдивостью повествования по

сравнению с историей, рассказывающей о целых периодах развития, поскольку

авторы такого рода сочинений могут выбрать себе материал достаточно

обозримый и удобный, дающий возможность как точного и надежного его

изучения, так и исчерпывающего изложения. История же целой эпохи (особенно

если она значительно удалена от времени жизни самого исследователя) весьма

часто страдает от недостатка материала и неизбежно содержит известные

пробелы, которые обычно писатели совершенно произвольно восполняют своей

фантазией и догадками. Вместе с тем то, что было сказано нами об искренности

отдельных исторических повествований, не следует понимать буквально. Во

всяком случае нужно признать (поскольку вообще все человеческое не является

во всех отношениях совершенным и почти всегда те или иные преимущества

сопровождаются какими-то потерями), что такого рода сочинения, особенно если

они написаны в то самое время, о котором они повествуют, с полным основанием

считаются наименее надежными источниками, ибо они нередко запечатлевают на

себе симпатии и антипатии самого автора. Но с другой стороны, существует

средство и против этого порока: дело в том, что подобные повествования почти

всегда создаются сторонниками не одной какой-либо партии, но пишутся,

выражая при этом партийные пристрастия и стремления авторов, деятелями и той

и другой партии и, таким образом, открывают и укрепляют дорогу для истины,

находящейся где-то посредине между двумя крайностями. Когда же улягутся

страсти и стихнет борьба, эти сочинения могут дать добросовестному и

проницательному историку не самый худший материал для создания более

совершенной истории.

Если говорить о том, что мне представляется желательным в этих трех

родах истории и что не вызывает сомнений, -- до сих пор все еще не

существует очень многих историй отдельных государств и это неизбежно наносит

немалый ущерб королевствам и республикам, вместо того чтобы увеличивать их

славу и достоинство (разумеется, мы имеем в виду такого рода сочинения,

которые могли бы представлять какую-то действительную ценность, или по

крайней мере более или менее сносные). Перечислять их было бы слишком долго.

Впрочем, оставляя заботу об истории других народов им самим (чтобы не

показаться слишком заинтересованным в чужих делах), я не могу не посетовать

перед Вашим Величеством на то, как плохо и несерьезно написана существующая

в настоящее время история Англии в целом, и также на то, сколь необъективен

и пристрастен новейший блистающий эрудицией автор истории Шотландии ^. Я

считаю, что для Вашего Величества будет весьма почетным, а для потомства --

весьма приятным, если, подобно тому как этот остров Великобритании будет

существовать отныне как единая монархия, так и вся его история от древних

веков будет изложена в едином сочинении, так же как Священное писание

излагает историю десяти колен царства Израильского и двух колен царства

Иудейского. Если же Вам кажется, что трудности, встающие перед такого рода

историей, -- а они действительно весьма велики -- могут помешать точному и

достойному изложению событий, то я Вам укажу на пример памятного периода

истории Англии, хотя и значительно более краткого, чем вся ее история, а

именно периода от союза Алой и Белой Розы до объединения королевства Англии

и Шотландии ^. Этот период, по крайней мере по моему мнению, значительно

богаче разнообразными событиями (которые обычно редки), чем можно встретить

где бы то ни было в другом, равном по времени периоде истории любой из

наследственных монархий. Этот период начинается с принятия короны, добытой

отчасти с помощью оружия, отчасти же -- законным путем, ибо путь к ней был

проложен мечом, брак же упрочил добытую власть ^. А затем последовали

времена, соответствующие такому началу, более всего похожие на волны моря

после сильного шторма -- они еще огромны и мощны, но страшная буря уже

улеглась, и мудрость кормчего, единственного выдающегося по своему уму среди

предшествующих королей, помогла одолеть их. Ему наследовал король,

деятельность которого оказывала значительное влияние на дела всей Европы,

давая перевес тем силам, которые он поддерживал, хотя сам он действовал,

руководствуясь скорее своими настроениями, чем мудрыми планами ^. Именно в

период его царствования берет свое начало та великая церковная реформа,

подобную которой весьма редко случается видеть. Далее царствовал

несовершеннолетний король, а затем последовала попытка установления тирании,

хотя и весьма непродолжительная, которую можно сравнить с однодневной

лихорадкой ^, Затем наступило правление женщины, вышедшей замуж за

чужеземного короля, а потом -- снова царствование женщины, на этот раз

одинокой и безбрачной ^. И наконец, все это завершает счастливое и славное

событие -- объединение нашего отделенного от всего остального мира острова

Британия. Тем самым то древнее пророчество, данное Энею, которое указывало

на ожидающий его покой: "... ищите древнюю матерь" ^, исполнилось

применительно к славным народам Англии и Шотландии, уже объединившимся под

именем Британии, своей древней праматери, и это объединение служит залогом и

символом того, что положен предел и наступил исход скитаний и странствий.

Мне представляется вероятным, что подобно тому, как тяжелые глыбы,

приведенные в движение, прежде чем остановиться в неподвижности, некоторое

время дрожат и колеблются, божественное провидение пожелало, чтобы эта

монархия, прежде чем укрепиться и упрочиться под властью Вашего Величества и

Ваших потомков (а я надеюсь, что под властью Вашего потомства она упрочится

на вечные времена), испытала все эти многочисленные изменения и превратности

судьбы, послужившие ей как бы предвестниками ее будущей прочности.

Думая о жизнеописаниях, я невольно испытываю удивление, видя, что наше

время совсем не знает того, что составляет его принадлежность: ведь так мало

существует жизнеописаний людей, прославившихся в наш век. Хотя королей и

других правителей, пользующихся неограниченной властью, очень мало, да и

руководителей в свободной республике (ведь столько республик стало теперь

монархиями) тоже немного, однако и под властью королей не было недостатка в

выдающихся людях, заслуживших нечто большее, чем беглое и смутное упоминание

о себе или пустое и бесплодное восхваление. В связи с этим мне вспоминается

довольно изящный образ, созданный одним из новейших поэтов, которым он

обогатил древнее сказание ^. Он говорит, что к концу нити Парок прикреплена

какая-то круглая пластинка (или медальон), на которой написано имя умершего.

Время поджидает удара ножа Атропы, и, как только нить обрывается, оно

выхватывает пластинку и, унеся ее, некоторое время спустя выбрасывает в

Лету, Над рекой носится множество птиц, которые подхватывают эти пластинки и

носят их повсюду некоторое время в своих клювах, а потом, забыв о них,

роняют в реку. Но среди этих птиц есть несколько лебедей: если они

схватывают какую-то пластинку с именем, то сейчас же относят ее в некий

храм, посвященный Бессмертию. В наше же время эти лебеди почти совсем

исчезли. Хотя большинство людей, дела и заботы которых еще более смертны,

чем их тело, пренебрегают памятью о своем имени, видя в ней не более чем дым

и ветер:


„.и всех тех, чья душа не нуждается в славе великой ",

поскольку философия их и их строгость произрастают из следующего

принципа: "Мы только тогда презрели похвалы, когда перестали совершать

достойное похвалы", однако это не опровергает нашего мнения, ибо, как

говорит Соломон, "да восславится память о человеке справедливом, имя же

нечестивых сгниет" ^: первая вечно цветет, второе тотчас же приходит в

забвение или, разлагаясь, издает отвратительное зловоние. И поэтому в тех же

обычных выражениях и формулах речи, которые вполне правильно применяются по

отношению к умершим ("счастливой памяти", "блаженной памяти", "доброй

памяти"), мы узнаем, как мне кажется, то, что сказал Цицерон (заимствуя это

в свою очередь у Демосфена): "Добрая слава -- это единственная собственность

умерших" ^. И я не могу не отметить, что это богатство в наше время, как

правило, остается заброшенным и никем не используется.

Что же касается повествований, то здесь весьма желательно, чтобы им

было уделено гораздо больше внимания. Ведь едва ли случается какое-нибудь

более или менее значительное событие, которое бы не нашло для себя

прекрасного пера, способного заметить и описать его. А поскольку тех, кто

мог бы достойно написать адекватную историю, очень мало (это достаточно ясно

уже в силу немногочисленности даже посредственных историков), постольку,

если удастся запечатлеть отдельные события в достаточно сносных сочинениях

еще в тот самый период времени, когда они происходят, можно будет надеяться,

что появятся когда-нибудь те, кто сможет с помощью материала этих

повествований написать адекватную историю. Ведь эти повествования могли бы

послужить как бы питомником, из которого, когда это будет необходимо, можно

будет насадить огромный и великолепный сад.

"Глава VIII"

Разделение истории времен на всеобщую и частную историю; достоинства и

недостатки каждой из них

История времен может быть или всеобщей, или частной. Последняя

охватывает события какого-нибудь одного государства, республики или народа,

первая излагает всемирную историю. Никогда не было недостатка в людях,

похвалявшихся тем, что они написали историю всего мира чуть ли не с самого

его возникновения, выдавая при этом за историю беспорядочную мешанину из

событий и обрывков сокращенных повествований. Другие убеждены, что они могут

охватить в форме адекватной истории все замечательные события своего

времени, происшедшие во всех странах мира: попытка, бесспорно великая и

сулящая немалую пользу. Ведь все события в нашем мире не настолько разделены

по странам и государствам, чтобы между ними не существовали многочисленные

связи, поэтому во всяком случае интересно рассматривать судьбы какого-то

века или поколения как бы собранными и изображенными на одной картине. Кроме

того, большое число сочинений, заслуживающих внимания (например, упомянутые

выше повествования), которые в противном случае могли бы погибнуть или не

издаваться долгое время, используются в такого рода общей истории либо

полностью, либо на худой конец в основных своих частях и таким образом

фиксируются и сохраняются для потомства. Однако если рассмотреть этот вопрос

глубже, то легко заметить, что законы подлинной истории настолько строги,

что они лишь с большим трудом применимы к столь обширному материалу, так что

в результате великое значение истории скорее уменьшается, чем увеличивается,

с разрастанием ее объема. Ведь тот, кто стремится охватить как можно больше

самых разнообразных фактов и событий, мало-помалу перестает заботиться о

точности получаемых сведений и, растратив все свое внимание на множество

приводимых частностей, в конце концов начинает хвататься за всевозможные

слухи и легенды и пишет историю, основываясь на такого рода малодостоверных

сообщениях и тому подобном гнилом материале. Мало того, чтобы его

произведение не разрослось до бесконечности, он неизбежно будет вынужден

сознательно опускать очень многое, заслуживающее упоминания, и в конце

концов довольно часто скатываться до уровня сочинителя аббревиариев.

Существует и другая весьма значительная опасность, диаметрально

противоположная тем задачам, которые ставит перед собой всеобщая история:

ведь если всеобщая история способствует сохранению некоторых сведений,

которые иначе, возможно, погибли бы, то она же, с другой стороны, и весьма

часто губит другие, весьма интересные сообщения, которые в противном случае

могли бы сохраниться, а здесь вынуждены пасть жертвой столь любезных людям

сокращений.

"Глава IX"

Другой вид деления истории времен -- на летописи и повседневную хронику

Историю времен можно отце с полным основанием разделить на летописи

(annales) и дневники (повседневную хронику), и, хотя это деление

основывается лишь на разных периодах времени, оно тем не менее имеет

отношение и к отбору материала. Ведь Корнелий Тацит, упомянув о великолепии

каких-то сооружений, тут же совершенно правильно замечает: "Согласно с

достоинством римского народа установлено, что выдающиеся события заносятся в

летописи, а подобные тем, о которых я только что упомянул, -- в повседневную

хронику" ^, относя к содержанию "летописей" лишь дела государственной

важности, а все остальные события и незначительные происшествия считая

достоянием лишь повседневной хроники, или дневников (diaria). Во всяком

случае мне представляется вполне целесообразным с помощью своего рода

геральдики установить среди сочинений такую же иерархию, какая существует и

среди людей. Ведь ничто не наносит большего ущерба гражданским делам, чем

смешение сословий и степеней, и точно так же ничто больше не подрывает

авторитета серьезной истории, как стремление смешать политические проблемы с

вещами гораздо менее значительными и серьезными вроде описаний всякого рода

торжественных процессий, празднеств, зрелищ и т. и. И конечно же, в высшей

степени желательно, чтобы такого рода разделение материала и жанра сочинений

стало обычным и само собой разумеющимся делом. В наше время дневники ведутся

только во время морских путешествий и военных походов. У древних же

считалось знаком почтения к царям заносить в дневники все, что происходило в

их дворцах. Мы знаем, что именно так было при персидском царе Агасуере,

который, страдая однажды ночью бессонницей, потребовал, чтобы ему принесли

дневники, и таким образом обнаружил заговор евнухов. Л в дневниках

Александра Великого содержались настолько мелкие факты, что туда внесено

даже то, что он, например, заснул как-то за столом. Однако это не значит,

что если летописи охватывают только серьезные и важные события, то дневники

содержат одни лишь пустяки: в действительности они включают в равной мере

все -- и важное, и неважное.

"Глава Х"

Следующее разделение гражданской истории -- на чистую и смешанную

Наконец, мы можем разделить гражданскую историю на чистую и смешанную.

Особенно часто в сочинение исторического характера включается материал,

заимствованный как из других гражданских наук, так и в значительной мере из

наук естественных. Некоторые писатели создали особый жанр, в котором автор

не излагает события в хронологической последовательности, но выбирает их по

своему усмотрению, размышляя о них, и, воспользовавшись этим поводом,

обращается к рассуждениям на актуальные политические темы ^. Этот род

историко-политических трактатов мы, разумеется, всячески приветствуем, но

только в том случае, если автор такой работы заранее скажет, что он пишет

именно такого рода сочинение. Но если кто-то, сознательно ставя перед собой

цель создать адекватную историю, в то же время то и дело отвлекается в

сторону, старается рассуждать на политические темы и прерывает таким образом

нить повествования, то он тем самым делает сочинение совершенно непригодным

и весьма тягостным для читателя. Конечно, любая более или менее серьезная

историческая тема, если можно так выразиться, чревата политическими уроками

и назиданиями, но все же сам писатель не должен уподобляться повивальной

бабке. Точно так же к смешанному виду истории относится и космографическая

история, имеющая весьма многочисленные точки соприкосновения с другими

дисциплинами: ведь из естественной истории она заимствует описание самих

стран, характера их местности, географического положения и природных

ресурсов; из гражданской истории -- описание городов, государств, нравов; из

математики -- описание климата и движения небесных светил над землей. Этот

род истории или, точнее, науки составляет, как мне кажется, особую славу

именно нашего века. Ведь именно в нашу эпоху земной шар каким-то

удивительным образом сделался открытым и доступным для изучения. Правда,

древние знали о поясах земли и антиподах:

В час же, как дышат на нас, запыхавшись, кони Востока,

Там зажигает, багрян, вечерний свой пламенник Веспер "^.

Правда, все это было скорее результатом логических рассуждений, чем

путешествий и непосредственных наблюдений. Но чтобы какой-то маленький

кораблик соперничал с самим небом и обошел весь земной шар даже по еще более

сложному и извилистому пути, чем тот, по которому всегда движутся небесные

светила, -- это достижение нашего века, так что наше время с полным правом

могло бы взять своим девизом не только знаменитое plus ultra [и дальше],

тогда как древние провозглашали non ultra [не дальше]^, но, кроме того,

imitabile fulmen [имитируемая молния] там, где древние говорили non

imitabile fulmen [неподражаемая молния):

Неподражаемый пламень небес и тучи, безумец!

Медью и стуком хотел заменить рогоногих он коней

-- и, что еще более удивительно, imitabile caelum (имитируемое небо),

что стало возможным благодаря морским путешествиям, в результате которых мы

все чаще получаем возможность объезжать и обходить весь земной шар, подобно

тому как это делают небесные светила.

И эти счастливые успехи в морском деле, в изучении и познании земного

шара вселяют в нас большую надежду на дальнейшие успехи и развитие знаний,

тем более что и то и другое, как видно по божественному предначертанию,

происходит в одну и ту же эпоху. Ведь именно так предсказывает пророк

Даниил, говоря о новейших временах: "Очень многие будут путешествовать, и

увеличится знание" ^, как бы относя тем самым к одному и тому же веку

путешествия, исследования Вселенной и всестороннее развитие знаний. Мы

знаем, что в значительной степени это пророчество уже исполнилось, ибо наше

время по развитию знания вовсе не уступает, а в ряде случаев и значительно

превосходит те два знаменитых начальных периода или переворота в развитии

наук, • которые выпали на долю греков и римлян.

"Глава XI"

Разделение церковной истории на историю церкви, историю пророчеств и

историю возмездий

Церковная история в целом подразделяется на те же самые виды, что и

гражданская история. Существуют церковные хроники, существуют жития отцов

церкви, существуют повествования о синодах и других событиях, имеющих

отношение к церкви. Однако в собственном смысле слова церковная история

делится на историю церкви (сохраняющую свое родовое название), историю

пророчеств и историю возмездия или Провидения. Первая из них излагает эпоху

воинствующей церкви и изменение положения церкви в различные периоды ее

развития: бросают ли ее волны, подобно ковчегу во время потопа, странствует

ли она, подобно ковчегу в пустыне, или покоится, подобно ковчегу в храме, т.

е. говорит о положении церкви в периоды преследования, распространения и

мира. Я не вижу в этой области чего-либо недостающего, скорее здесь можно

говорить о значительных излишествах, чем о недостатке сведений. И мне бы

хотелось только, чтобы всему этому колоссальному объему содержания

соответствовали искусство и искренность повествования.

Вторая часть, т. е. история пророчеств, состоит из двух взаимосвязанных

частей: описания самих пророчеств и их исполнения. В связи с этим композиция

такого рода сочинения должна предусматривать сопоставление отдельных

пророчеств Писания с теми событиями, которые подтверждают их истинность, и

такое параллельное изложение должно быть проведено по всем векам, что

послужит укреплению веры и в то же время поможет создать своего рода науку

истолкования тех пророчеств, которые до сих пор еще не исполнились. Однако

здесь необходимо иметь в виду ту широту, которая вообще органически присуща

божественным предсказаниям, ибо они могут исполняться либо в течение

некоторого времени, либо в какой-то один определенный момент, поскольку они

отражают природу своего творца, "для которого один день, как тысяча лет, и

тысяча лет, как один день" ^: и, хотя полное и окончательное свершение

пророчеств падает обыкновенно на какую-то определенную эпоху или даже на

какой-то определенный момент, здесь существуют известные градации и

постепенное приближение к свершению пророчеств, происходящее в течение ряда

эпох истории. Создание такого произведения я считаю необходимым. Но это

требует величайшей мудрости, ясности взгляда и уважения к предмету, иначе

вообще лучше не браться за эту тему.

Третья часть, а именно история возмездия, уже была предметом сочинений

некоторых благочестивых людей, проникнутых, однако, определенной партийной

пристрастностью. Задача же этой науки сводится к познанию той божественной

гармонии, которая время от времени осуществляется между явной и тайной волей

Бога. Ведь хотя замыслы и пути господни столь сокровенны, что они совершенно

недоступны плотской природе человека, хотя они очень часто скрыты даже от

глаз тех, кто всеми силами настойчиво стремится разгадать их, однако иногда

божественная мудрость в целях укрепления верующих и посрамления тех, кто

живет в этом мире, забыв о Боге, все же дает возможность обнаружить себя и

является перед людьми как бы начертанной большими буквами для того, чтобы,

по словам пророка, "любой мог даже второпях прочесть это" ^, а это значит,

что люди, живущие только чувственными удовольствиями и радостями и в

торопливой погоне за ними забывающие божественные заветы, а также никогда не

задумывающиеся над ними, несмотря на всю суету своей порочной жизни,

оказываются вынужденными признать их истинность. Такое впечатление

производят хотя бы и поздно, хотя бы и неожиданно наступившее возмездие, или

спасение, пришедшее вдруг в тот момент, когда уже исчезла всякая надежда на

него, или божественный промысел, обнаруживший себя наконец в сложных

сплетениях и удивительных лабиринтах событий и т. п. Все это имеет большое

значение не только для утешения верующих, но также и для того, чтобы

пробудить сознание и совесть в дурных людях.

"Глава XII"

О приложениях к истории, рассматривающих слова людей подобно тому, как

история рассматривает дела их. Разделение их на речи, письма и афоризмы

Однако следует сохранять память не только о деяниях человечества, но и

о словах его. Конечно, речи, письма и т. п. иногда включаются в исторические

сочинения, поскольку они способствуют серьезному и доходчивому изложению

событий. Но главным хранилищем человеческих слов служат сборники речей,

писем, афоризмов. Речи мудрых людей, произнесенные по поводу важных и

трудных дел и обстоятельств, имеют большое значение как для познания самих

событий, так и для развития красноречия. Но еще большую помощь в

формировании гражданской мудрости оказывают письма великих людей, написанные

по поводу различных важных событий. Поистине, среди всех видов словесного

творчества нет ничего более значительного и полезного, чем такого рода

письма. В них гораздо больше природного смысла, чем в официальных речах,

гораздо больше зрелой мудрости, чем в обычных беседах. Если же они

систематически пишутся и охватывают, таким образом, определенный период

времени (таковы, например, письма послов, губернаторов и других

государственных чиновников, адресованные царям, сенату или другим

вышестоящим лицам, или, наоборот, письма правителей к своим чиновникам), то

они, вне всякого сомнения, оказываются драгоценнейшим материалом для

истории. Но и афоризмы служат отнюдь не только для развлечения или украшения

речи, они, безусловно, важны и полезны в деловой жизни и в гражданской

практике. Ведь они, по словам одного знаменитого человека, своего рода

"словесные топоры или кинжалы", которые своим острием разрубают запутанные

узлы дел и событий и проникают в их глубину. Ведь все в мире повторяется, и

то, что когда-то было полезным, может снова понадобиться и вновь оказаться

таким же полезным независимо от того, представят ли люди эти изречения как

создание своего века или будут специально подчеркивать их древность. По

крайней мере нельзя сомневаться в пользе для развития общественной жизни

того, чему сам Цезарь оказал честь своими трудами. Если бы только

сохранилась книга его изречений! "° Ведь все то, что в настоящее время

существует в этом роде, представляется нам весьма случайным и неоднородным

по своему значению.

Вот и все, что следовало сказать об истории, т. е. той части науки,

которая отвечает одной из "клеток", или "келий", интеллекта, а именно

памяти.

"Глава XIII"



О втором важнейшем разделе знаний -- о поэзии. Разделение поэзии на

эпическую, драматическую и параболическую. Три примера параболической поэзии

Ну а теперь перейдем к поэзии. Поэзия -- это род учености, в

значительной мере ограниченный в отношении средств словесного выражения, но

зато весьма свободный и ничем не связанный в отношении своего содержания.

Поэтому, как мы уже сказали с самого начала, она относится к воображению,

которое обладает способностью воссоздавать и придумывать любые самые

невероятные сочетания вещей иди отделять друг от друга предметы в

действительности неотделимые. Но, как мы заметили выше, понятие поэзии может

восприниматься в двух смыслах: с точки зрения словесного выражения либо с

точки зрения ее содержания. В первом случае она представляет собой

определенный род речи: ведь стихотворение, стих -- это понятие

стилистическое, определенная форма выражения, не имеющая отношения к самому

предмету, ибо в равной степени можно в стихотворной форме излагать подлинные

события и в прозаической -- события вымышленные ^. Во втором смысле мы с

самого начала назвали поэзию одним из основных видов знаний и поставили ее в

один ряд с историей, ибо она представляет собой не что иное, как

произвольное подражание истории. Таким образом, стремясь в нашем разделении

выяснить и показать истинный характер каждой отрасли знания и не следуя (во

многих случаях) обычным установившимся принципам разделения, мы исключаем из

рассмотрения в настоящий момент сатиры, элегии, эпиграммы, оды и тому

подобное и переносим разговор о них в разделы философии и ораторского

искусства. Под именем же поэзии мы рассматриваем здесь только историю,

произвольно воссозданную фантазией писателя. Если не говорить о тех

принципах деления, которые у поэзии оказываются общими с историей (ведь

существуют вымышленные хроники, вымышленные жизнеописания, даже вымышленные

повествования), наиболее правильным и соответствующим сущности предмета

является деление поэзии на эпическую, драматическую и параболическую.

Эпическая поэзия во всех отношениях подражает истории, так что ее можно было

бы порой принять за последнюю, если бы только она не прибегала весьма часто

к слишком уж большим преувеличениям.

Драматическая поэзия -- это как бы наглядная история; она изображает

события так, как будто они происходят непосредственно перед нашими глазами,

история же показывает их как уже совершившиеся. Параболическая же поэзия --

это история, выражающая абстрактные понятия посредством чувственных образов.

Эпическая поэзия (назовем ее героической, имея при этом в виду ее

содержание, а не стихотворную форму) возникает, по-видимому, из самых

благородных оснований и отвечает прежде всего требованиям самой человеческой

природы. Ведь так как чувственный мир по своему значению ниже, чем разумная

душа (anima rationalis), то поэзия, очевидно, в изобилии дает человеческой

природе именно то, чего не может ей дать история, и так или иначе

удовлетворяет человеческий ум хотя бы тенями вещей за отсутствием вещей

действительных. В самом деле, если внимательнее рассмотреть все это, то мы

найдем в поэзии бесспорное доказательство того, что человеческая душа

стремится к величию более великолепному, к порядку более совершенному, к

разнообразию более прекрасному, чем те, которые можно обнаружить в самой

природе за все время существования рода человеческого. Поэтому, так как

деяния и события, составляющие предмет реальной истории, не обладают таким

величием, которое было бы способно удовлетворить человеческую душу,

возникает поэзия, творящая события более героические. Так как истинная

история излагает ход событий, совсем не заботясь о том, чтобы он

демонстрировал торжество добродетели и наказание порока, то поэзия

исправляет его, приводя действия к такому финалу, в котором бы торжествовал

закон возмездия, воздавая каждому по заслугам. Наконец, истинная история,

рассказывая о многих весьма похожих друг на друга событиях, в конце концов

неизбежно становится скучной и неинтересной, поэзия же привлекает к себе

внимание рассказом о событиях неожиданных, разнообразных, о внезапных

переменах, превратностях судьбы и т. д. Таким образом, поэзия не только

доставляет художественное наслаждение, но и способствует возвышению духа и

улучшению нравов. Поэтому вполне заслуженно в ней можно увидеть даже нечто

божественное, ибо она возвышает дух и увлекает его к небесам, стремится

согласовать образы вещей со стремлениями души, а не подчинить душу

действительности (то что делают разум и история). Благодаря всем этим

привлекательным свойствам и очарованию, покоряющему человеческую душу,

усиленному еще и музыкой, придающей особую сладостность ее воздействию,

поэзия легко достигла того, что даже в самые грубые эпохи, даже у варваров,

там, где другие искусства и науки были совершенно уничтожены, она

пользовалась почетом и уважением.

Драматическая же поэзия, для которой театр -- это весь мир, может

приносить исключительную пользу при условии правильного понимания своих

целей. Ибо театр может быть и великой школой истины, и опасной школой

пороков. Что касается пороков, то театр насаждает их в изобилии, наука же

истины в наше время совершенно забыта ^. Между тем, хотя в современных

государствах театральные представления считаются пустым развлечением (если

только они не приближаются слишком уж сильно к сатире и не становятся

опасными в своих критических выпадах), древние настойчиво стремились к тому,

чтобы театр стал школой воспитания гражданской доблести. А великим мудрецам

и выдающимся философам театр представлялся своего рода инструментом,

заставляющим звучать струны человеческой души. И вот что еще удивительно

верно (и в то же время остается тайной природы) : человеческая душа

оказывается значительно более открытой и доступной для аффектов и

впечатлений в тот момент, когда люди собираются вместе, чем тогда, когда они

находятся наедине с собой.

Параболическая поэзия занимает выдающееся место среди остальных видов

поэзии и представляется людям чем-то священным и величественным, тем более

что сама религия широко пользуется ее средствами и с ее помощью осуществляет

связь между божественным и человеческим. Однако и она имеет свои недостатки

благодаря тому легкомыслию и несерьезности, с которыми люди относятся к

аллегориям. Она является, так сказать, "палкой о двух концах" и может быть

использована в прямо противоположных целях. Она может затемнять смысл, но

может и раскрывать его. В первом случае она -- хитроумное орудие обмана, во

втором -- определенное средство обучения. И это средство обучения, которое

помогает раскрыть смысл явлений, в древности использовалось особенно широко.

Поскольку открытия и выводы человеческого разума (даже те, которые в наше

время общеизвестны и очевидны) были в то время новыми и непривычными, то

люди с трудом воспринимали тонкость этих рассуждений и приходилось прибегать

к образным сравнениям и примерам, более доступным для понимания, чем

абстрактные умозаключения. Поэтому мы встречаем у древних на каждом шагу

множество всякого рода мифов, притч, загадок и сравнений. Отсюда числа

Пифагора, загадки Сфинкса, басни Эзопа и т. п. Да и почти все афоризмы

древних мудрецов раскрывают их мысли, пользуясь сравнениями, И у римлян,

народа в те времена еще совершенно необразованного, Менений Агриппа " с

помощью притчи добился прекращения восстания плебеев. Наконец, подобно тому

как иероглифическое письмо древнее буквенного, так и притчи появляются

раньше отвлеченных логических доказательств. Даже в наше время притча

обладает, как и раньше, исключительной силой воздействия, ибо ни одно

логическое доказательство не может быть столь наглядным и очевидным, ни один

пример не может быть более удачным.

Вторая функция параболической поэзии, по существу противоположная

первой, состоит в том, чтобы (как мы уже сказали) скрывать истинный смысл

особенно тех вещей, достоинство которых требует, чтобы они были скрыты от

взоров непосвященных каким-то покровом; и именно поэтому таинства религии,

секреты политики, глубины философии облекаются в одежды басен и аллегорий.

Сомневаются, заключают ли в себе древние поэтические мифы некий тайный

смысл? Во всяком случае сам я могу заявить, что склонен видеть в очень

многих мифах древних поэтов глубокий скрытый смысл. И нас не заставит

презрительно относиться к ним то, что эти мифы считаются теперь интересными

лишь для маленьких детей да школяров грамматического класса и им не придают

серьезного значения. Наоборот, отлично известно, что сочинения, содержащие

эти мифы, являются, если не говорить о Священном писании, древнейшими из

всех, которые создало человечество, а сами мифы еще намного древнее и этих

произведений (ибо известно, что они не были созданы самими этими писателями,

а восприняты ими из древней традиции) и поэтому мифы эти похожи на какое-то

нежное дуновение, проникшее в греческие свирели из песен более древних

народов. И так как все попытки истолкования этих мифов, предпринимавшиеся до

сих пор, принадлежат людям некомпетентным, весьма поверхностно образованным

и не могут никоим образом удовлетворить нас, то следует думать, что

философская интерпретация древних мифов и притч как наука еще должна быть

создана. Мы приведем здесь один или два примера такого толкования. Может

быть, это и не так уж и важно само по себе, но хотелось бы сохранить

принятый нами принцип изложения, состоящий в том, чтобы, если что-то

представляется неясным относительно тех научных трудов, которые мы считаем

необходимым создать, всегда давать советы и приводить примеры того, как

следует выполнить это. А иначе, пожалуй, кто-нибудь подумает, что у нас нет

ничего, кроме самого поверхностного представления о предмете, и что мы,

подобно авгурам ^, умеем только в уме своем оценивать пределы, но не знаем

путей, ведущих туда. Этот раздел поэзии, как никакой другой, нуждается в

дальнейшем исследовании, дабы поэзия, как растение, выросшее само собою на

богатой почве и никем не посеянное, поднялась над другими искусствами и

науками и широко распростерлась над ними. Однако приведем всего лишь три

примера: первый --- из области естественных наук, второй -- из области

политики и последний -- из области этики.

Первый пример философской интерпретации древних мифов

в естественной философии

О ВСЕЛЕННОЙ ПО МИФУ О ПАНЕ

Древние не имели единого мнения о происхождении Пана. Одни считали его

сыном Меркурия, другие представляли себе его происхождение совершенно иначе.

Говорили, что Пенелопа сожительствовала со всеми своими женихами и плодом

этого беспорядочного сожительства явился Пан. Не следует оставлять без

внимания и третью версию его происхождения: некоторые считали Пана сыном

Юпитера и Гюбрис (т. е. богини дерзости). Каковы бы ни были, однако, версии

его происхождения, его сестрами всегда считались Парки, жившие в подземной

пещере. Сам же Пан жил всегда под открытым небом. С древних времен Пана

изображают так: на голове у него острые, прямые рога, высоко поднимающиеся к

небу, все тело его густо покрыто шерстью и курчавыми волосами, длинная

борода. Облик его наполовину человеческий в верхней части тела и

полузвериный -- в нижней, козлиные ноги. В руках у него -- знаки его власти:

в левой -- свирель, сделанная из семи тростниковых трубочек, в правой --

посох, изогнутый сверху. Одет он в шкуру леопарда. Что касается его функций,

то он считался богом охотников, пастухов и вообще сельских жителей, а также

владыкой гор. Кроме того, подобно Меркурию, он был вестником богов. Он

считался также предводителем нимф, которые все время вели вокруг него

хороводы и плясали; спутниками его были сатиры и силены. Помимо всего

прочего он обладал способностью внушать страх, особенно пустой и суеверный,

который назывался паническим. Деяния его немногочисленны. Главное место

среди них занимает состязание, на которое он вызвал Купидона и был побежден

им ^. Известно также, что он поймал в сети и усмирил гиганта Тифона. А кроме

того, рассказывают, что, когда Церера в горе и негодовании из-за похищения

Прозерпины скрылась от богов и людей и все боги всячески старались ее

разыскать, отправившись в поисках ее во все концы земли, только Пану по

какой-то счастливой случайности удалось во время охоты встретить ее. Он

осмелился также вступить в музыкальное состязание с Аполлоном и даже

оказался победителем по решению судьи состязания Мидаса (за это решение

Мидас получил ослиные уши, хотя ему и удавалось их прятать). У Пана почти не

было любовных связей. Древние называют лишь две или три, что может

показаться весьма удивительным, тем более что буквально все древние боги

были весьма любвеобильны. Рассказывают только, что он любил нимфу Эхо,

которая даже считалась его женой. Кроме нее он был влюблен еще в другую

нимфу -- Сирингу: эта любовь была местью разгневанного Купидона, которого

тот осмелился вызвать на состязание. Говорят также, что однажды он увлек в

глубокую чащу леса Луну. У него не было никакого потомства, что в равной

степени удивительно. так как боги, особенно мужчины, были очень плодовиты.

Правда, некоторые считают его дочерью бойкую служанку Ямбу. которая всегда

развлекала гостей веселыми историями; говорят, что она была дочерью Пана от

его жены Эхо. Таков в общих чертах миф о Пане.

Пан (как показывает уже само имя) ^ олицетворяет и представляет собой

Вселенную, т. е. всю совокупность вещей. О его происхождении существует (да

и, естественно, может существовать) два мнения: или он происходит от

Меркурия, т. е. божественного слова (что утверждает, не подвергая это ни

малейшему сомнению, и Священное писание, да и те философы, которые больше

других, как полагают, прониклись божественной мудростью), или же он

происходит из беспорядочного смешения семян (confusae semina) вещей. Ведь

некоторые из философов считают, что семена вещей бесконечно разнообразны по

своей субстанции; отсюда возникла теория "гомеомерий", которую создал или,

может быть, лишь развил Анаксагор. Некоторые высказывали более

проницательное и разумное мнение о том, что для создания всего разнообразия

вещей вполне достаточно первооснов, обладающих одной и той же субстанцией,

но разнообразных по форме, хотя формы эти вполне определенны. Все же

остальное, по их мнению, зависит от их положения и соединения друг с другом.

На этой основе возникает учение об атомах, которое развивал Демокрит, хотя

создателем его был Левкипп. Другие же хотя и выдвигали какое-то одно начало

сущего (Фалес -- воду, Анаксимен -- воздух, Гераклит -- огонь), однако же

считали, что это начало, будучи актуально единым, потенциально является

разнообразным и делимым, скрывающим в себе семена всех вещей. Те же, кто

(подобно Платону и Аристотелю) утверждал, что материя вообще лишена каких бы

то ни было свойств, аморфна и безразлична к формам, значительно ближе

подходили к смыслу мифа. Они рассматривали материю как публичную женщину, а

формы -- как ее клиентов ". Таким образом, все мнения о первоосновах вещей

сводятся к этим двум основным положениям: либо мир происходит от Меркурия,

либо от Пенелопы со всеми ее женихами. Третья версия происхождения Пана

наводит на мысль о том, что греки, по-видимому, слышали что-то, то ли от

египтян, то ли каким-либо иным путем, о еврейских религиозных

представлениях. Эту версию можно отнести не к первоначальному состоянию

мифа, когда он лишь создавался, а к тому времени, когда уже произошло

грехопадение Адама и мир стал доступен смерти и порче. Это состояние было и

остается порождением Бога и греха (или дерзости). Ведь грех Адама был

результатом дерзости, так как он "захотел стать подобным Богу". Таким

образом, все эти три версии происхождения Пана могут оказаться по-своему

правильными, если правильно учитывать и обстоятельства, и время их создания.

Ведь этот Пан (каким мы его теперь видим и понимаем) происходит от

божественного слова, и вместе с тем в его создании принимает участие и

бесформенная материя (которая, впрочем, сама является созданием Бога), и

грех, принесший с собой порчу.

Судьбы вещей поистине являются сестрами их природы. Ведь понятие судьбы

охватывает и происхождение вещей, и их существование, и их гибель, равно как

и упадок и возвышение, страдание и счастье, наконец, вообще любое состояние

индивидуума, которое, однако, за исключением каких-то выдающихся

индивидуумов (будь то человек, или город, или народ), вообще не поддается

наблюдению и познанию. Но источником всех этих столь разнообразных состояний

индивидуумов является Пан, т. е. природа вещей, так что по отношению к

индивидуумам природные связи и нить Парок представляют собой по существу

одно и то же. Кроме того, Пан, по представлению древних, живет всегда под

открытым небом, Парки же -- в огромной подземной пещере, откуда они

внезапно, как вихрь, налетают на людей: этот образ говорит о том, что

природа и внешняя сторона Вселенной открыты и доступны для взора, судьбы же

индивидуумов скрыты и неожиданны. И если даже брать понятие судьбы в более

широком смысле, применяя его решительно к любому факту, а не только к более

или менее замечательному, то и в этом смысле оно великолепно совпадает с

понятием мироздания, ибо в природе нет ничего столь незначительного, что не

имело бы своей причины, и, с другой стороны, нет ничего столь великого, что

в свою очередь не зависело бы от чего-то другого. Итак, сама мастерская

природы в споем лоне и в своих недрах производит все явления, большие и

малые, в свое время и по определенному закону. Поэтому нет ничего

удивительного в том, что Парки изображаются законными сестрами Пана. Ведь

Фортуна -- дочь черня и привлекает лишь несерьезных философов. Конечно же,

Эпикур произносит но только безбожные, но даже, как мне кажется, и

совершенно безумные речи, когда говорит, что "лучше верить мифу о богах, чем

быть рабом судьбы" *", как будто во Вселенной, подобно острову в море, может

существовать хоть что-нибудь, что было бы свободно от естественной

взаимосвязи вещей. Но дело в том, что Эпикур (как явствует из его

собственных слов), приспосабливая свою естественную философию к нуждам своей

этики и подчиняя ее им, не желал допустить ни одного теоретического

положения, которое могло бы подействовать угнетающе и болезненно на душу,

нарушить и поколебать знаменитую эвтимию ("благодушие"), понятие,

заимствованное им у Демокрита. Поэтому, заботясь скорее о радостном

состоянии духа, чем об истине, он полностью освободился от тяготеющего над

людьми ига, отбросив прочь как неизбежность судьбы, так и страх перед

богами. Однако об отношении Парок и Пана сказано вполне достаточно.

Мир (Пан) изображается с рогами -- внизу, в основании, широкими и

кверху заостренными. Но и вся природа образует собой своего рода заостренную

пирамиду. Действительно, индивидуумы, образующие основание природы,

бесчисленны; они образуют многочисленные виды; в свою очередь виды

объединяются в роды; эти последние, поднимаясь к более общим категориям,

постепенно все теснее стягиваются, пока наконец природа не соединяется как

бы в одной точке; это и обозначается пирамидальной формой рогов Пана. Нет

совершенно ничего удивительного и в том, что его рога достигают даже до

неба: ведь самое возвышенное в природе, т. е. общие идеи, в какой-то мере

соприкасается с божественным. Поэтому и говорили, что знаменитая, воспетая

Гомером цепь естественных причин прикреплена к подножию престола Юпитера,

поэтому же все, кто занимался метафизикой и изучал вечное и неизменное в

природе, отвлекаясь в какой-то мере от преходящих вещей, приходили

одновременно с этим к занятиям естественной теологией: до такой степени

близок и естествен переход от вершины пирамиды природы к вещам божественным.

Трудно найти более тонкий и верный образ, чем изображение тела природы,

покрытого волосами, -- ведь это же лучи, которые исходят от различных вещей.

Действительно, лучи -- это своего рода волосы или "шерстяной покров"

природы, ибо все в природе в большей или меньшей степени испускает лучи.

Особенно ясным это становится в зрительной способности, точно так же как и

во всяком проявлении магнетизма и вообще во всяком действии на расстоянии.

Ведь обо всем, что способно действовать на расстоянии, поистине можно

сказать, что оно испускает лучи. Но особенно длинны волосы в бороде Пана,

так как лучи, исходящие от небесных тел, и прежде всего от солнца, действуют

на особенно большом расстоянии и проникают повсюду, совершенно меняя,

переделывая и наполняя жизнью все не только на поверхности земли, но даже и

под землей. Этот образ оказывается еще более изысканным, если мы вспомним,

что само солнце кажется нам бородатым, когда его закрывает сверху облако и

снизу из-под облака пробиваются яркие лучи.

В высшей степени правильно и изображение тела природы, обладающего

двоякой формой (biforme), ибо тела высшей сферы отличны от тел низшей.

Действительно, первые благодаря своей красоте, равномерности и устойчивости

движения, а также своему господству над землей и земными вещами с полным

основанием изображаются в облике человека, ибо человеку по природе присуще

стремление к порядку и господству. Вторые же вследствие своей

беспорядочности, неустойчивости движения и подчинения в большинстве случаев

небесным явлениям вполне могут удовольствоваться образом бессловесного

животного. Более того, та же двоякая форма тела может олицетворять и

взаимоотношение видов. Ведь ни один из существующих в природе видов не может

рассматриваться как простой, но всегда предстает как заимствующий что-то у

другого вида и как бы слитый из двух элементов. В самом деле, человек имеет

что-то общее с животным, животное -- с растением, растение -- с

неодушевленным телом, и по существу все обладает двойственной природой и

любая вещь оказывается результатом соединения элементов высшего и низшего

видов. Очень тонкой и остроумной является аллегория, заключенная в образе

козлиных ног и раскрывающая восхождение земных тел к областям атмосферы и

неба, где они существуют как бы в подвешенном состоянии и откуда они скорее

падают, чем спускаются. Ведь коза -- животное горное, она любит взбираться

на крутые скалы и почти повисать над пропастью; нечто подобное происходит

удивительным образом и с вещами, казалось бы принадлежащими к нижней сфере,

что особенно ясно, когда мы наблюдаем облака или метеоры. Поэтому Гильберт,

написавший книгу о магните ^, основанную на тщательнейших и обстоятельных

экспериментальных данных, имел немалые основания высказать предположение о

том, что, возможно, тяжелые тела на большом расстоянии от Земли постепенно

теряют способность падать.

Пан держит в руках два символа -- гармонии и власти. Ибо свирель из

семи тростниковых трубочек достаточно ясно символизирует созвучие и гармонию

вещей или единство согласия и разногласия, возникающее в результате движения

семи планет. Ведь в небе нельзя обнаружить другие неправильные движения или

явные отклонения, за исключением движения семи планет. Эти отклонения и

блуждания в сочетании с устойчивым, постоянным и неизменным по отношению

друг к другу положением звезд способны определять как устойчивость видов,

так и изменчивость индивидуумов. Ну а если на небо существуют все же и

меньшие планеты, которые, однако, нельзя обнаружить невооруженным глазом,

или если на небе происходят какие-то более значительные изменения, как это,

например, можно сказать о движении некоторых комет в надлунном пространстве,

то их, конечно, можно представить в виде или совсем немой свирели, или

издающей только время от времени отдельные звуки: ведь они либо не оказывают

на нас никакого воздействия, либо лишь ненадолго прерывают гармонию

семитрубчатой свирели Пана. Посох же является прекрасной метафорой власти,

ибо пути, указываемые природой, могут быть то прямыми, то окольными. Этот

посох, или прут (virga), изогнут именно в своей верхней части, ибо все, что

совершает в мире божественное провидение, осуществляется не прямо, а

сложными и окольными путями, так что внешний ход событий может порой

показаться противоречащим их подлинному смыслу, как это можно видеть на

примере сказания об Иосифе, проданном в Египет ^, и на других подобных

примерах. Да и все более или менее разумные правители с большим успехом

внушают и указывают народу то, что они считают нужным и полезным для него,

опять-таки не прямо, а исподволь, прибегая к разного рода уловкам и

околичностям. И даже в чисто естественных процессах (хотя, пожалуй, это

может показаться и удивительным) легче обмануть природу, чем грубо подавить

ее, и, таким образом, то, что осуществляется слишком прямо, оказывается

часто неудачным и приносящим вред самому же себе, тогда как обходный и

постепенный путь бывает и удобнее, и эффективнее. Очень удачна и остроумна

аллегория одежды Пана -- накидки, сделанной из шкуры леопарда. Ведь шкура

леопарда пятниста. Но и небо усеяно звездами, моря -- островами, земля

покрыта цветами, да и вообще почти все отдельные вещи обладают неоднородной

поверхностью, которая является своего рода "одеждой" вещи.

Говоря о занятиях Пана, трудно было найти более верную и удачную

аллегорию, чем сделав его богом охотников. Ведь любой акт природы, любое

движение, любое развитие есть не что иное, как охота. Ведь и науки, и

искусства "охотятся" за своими созданиями, человеческие замыслы преследуют

свои цели, да и все вообще создания природы стремятся либо к тому, чтобы

найти пищу, либо к тому, чтобы получить какое-то удовольствие и наслаждение,

потому что каждый идет на охоту или ради добычи, или для собственного

удовольствия, прилагая к этому все свое умение и все силы:

Львица за волком бежит свирепая; волк за козою,

А за китисом бегут цветущим блудливые козы ^.

Но Пан является также и вообще богом всех сельских жителей, ибо именно

они живут по природе в то время, как в городах и дворцах природа почти

уничтожена ростом цивилизации, так что слова поэта любви, сказанные о

римской девушке, можно применить и к природе, имея в виду одинаковый

результат влияния культуры:

Дева себя лишь наименьшая часть ^.

О Пане говорят, что он прежде всего господствует над горами, ибо именно

в горах и на возвышенных местах раскрывается природа, становясь более

доступной и открытой для созерцания и изучения. Пан, как было сказано,

второй после Меркурия вестник богов. Это поистине божественная аллегория,

потому что вслед за словом божьим сам образ Мира является провозвестником

божественного могущества и мудрости. Об этом говорит и божественный поэт:

"Небеса повествуют о славе господа, и твердь небесная указывает на творения

рук его" ^.

Пана услаждают нимфы, т. е. души, ибо души живущих -- это услада мира,

а он с полным основанием считается их повелителем, ибо каждая из них следует

за своей природой, как за вождем: в беспрерывном движении, в бесконечном

разнообразии фигур они танцуют и ведут вечные хороводы вокруг него. Один из

новейших философов очень тонко и удачно свел все способности души к движению

и указал на небрежность и поспешность некоторых из древних философов,

которые, рассматривая только память, воображение и рассудок, опрометчиво

упустили из виду способность мышления, которой принадлежит первое место

среди всех способностей души. Ведь и тот, кто помнит или просто пытается

вспомнить, -- мыслит, и кто воображает -- равно мыслит, и кто рассуждает --

тоже мыслит. Наконец, подчиняясь ли наставлениям чувств или же собственной

воле, осуществляя ли функции интеллекта или же функции аффектов и воли, душа

как бы танцует под музыку мышления, и это и есть та самая пляска нимф, о

которой говорится в мифе. Пана постоянно сопровождают сатиры и силены, т. е.

старость и молодость. Ведь всему на свете присущ и возраст веселья и

резвости, и возраст неторопливости и пьянства, и пристрастия обоих этих

возрастов могут иной раз показаться мудрому человеку даже смешными и

безобразными, подобно какому-нибудь сатиру или силену. Очень глубокий смысл

заложен в образе панического страха. Природа всему живому дала чувство

страха как средство сохранения жизни и существования, помогающее избежать и

отразить надвигающуюся опасность. Однако та же самая природа не умеет

сохранить меру и к спасительному страху примешивает всегда страхи пустые и

неосновательные, так что если заглянуть поглубже, то мы увидим, что все

вокруг охвачено паническим страхом, особенно же люди, и прежде всего толпа,

которая в огромной степени подвержена суеверию (а оно есть не что иное, как

панический страх), особенно в трудные, тяжелые, смутные времена. Правда,

суеверие это не только царит в толпе, но и распространяется иной раз под ее

влиянием на людей более мудрых, так что поистине божественно сказал Эпикур

(если бы только остальные его мысли о богах были в том же духе): "Нечестие

состоит не в том, чтобы отрицать богов толпы, а в том, чтобы приписывать

богам представления толпы" ^.

Что же касается дерзости Пана, вызвавшего на борьбу Купидона, то смысл

этого состоит в следующем: материя обладает известной склонностью,

стремлением к разрушению своей формы и возвращению к первоначальному

состоянию Хаоса, и только более могучая сила согласия (изображаемая Амуром

или Купидоном) сдерживает ее разрушительные порывы и заставляет подчиниться

мировому порядку. Поэтому если Пан терпит поражение в этой борьбе и

удаляется побежденный, то это происходит по счастливой судьбе и людей, и

всей природы или же скорее по безграничной милости божьей. Сюда же можно в

полной мере отнести и рассказ о Тифоне, окутанном сетями. Ведь всюду в

природе время от времени мы можем наблюдать обширные и необыкновенные

вздутия вещей (что и символизирует образ Тифона) -- вздуваются моря,

набухают тучи, вздымается земля и т. п.; однако природа неразрывными сетями

сдерживает и обуздывает такие возмущения и эксцессы, как бы сковывая их

стальной цепью ^.

Говорят также, что именно бог Пан обнаружил Цереру, отправившись на

охоту, остальным же богам это не удалось, хотя они старательно искали и все

делали для того, чтобы найти ее. Этот эпизод заключает в себе удивительный и

глубокий смысл: не следует ждать открытия полезных и необходимых для

практической жизни вещей от философов, погруженных в абстракции, которые

оказываются здесь похожими на старших богов, хотя они всеми силами стремятся

принести пользу; этого следует ждать только от Пана, т. е. от тонкого

эксперимента и всеобъемлющего познания природы, и такие открытия происходят

почти всегда случайно, как будто бы во время охоты. Ведь всеми самыми

полезными открытиями мы обязаны опытному знанию, и эти открытия подобны

некоему дару, доставшемуся людям по счастливой случайности.

Рассказ о музыкальном состязании и его исходе показывает нам, как можно

обуздать и привести в себя человеческий разум, слишком возомнивший о себе и

утративший чувство здравого смысла. Ведь существуют, по-видимому, две

гармонии, или музыки, -- гармония божественной мудрости и гармония

человеческого разума. Для человеческого ума, как и для слуха смертных,

божественное управление миром и тайные предначертания Бога звучат как что-то

грубое и как бы немузыкальное. И хотя это человеческое невежество вполне

заслуженно символизируется ослиными ушами, однако сами эти уши обычно

прячутся и не выставляются напоказ, и поэтому люди не видят этого уродства и

не обращают на него внимания.

Наконец, нет ничего удивительного в том, что Пан никого не любит

(исключение составляет его брак с Эхо). Ведь мир довольствуется самим собой

и всем в себе; ведь тот, кто любит, хочет пользоваться тем, что любит, а

изобилие не оставляет места стремлению. Поэтому мир не может любить никого и

не может стремиться овладеть чем-то (ибо он вполне довлеет самому себе), за

исключением, может быть, любви к речи. Она и олицетворяется нимфой Эхо,

лишенной тела и обладающей только голосом, или же, если быть более точным,

Сирингой, символизирующей речь более отделанную, когда слова и выражения

подчинены стихотворным размерам или ораторским приемам, управляющим ими,

подобно мелодии. Но среди всех видов речи одна только Эхо оказывается вполне

достойной быть супругой мира. Ведь именно та философия является настоящей,

которая самым тщательнейшим и верным образом передает слова самого мира и

сама как бы написана под его диктовку; она есть не что иное, как его подобие

и отражение, она ничего не прибавляет от себя, но только повторяет

произнесенное им.

Рассказ же о том, как Пан увлек однажды Луну в глубину леса,

изображает, как мне кажется, соединение чувства с небесным, т. е.

божественным, началом. Ведь смысл мифа о Эндимионе отличается от смысла мифа

о Пане ^. К спящему Эндимиону Луна пришла сама, по собственной воле, и это

потому, что божественное начало само приходит к уснувшему интеллекту, когда

он свободен от влияния чувств; если же оно появляется лишь по приглашению и

зову чувства, подобно Луне, призванной Паном, то оно может дать лишь тот

свет, о котором говорится у Вергилия:

Точно таким при неверной луне под обманчивым светом

Путь бывает в лесах, когда тенью небо скрывает Юпитер "...

На самодовлеющее и совершенное состояние мира указывает и то, что Пан

не имеет потомства. Ведь мир рождает лишь в отдельных своих частях, ибо как

бы он смог рождать в целом, если за его пределами вообще не существует

ничего. Что же касается женщины Ямбы, которую считают дочерью Эхо, то

упоминание о ней является весьма интересным добавлением к мифу. Она

олицетворяет различные пустопорожние теории о сущности мира, в изобилии

существовавшие во все времена, теории, по существу бесплодные, как бы

незаконнорожденные, иной раз. правда, привлекающие пестрым нарядом

изложения, но чаще весьма тягостные и просто невыносимые.

Второй пример философского истолкования древнего мифа,

применительно к вопросам политики

О ВОЙНЕ ПО МИФУ О ПЕРСЕЕ

Говорят, что Персей, родившийся на Востоке, был послан Палладой

обезглавить Медузу, которая приносила неисчислимые страдания множеству

народов, живших на Западе, на берегах Иберии. Это жестокое и безжалостное

чудовище обладало таким страшным и непереносимо ужасным взглядом, что только

от него одного люди превращались в камень. Медуза была одной из Горгон,

единственной среди них смертной (остальные были бессмертны). И вот Персей,

собираясь совершить столь славный подвиг, получил в подарок от трех богов

три вещи: крылья -- от Меркурия (но эти крылья прикреплялись не к плечам, а

к ногам), шлем -- от Плутона и, наконец, щит и зеркало -- от Паллады. Но,

несмотря на все это, он не отправился прямо на битву с Медузой, а сначала

пошел к Грайям -- сестрам Горгон. Грайи были уже от рождения седыми

старухами. У них на всех был только один глаз и один зуб; когда кому-нибудь

из них нужно было выйти из дому, они брали по очереди этот зуб и глаз, а

вернувшись домой, вынимали их. И вот этот-то глаз и этот зуб Грайи отдали

Персею. И только тогда, считая себя теперь вполне снаряженным для исполнения

предстоящего подвига, он храбро помчался на крыльях к Медузе. Он нашел ее

спящей, но, опасаясь встретиться с ее взглядом, если она вдруг проснется,

он, отвернувшись и глядя в зеркало Паллады, чтобы не ошибиться, нанес удар и

отрубил ей голову. Из крови ее, пролившейся на землю, тотчас же родился

крылатый Пегас. А отрубленную голову Медузы Персей прикрепил к щиту Паллады.

Даже отрубленная голова Медузы сохранила свою страшную силу, так что при

взгляде на нее все цепенели, как пораженные громом.

Миф, по всей вероятности, имеет в виду разумный способ ведения войны.

Прежде всего всякая война должна предприниматься лишь по воле Паллады, а

вовсе не Венеры (как, например, Троянская война) и вообще не по какой-нибудь

незначительной и несерьезной причине; напротив, решения о начале войны

должны основываться на очень серьезных и важных соображениях. Далее миф

предлагает три очень разумных и важных совета относительно выбора характера

войны. Первый сводится к тому, что не следует слишком настойчиво стремиться

к покорению соседних народов, ибо пути расширения власти государства не

похожи на пути увеличения собственного имения. Когда речь идет о частных

владениях, имеет важное значение то, что имение, которое хотят приобрести,

расположено по соседству; в деле же расширения и распространения власти

государства соображения соседства уступают место удобству случая, легкости

ведения войны и ее результатам. Поэтому Персей, хотя он и жил на Востоке, ни

на мгновение не поколебался отправиться в длинное путешествие на крайний

Запад. Знаменательный пример того, о чем мы говорим, дают нам

противоположные методы ведения войны, которых придерживались два царя, отец

и сын, Филипп и Александр ^. Филипп, занятый войнами с соседними

государствами, сумел присоединить к своему царству лишь несколько городов,

да и то с огромными усилиями и опасностью для страны, ибо и во многих других

сражениях, и особенно в битве при Херонее, он был на грани полного

поражения. Александр же, не испугавшись далекого похода в Персию, сумел

покорить бесчисленное множество народов и был скорее утомлен походами, чем

сражениями. То же самое еще яснее можно увидеть в том, как распространялась

власть Римской державы. За то самое время, в течение которого на Западе

римские войска едва проникли дальше Лигурии, на Востоке они подчинили своему

господству земли вплоть до Таврских гор. Да и французский король Карл VIII.

с большим трудом проведший войну с Бретанью (которая завершилась наконец

благодаря супружескому союзу) ^, удивительно легко и удачно совершил свой

знаменитый поход в далекий Неаполь. Войны с отдаленными странами имеют хотя

бы то преимущество, что противник совсем не знаком с военной тактикой и

вооружением пришельцев, тогда как в войнах с соседями дело обстоит

совершенно иначе. Кроме того, к такого рода походам ведется очень тщательная

и всесторонняя подготовка, и уже сама дерзость такого похода и уверенность,

с какой он предпринимается, повергают врагов в ужас. К тому же при этих

дальних походах благодаря тому огромному расстоянию, которое пришлось

преодолеть, почти невозможны какие-то враждебные действия или ответное

вторжение со стороны врагов, что весьма часто происходит во время войн с

соседними государствами. Но самое главное -- это то, что довольно трудно

выбрать удобный случай для вторжения в соседнее государство, тогда как тот,

кто решится на поход в отдаленные страны, сможет по собственному усмотрению

начать войну против такого государства, где плохо развито военное дело, или

силы народа крайне истощены и подорваны, или к счастью для него возникли

гражданские распри, или сложились еще какие-то иные обстоятельства,

благоприятствующие вторжению врага. Второй важный вывод состоит в том, что

всегда должна существовать справедливая, благочестивая, вызывающая уважение

и расположение людей причина войны. А это поднимает дух как у воинов, так и

у тех, кто несет на себе все издержки войны, помогает организовывать военные

союзы, да и вообще приносит множество преимуществ. Среди всех причин войны

наибольшего одобрения заслуживает желание ниспровергнуть тиранию, под гнетом

которой страдает обессиленный и измученный народ, оцепенев, словно под

взглядом Медузы. За такие подвиги, например, Геракл был причислен к богам, А

римляне всегда считали важным и священным делом энергично и неутомимо

помогать своим союзникам и защищать их, если они вдруг подверглись

какому-нибудь нападению. Кроме того, войны, которые велись ради

справедливого отмщения, почти всегда были удачными, как, например, война

против Брута и Кассия за убийство Цезаря, война Севера, мстящего за

Пертинакса, Юния Брута, мстящего за гибель Лукреции ^. Вообще все, кто с

оружием в руках мстит за несчастья и страдания людей или старается их

облегчить, -- воины Персея. Третий вывод: предпринимая любую войну,

необходимо правильно оценить силы и точно взвесить, удастся ли благополучно

завершить эту войну или нет, и никогда не обольщаться слишком большими

надеждами. Ведь Персей очень разумно среди Горгон (воплощающих собой войны)

выбрал ту, которая по своей природе была смертной, и но стремился к

невозможному. Вот те наставления, которые можно вынести из мифа,

относительно того, что следует помнить, предпринимая войну. Остальное

относится ужо, собственно, к самому ведению войны.

Наибольшую пользу на войне приносят три названных дара богов, и даже

само счастье во многом подчиняется им и идет вслед за ними. Действительно,

Персей получил дар быстроты от Меркурия, дар скрывать свои замыслы -- от

Орка и дар предусмотрительности -- от Паллады. Глубокий аллегорический смысл

заключен в том, что крылья, дающие быстроту Персею (ведь быстрота имеет на

войне первостепенное значение), прикреплены не к плечам, а к ногам героя:

речь идет о том, что быстрота действий требуется даже не столько при первых

военных столкновениях, сколько в последующих операциях, которые должны

поддержать первоначальный успех, и нет на войне более распространенной

ошибки, чем неумение закрепить достигнутый успех и развивать наступление и

преследование противника в том же темпе, в каком начата была операция. Очень

прозрачной метафорой является шлем Плутона, делающий, как известно, человека

невидимым. Умение скрывать свои планы имеет на войне такое же первостепенное

значение, как и быстрота действий, к тому же сама быстрота оказывается

составной частью этого умения, ибо она помогает предотвратить возможное

разглашение этих планов. Шлем Плутона служит также символом того, что

военными действиями должен руководить один человек, обладающий всей полнотой

власти, совещания же и споры многих начальников символизируются скорее

султаном шлема Марса, нежели шлемом Плутона. Он же выражает собой и

всевозможные хитрости, обманы, обходные маневры, распространение ложных

слухов -- все то, что притупляет бдительность, отвлекает внимание и помогает

скрыть истинные намерения полководца. Наконец, украшением шлема Плутона

служат тщательные меры предосторожности и проверка донесений послов,

перебежчиков и множество других вещей. Очень важно скрывать свои планы, но

не менее важно знать и замыслы врагов. Поэтому к шлему Плутона

присоединяется зеркало Паллады, дающее возможность обнаружить силы врага,

увидеть, каковы его недостатки, кто тайно помогает ему, существуют ли во

вражеском стане разногласия и соперничающие группы, каковы успехи врага и

его дальнейшие замыслы. Но поскольку на войне существует так много

случайного, что нет оснований полагаться ни на возможность скрыть свои планы

или раскрыть вражеские, ни даже на быстроту действий, то прежде всего

следует вооружиться щитом Паллады, т. о. предусмотрительности, чтобы как

можно меньше зависеть от превратностей судьбы. А это означает прежде всего

предварительную проверку того пути, по которому предстоит идти войску, а

во-вторых, тщательное укрепление лагеря (что в современной военной практике

почти забыто, тогда как у римлян лагерь напоминал укрепленный город, давая

возможность укрыться в нем в случае неудачного исхода сражения); далее,

прочный и четкий оборонительный строй (ибо не следует слишком полагаться на

отряды легковооруженных воинов и даже конницы); наконец, все, что

способствует прочной и активной обороне, так как на войне при всех

обстоятельствах щит Паллады оказывается важнее самого меча Марса. Однако как

бы хорошо ни был вооружен Персей, как бы ни был он силен духом, ему, прежде

чем вступить в открытую борьбу, остается выполнить еще одно во всех

отношениях чрезвычайно важное дело -- обратиться к Грайям. Грайи воплощают

собой измены, предательства, являющиеся сестрами войн, правда не родными, а

несколько более низкой степени родства. Ведь войны по существу благородны,

предательство же низко и омерзительно. Изображение их седыми и старыми уже

от рождения весьма удачно и символизирует беспрерывные тревоги и страхи

предателей. Сущность предательства (до тех пор пока оно не превратилось в

открытую измену) может быть выражена в символических образах глаза и зуба.

Ведь любая обособившаяся политическая группировка, готовая к измене,

старается все высмотреть и как бы нанести укусы. Н этот глаз, и этот зуб

могут быть представлены как общие, ибо все, что Грайям удастся узнать и

выведать, переходит непрерывно от одной к другой. Единственный же зуб

означает, что они изрыгают свои язвительные и гнусные слова как бы из одних

и тех же уст, так что если слышишь одну из них, то слышишь и всех их вместе.

Таким образом. Персей должен вступить в союз с этими Грайями и привлечь их

себе на помощь и прежде всего получить от них глаз и зуб; глаз -- чтобы

выведывать чужие тайны, зуб -- чтобы распространять ложные слухи, возбуждать

ненависть и вызывать волнения и замешательство. После же того как все

приготовления к войне полностью закончены, необходимо прежде всего

позаботиться о том, чтобы застать Медузу спящей, что и сделал Персей.

Действительно, всякий благоразумный полководец, начиная войну, почти всегда

нападает на врага, когда тот не готов к отпору и считает себя в полной

безопасности. Наконец, уже в ходе самих военных действий, во время атаки на

врага, необходимо все время смотреть в зеркало Паллады. Очень многие

способны перед началом сражения внимательно и глубоко изучить силы врага, но

во время самого сражения либо теряют от страха способность правильно

оценивать положение, либо слишком поспешно и прямо смотрят на стоящую перед

ними опасность и поэтому очертя голову бросаются ей навстречу, думая лишь о

победе, но забывая о необходимой предосторожности. На деле же не должно быть

ни того, ни другого, и не нужно забывать о необходимости оглядываться на

зеркало Паллады, чтобы иметь возможность верно направлять удар, не

поддаваясь страху и не давая увлечь себя ярости.

Результатом победоносной борьбы оказывается рождение крылатого Пегаса,

что совершенно очевидно обозначает молву, которая разлетается повсюду и

славит победу, представляя прошедшую войну как дело легкое и удачливое.

Вторым результатом является прикрепление головы Медузы к щиту, и никакой

иной вид обороны не может сравниться с ним, потому что даже единственный, но

выдающийся и знаменательный, счастливо совершившийся подвиг способен

парализовать все действия врагов и сделать бессильной даже самое злобу.

Третий пример философского истолкования древних мифов,

на этот раз с точки зрения этики

О СТРАСТИ ПО МИФУ О ДИОНИСЕ

Рассказывают, что возлюбленная Юпитера Семела, добившись от него

нерушимой клятвы исполнить любое ее желание, попросила его явиться к ней на

свидание в том же самом облике, в каком он является к Юноне, и погибла, не

выдержав божественного сияния. Ребенка же, которого она носила во чреве,

отец принял, зашил в собственное бедро и сам носил его в течение

необходимого для рождения времени. Из-за этого Юпитер иногда немного

прихрамывал. Мальчик, которого Юпитер носил в бедре, колол его, причиняя ему

боль, и за это получил имя Диониса. В течение нескольких лет после рождения

он воспитывался у Прозерпины, а когда вырос, то имел весьма женственный

облик, так что даже трудно было определить, к какому полу он принадлежит.

Потом он умер и был погребен, но через некоторое время воскрес. В ранней

юности он первым создал искусство виноградарства и научил других возделывать

лозу, делать вино и пить его. Это принесло ему великую славу, и он подчинил

себе весь мир вплоть до дальних пределов Индии. Он ездил на колеснице,

запряженной тиграми, а вокруг нее бежали пританцовывая безобразные демоны --

Кобал, Акрат и пр. Но и Музы присоединялись к его свите. В жены он взял

Ариадну, покинутую Тесеем. Священным деревом его был плющ. Он считался также

создателем обрядов и церемоний, отличавшихся, однако, оргиастическим

характером, разнузданностью и порой жестокостью. Он обладал также

способностью насылать приступы безумия. Так, во время оргий Диониса женщины

в припадке безумия растерзали, как говорят, двух выдающихся мужей -- Пенфея

^ и Орфея; первого -- в то время как он, забравшись на дерево, хотел из

любопытства посмотреть, что происходит на этих оргиях, второго -- когда он с

великим искусством сладостно играл на своей лире. Между прочим, нередко

деяния этого бога смешивают с деяниями Юпитера.

Смысл мифа, как мне кажется, моральный, и, пожалуй, трудно найти

что-нибудь лучшее во всей философии морали. В образе Вакха изображается

природа страсти, т. е. аффектов и волнений души. Итак, прежде всего -- о

зарождении страсти. Источником всякой страсти, даже самой опасной, является

не что иное. как кажущееся благо. Точно так же как матерью добродетели

является подлинное благо, матерью страсти является кажущееся благо. Первая

из них -- законная супруга Юпитера (в образе которого представлена

человеческая душа), вторая -- любовница, которая, однако, подобно Семеле,

стремится соперничать с Юноной в почестях. Зарождается страсть в

недозволенном желании, которому бездумно предаются раньше, чем как следует

осмыслят и оценят его. А уж после того, как страсть разгорелась, ее мать (т.

е. природа и внешний облик блага) разрушается и гибнет от невыносимого жара.

Дальнейшее же развитие зародившейся страсти таково: ее вскармливает

человеческий дух, являющийся ее родителем, и прячет ее преимущественно в

своей низшей части (как в бедре), а она колет, потрясает, угнетает его,

мешает его действиям и решениям, так что он как будто хромает. И даже тогда,

когда она, не встречая противодействия, с течением времени окрепнет и

выльется в действие или, пользуясь языком мифа, родится по истечении

положенного срока на свет, она все еще некоторое время находится на

воспитании у Прозерпины, т. е. ищет себе убежище, остается тайной, как бы

скрываясь под землей до тех пор, пока не сбросит с себя узду стыда и страха,

и, призвав себе на помощь дерзость, либо постарается выдать себя за

какую-нибудь добродетель, либо пренебрегает даже самим позором. Удивительно

верной является мысль о том, что всякий более или менее сильный аффект похож

на существо, имеющее признаки обоих полов, ибо он всегда несет в себе и

мужскую настойчивость, и женскую слабость. Великолепен и образ воскресающего

после смерти Вакха. Действительно, аффекты иной раз кажутся уснувшими и

мертвыми, но ни в коем случае нельзя этому верить, даже если они погребены,

потому что, если представится повод и удобный случай, они воскреснут вновь.

Интересна и метафора открытия виноградарства. Все страсти проявляют

удивительную изобретательность и умение в поисках для себя пищи и подходящей

среды, Но из всего, что известно людям, ничто сильнее и действеннее не

возбуждает и не воспламеняет какие бы то ни было волнения и беспокойства,

чем вино. Да и вообще оно разжигает все страсти. Очень удачно изображение

аффекта, т. е. страсти, как покорителя чужих земель, предпринимающего

бесконечно далекий поход. Ведь страсть никогда не может остановиться, но все

время подстрекаемая не знающим проделов, ненасытным желанием стремится все

дальше и постоянно жаждет нового. Страстям сопутствуют тигры и даже

впрягаются в их колесницу. Ибо, как только страсть перестает двигаться сама,

а взбирается на колесницу, когда она побеждает разум и торжествует над ним.

она становится жестокой, неукротимой и безжалостной по отношению ко всему,

что пытается противоречить ей или бороться с ней. Остроумен и образ пляшущих

вокруг колесницы Вакха безобразных и смешных демонов. Ведь любые сильные

аффекты порождают во взгляде, в самом выражении лица и во всех движениях

человека нечто нелепое, недостойное, суетливое и безобразное, и если иному,

может быть, покажется, что он великолепен и величествен в какой-нибудь своей

страсти (например, в гневе, гордости, любви), то всем остальным он

представляется безобразным и смешным. В свите страсти мы видим и Муз. Ведь,

пожалуй, нельзя найти ни одной страсти, сколь бы дурной и низкой она ни

была, которая бы не имела своих защитников и хвалителей. И здесь

снисходительное отношение к порокам и безнравственность писателей нанесли

огромный ущерб величию искусства и Муз, которые вместо того, чтобы быть

путеводителями и знаменосцами на жизненном пути (а это их долг), становятся

нередко прислужницами и угодницами страстей.

Но особенно замечательна аллегория Вакха, полюбившего ту, которая была

отвергнута и покинута другим. Действительно, не может вызывать ни малейшего

сомнения, что страсти добиваются и стремятся к тому, что уже давно

отвергнуто опытом. И пусть все те, кто в угоду своим страстям, рабами

которых они являются, безмерно высоко ценят возможность обладания предметом

своих желаний, будь то почести, любовь, слава, знание или что-нибудь еще,

знают, что они стремятся к тому, что уже оставлено многими другими, которые

на протяжении почти всех веков, убеждаясь на опыте в тщетности своих

желаний, отбрасывали и отвергали их. Не лишено тайного смысла и то, что

Вакху посвящен именно плющ. Здесь важны две вещи: во-первых, то, что плющ и

зимой остается зеленым, а во-вторых, то, что он растет, обвивая и охватывая

множество разных предметов -- деревья, стены, здания. Первое является

символом того, что всякая страсть, подобно плющу во время зимних холодов,

растет в результате сопротивления, оказываемого ей, стремясь к тому, что

запрещено и в чем отказано, и набирает силу путем, так сказать,

противоборства. Во втором случае речь идет о том, что любая страсть,

господствующая в человеческой душе, подобно плющу, обвивает и связывает все

ее действия и решения, так что едва ли можно найти в душе что-нибудь, на чем

страсть не оставила бы свой отпечаток. Нет ничего удивительного и в том, что

Вакху приписывается создание суеверных обрядов, ибо почти все безумные

страсти пышно расцветают в ложных религиях, так что нечестивые сборища

еретиков превзошли даже вакханалии язычников, чьи суеверные обряды были

столь же кровавы, сколь и отвратительны. Точно так же нет ничего

удивительного и в представлении о том, что Вакх насылает приступы безумия,

ибо всякий аффект в конечном счете есть не что иное, как кратковременное

безумие, а если же он оказывает более длительное воздействие на душу и

прочно овладевает ею, то нередко приводит к тяжелому и длительному душевному

заболеванию. Очень ясную аллегорию заключает в себе рассказ о Пенфее и

Орфее, растерзанных во время оргий Вакха. Любой сильный аффект ненавидит и

не выносит две вещи: проявление интереса и любопытства к нему и желание дать

спасительный и честный совет. И здесь не поможет даже то, что интерес этот

чисто созерцательный, что в нем нет никакого злого умысла, что он лишь

проявление любопытства, как у Пенфея, забравшегося на дерево. Не поможет

здесь и то, что наставления и советы даются в самой мягкой форме и что они

правильны: в любом случае оргии не терпят ни Пенфея, ни Орфея. Наконец, с

полным основанием можно найти метафорический смысл и в смешении Юпитера и

Вакха. Ведь любое благородное и знаменитое деяние, любой великий и славный

подвиг могут иметь своим источником как добродетель, мудрость и величие

духа, так и скрытые аффекты и тайную страсть (поскольку и добродетель, и

страсть в равной мере находят удовольствие в известности и одобрении), и,

таким образом, не легко порой отличить деяния Диониса от деяний Юпитера.

Но мы слишком долго задерживаемся в театре, войдем же теперь во дворец

духа, переступать порог которого надлежит с большим уважением и вниманием.

" * КНИГА ТРЕТЬЯ * "


"Глава I"

Разделение науки на теологию и философию. Разделение философии на три

учения: о божестве, о природе, о человеке. Определение первой философии как

общей матери всех наук

Вся история, великий государь, шествует по земле и скорее указывает нам

путь, чем освещает его. Поэзию же можно сравнить со сновидением знания: она

приятна, разнообразна, хочет казаться владеющей чем-то божественным, на что

претендуют и сами сновидения. Однако настало время мне пробудиться,

оторваться от земли и пронестись по прозрачному эфиру философии и наук.

Знание по его происхождению можно уподобить воде: воды либо падают с

неба, либо возникают из земли. Точно так же и первоначальное деление знания

должно исходить из его источников. Одни из этих источников находятся на

небесах, другие -- здесь, на земле. Всякая наука дает нам двоякого рода

знание. Одно есть результат божественного вдохновения, второе --

чувственного восприятия. Что же касается того знания, которое является

результатом обучения, то оно не первоначально, а основывается на ранее

полученном знании, подобно тому как это происходит с водными потоками,

которые питаются не только из самих источников, но и принимают в себя воды

других ручейков. Таким образом, мы разделим науку на теологию и философию.

Мы имеем здесь в виду боговдохновенную, т. е. священную, теологию, а не

естественную теологию, о которой мы будем говорить несколько позже. А эту

первую, т. е. боговдохновенную, мы отнесем в конец сочинения, чтобы ею

завершить наши рассуждения, ибо она является гаванью и субботой для всех

человеческих размышлений.

У философии троякий предмет -- Бог, природа, человек и сообразно этому

троякий путь воздействия. Природа воздействует на интеллект непосредственно,

т. е. как бы прямыми лучами; Бог же воздействует на него через неадекватную

среду (т. е. через творения) преломленными лучами; человек же, становясь сам

объектом собственного познания, воздействует на свой интеллект отраженными

лучами. Следовательно, выходит, что философия делится на три учения: учение

о божестве, учение о природе, учение о человеке. А так как различные отрасли

науки нельзя уподобить нескольким линиям, расходящимся из одной точки, а

скорее их можно сравнить с ветвями дерева, вырастающими из одного ствола,

который до того, как разделиться на ветви, остается на некотором участке

цельным и единым, то, прежде чем перейти к рассмотрению частей первого

деления, необходимо допустить одну всеобщую науку, которая была бы как бы

матерью остальных наук и в развитии их занимала такое же место, как тот

общий участок пути, за которым дороги начинают расходиться в разные стороны.

Эту науку мы назовем "первая философия", или же "мудрость" (когда-то она

называлась знанием вещей божественных и человеческих). Этой науке мы не

можем противопоставить никакой другой, ибо она отличается от остальных наук

скорее своими границами, чем содержанием и предметом, рассматривая вещи лишь

в самой общей форме. Я не вполне уверен, следует ли отнести эту науку к

разряду тех, которые требуют дальнейшего исследования, однако все же думаю,

что это следует сделать. Ведь мы имеем по существу лишь какую-то мешанину,

сырую, непереваренную массу научных знаний, собранных из естественной

теологии, логики, отдельных разделов физики (например, о первых началах и о

душе), и эту-то мешанину некоторые самовлюбленные люди, прикрываясь

высокопарными речами, пытаются поставить над всеми науками. Мы же весьма

скромно стремимся лишь к тому, чтобы существовала наука, которая была бы

собранием аксиом не одной какой-нибудь науки, а многих наук.

Никто не станет спорить с тем, что такого рода аксиом существует

множество. Например: "Если к неравным величинам прибавить равные, то суммы

будут также неравны" -- это правило математики. Но то же правило можно

применить и к области этики, во всяком случае в том, что касается

"справедливости распределения", так как в применении к "справедливости

обмена" принцип равенства требует, чтобы неодинаковым воздавалось

одинаковое, тогда как при "справедливости распределения", если не воздать

неодинаково неодинаковым, произойдет величайшая несправедливость *. "Если

две величины равны третьей, то они равны и между собой" -- это тоже

математическое правило; но оно в то же время настолько важно в логике, что

становится основанием силлогизма. "Природа проявляет себя преимущественно в

самом малом" -- этот важнейший физический принцип привел к созданию

Демокритом теории атомов. Но этот же принцип был удачно применен Аристотелем

к области политики, когда он начал изучение государства с семьи. "Изменяется

все, но не гибнет ничто" -- этот общий принцип формулируется в физике

следующим образом: "Количество материи не увеличивается и не уменьшается".

Но этот же принцип в применении к естественной теологии принимает другой

вид: "Создать нечто из ничего и обратить нечто в ничто -- доступно лишь

всемогущему Богу", что подтверждает и Священное писание: "Я знаю, что все

творения Бога -- вечны, и мы ничего не можем ни прибавить к ним, ни убавить"

^ "Сведение вещи к первоначалам -- предотвращает ее уничтожение" -- это

принцип физический, но он же, как верно заметил Макиавелли, применим и в

политике, так как лучшее средство предотвратить гибель государства -- это их

преобразование и возвращение к старинным нравам *. "Развивающаяся язва

заразнее созревшей" -- эта истина из области естественных наук, но она может

быть с успехом применена и к области этики, ибо самые испорченные люди,

самые страшные преступники наносят значительно меньше вреда состоянию

общественных нравов, чем люди, у которых их недостатки и пороки уживаются с

некоторой видимостью добродетели и благоразумия. "То, что сохраняет большую

форму, производит более сильное действие" -- это физический принцип, ибо, не

давая возможности распасться всеобщей связи вещей, препятствуя тем самым

образованию, как говорят, вакуума, он способствует сохранению всего

мироздания. Но его можно применить и к более узкой области лишь плотных тел,

ибо он объясняет притяжение тяжелых тел массой земли. И первое действие

преобладает. Этот же принцип применим и в политике, ибо то, что способствует

сохранению самого государства, по своей природе оказывается более сильным,

чем то, что способствует лишь благу отдельных его членов. Подобным же

образом этот принцип действует и в теологии, ибо среди всех теологических

добродетелей выделяется милосердие -- добродетель наиболее всеобъемлющая.

"Сила действия возрастает благодаря противодействию противоположного" -- это

физический закон. Но он же удивительным образом имеет силу и в политике; ибо

ярость любой группировки возрастает вместе с усилением враждебной ей группы.

"Диссонанс, сразу же сменяющийся созвучием, образует гармонию" -- это

музыкальное правило. Но оно же применимо и в области этики, и в отношении

различных аффектов. Известная музыкальная фигура, когда неожиданно уходят

от, казалось бы, уже наступившей концовки, или так называемой каденции,

соответствует риторической фигуре "обмана ожидания" ^ Дрожащий звук струны

доставляет слуху такое же наслаждение, какое доставляет зрению свет,

отраженный от воды или драгоценного камня:

...и блистает под светом трепещущим море °.

Органы чувств действуют по принципу отражения. Это имеет место и в

области зрительного восприятия -- ведь глаз подобен стеклу или воде; и в

области слухового восприятия -- ведь орган слуха можно сравнить с пустой

полостью, отражающей звук. Этих немногих примеров, полагаю, достаточно,

чтобы понять мою мысль. Более того, ведь и персидская магия, о которой так

много говорили, занималась главным образом поисками соответствий между

явлениями природы и общественной жизни. Все то, что мы назвали, и многое

другое в том же роде не является простым совпадением (как это, пожалуй,

могло бы показаться людям недостаточно проницательным) , но совершенно

очевидно представляет собой общие знаки и приметы природы, которые она

запечатлела на самых различных своих созданиях и в разных областях. Никто

еще серьезно не занимался этим вопросом. Может быть в сочинениях выдающихся

авторов и можно изредка встретить отдельные из этих истин, причем всегда

только применительно к данному содержанию, но еще никто не создал полного

собрания таких аксиом и принципов, которые были бы применимы как общие и

основополагающие в различных науках. А между тем именно это могло бы лучше

всего показать единство природы, что и является задачей первой философии.

Существует и другой раздел первой философии, который может показаться

уже старым и известным, если судить лишь по словам, и который является

совершенно новым и неразработанным, если иметь в виду поставленную нами

цель. Речь идет об исследовании привходящих качеств сущего (ens), которые мы

можем назвать трансценденциями, т. е. таких понятий, как большое и малое,

подобное и различное, возможное и невозможное, а также бытие (ens) и небытие

и т. и. Поскольку все эти вопросы, собственно, не относятся к области

физики, а диалектика изучает их скорее с точки зрения развития искусства

доказательства, чем познания сущности явлений, то во всяком случае

целесообразно, чтобы исследование такого рода вопросов, само по себе весьма

важное и полезное, не было совершенно забыто, а нашло себе по меньшей мере

хоть какое-то место в нашем разделении наук. Конечно, мы прекрасно понимаем,

что это исследование должно вестись совершенно иначе, чем оно обычно велось

до сих пор. Например, никто из тех, кто писал о понятиях "многое" и "малое",

не попытался понять и объяснить, почему в природе существует и может

существовать такое обилие одних вещей и так малочисленны и редки другие;

действительно, не может быть так, чтобы в природе существовало так же много

золота, как и железа, так же много роз, как и травы, так' же много

модифицированного, как и немодифицированного. Равным образом из тех, кто

писал о понятиях "подобное" и "различное", никто не объяснил достаточно

убедительно, почему почти всегда между различными видами существуют некие

промежуточные виды, обладающие признаками того и другого вида, как,

например: мох -- между плесенью и растением; рыбы, которые прикреплены к

камням под водой и не могут передвигаться, -- между растением и животным;

мыши, крысы и т. п., занимающие сроднее место между животными, родившимися

из гниения, и животными, рождающимися из семени, летучие мыши -- между

птицами и четвероногими; летучие рыбы (теперь уже широко известные) -- между

птицами и рыбами; тюлени -- между рыбами и четвероногими и т. д. Далее,

никто не попытался выяснить и причину того, почему, если подобное стремится

к подобному, железо не притягивает железо, а магнит делает это; точно так же

и золото не притягивает золото, хотя и притягивает ртуть. Относительно всех

этих и подобных им вопросов исследования о трансценденциях хранят глубокое

молчание, ибо авторы их больше заботятся о красотах и тонкостях стиля, чем о

точном и основательном знании вещей. Поэтому мы и хотим, чтобы первая

философия включила в себя подлинное и глубокое изучение этих трансценденций,

или привходящих признаков сущего, основывающееся на законах природы, а не на

правилах красноречия. Вот что следовало сказать о первой философии, или

мудрости, которую мы с полным основанием относим к тем наукам, которые

нуждаются в дальнейшем развитии.

"Глава II"

О естественной теологии; учение об ангелах и духах, являющееся

приложением к этой науке

Итак, отведя положенное место общей родительнице наук, которая, подобно

Берекинтии (Кибеле) ", радуется, видя столь многочисленное потомство богов

--

Всех -- небожителей, всех -- обитающих крайние выси ",



вернемся к нашему разделению философии на три учения: о Боге, о природе

и о человеке. Действительно, естественная теология совершенно правильно

называется также и божественной философией. Ее определяют как такое знание

или скорее даже искру знания, которое можно получить о Боге с помощью света

самой природы и созерцания его творений, как науку, которая вполне может

считаться божественной (имея в виду характер ее объекта) и в то же время

естественной дисциплиной (имея в виду метод ее изучения). Подлинные цели

этой науки сводятся к изобличению и опровержению атеизма, а также к

раскрытию законов природы, и она не ставит своей задачей установление

религии. Ведь Бог никогда не творил чуда для того, чтобы обратить в веру

атеиста, ибо тот может прийти к познанию Бога и с помощью самого света

природы; чудеса же существуют для обращения идолопоклонников и суеверных,

которые уже познали божество, но не нашли достойного его почитания, потому

что света природы недостаточно для понимания воли божьей или познания

достойного его почитания. Подобно тому как творения мастера раскрывают нам

его талант и мастерство, но ни в коей мере не могут нарисовать его образ,

так и творения создателя говорят об его всемогуществе и мудрости, но ни в

коей мере не рисуют его образ. И здесь представления язычников отступают от

святой истины. Ведь они считали мир образом Бога, человека же -- образом

мира. Но Священное писание не удостаивает подобной чести мир и считает его

отнюдь не образом божьим, но лишь творением рук его; человека же оно

называет непосредственным образом и подобием божьим. Поэтому то, что Бог

существует, что он управляет миром, что он всемогущ, что он мудр и знает все

наперед, что он добр, что он воздает всем по заслугам и наказывает виновных,

что он заслуживает поклонения, можно доказать лишь с помощью его творений;

эти же творения могут раскрыть нам и многие удивительные тайны его атрибутов

и еще в значительно большей степени -- тайны его мудрого управления

Вселенной. Эта тема была весьма плодотворно исследована рядом писателей. Но,

как мне кажется, весьма рискованно, опираясь на созерцание материального

мира и принципы человеческого разума, рассуждать о таинствах веры, или

убеждать кого-то более или менее настойчиво, или, наоборот, с любопытством

исследовать все это и пытаться проникнуть в то, каким образом совершается

это таинство. "Отдай вере то, что ей принадлежит". Ведь даже язычники

приходят к тому же самому выводу в своем знаменитом, поистине божественном

мифе о золотой цепи, ибо ни люди, ни боги не смогли сбросить Юпитера с неба

на землю; Юпитер же, наоборот, сумел поднять их с земли на небо ^ Поэтому

напрасно потратит свои (илы тот, кто попытается подойти к небесным тайнам

религии с мерками нашего разума. Вместо этого следует с восторгом и

преклонением обратить наши мысли к престолу небесной истины. Таким образом,

я не вижу никаких недостатков в этой части естественной теологии, скорее уж

здесь можно найти некоторые излишества, и, для того чтобы указать на них, я

сделал это небольшое отступление, имея в виду огромные трудности и

опасности, угрожающие в результате как религии, так и философии, поскольку

именно это обстоятельство порождает как религиозную ересь, так и пустую и

ложную философию.

Совсем иначе обстоит дело с природой ангелов и духов, которую нельзя

назвать непознаваемой и запретной для человеческого ума, наоборот, доступ к

ее познанию в значительной мере облегчен тем родством, которое существует

между нею и человеческой душой. Правда, Священное писание предупреждает нас:

"Пусть никто не обманет вас высокопарными речами и почитанием ангелов,

вмешиваясь в то, чего он не знает" '°. Однако если внимательно продумать это

предостережение, то мы обнаружим лишь две вещи, которые нам запрещают

делать: первое -- чтить ангелов наравне с Богом, второе -- придерживаться

сумасбродных представлений о них, считая их отличными от всех остальных

творений или претендуя на такое знание их природы, которым в

действительности никто не обладает. Но разумное их исследование, пытающееся

подняться к познанию их природы по лестнице телесных вещей либо увидеть ее

как в зеркале в человеческой душе, никогда не встречает никаких препятствий.

То же самое следует сказать и о нечистых духах, утративших свое прежнее

состояние. Общение с ними и использование их помощи непозволительны, тем

более какое бы то ни было их почитание и поклонение им. Но изучение и

познание их природы, могущества и коварства с помощью не только отдельных

мест Священного писания, но и путем размышления и опытного исследования

занимает отнюдь не последнее место в духовной мудрости". Ведь именно так

говорит апостол: "Нам известны их хитрые замыслы" '^. Поэтому с таким же

правом можно исследовать в естественной теологии природу демонов, как и в

естествознании природу ядов, или в этике природу пороков. Однако не стоит

относить эту часть науки, посвященную изучению ангелов и демонов, к числу

требующих дальнейшего исследования, поскольку об этом писали уже достаточно.

Скорее следовало бы уличить немалую часть такого рода авторов в

несерьезности, суеверии или бесполезных тонкостях.

"Глава III"

Разделение естественной философии на теоретическую и практическую. Эти

две части должны рассматриваться отдельно и в намерении автора, и в

содержании трактата

Оставив, таким образом, в стороне естественную теологию (к которой мы

присоединяем в качестве приложения исследование о духах), обратимся теперь

ко второй части, т. е. к учению о природе, или к естественной философии.

Очень хорошо сказал Демокрит: "Знание природы скрыто в глубинах рудников или

на дно колодцев" '^ Неплохо говорят и химики о том, что Вулкан -- это вторая

природа и, более того, что он значительно быстрее совершает то, на что

природа обычно тратит много времени, долго не находя правильного пути. Так

почему бы нам не разделить философию на две части -- на рудник и плавильную

печь, а самих философов -- на рудокопов и кузнецов? Действительно, хотя

сказанное и кажется шуткой, однако мы считаем в высшей степени полезным

такого рода деление. Пользуясь знакомыми схоластическими терминами, мы можем

сказать, что следует разделить учение о природе на исследование причин и

получение результатов: на части -- теоретическую и практическую. Первая

исследует недра природы, вторая переделывает природу, как железо на

наковальне. Мне прекрасно известно, как тесно связаны между собой причина и

следствие, так что иной раз приходится при изложении этого вопроса говорить

одновременно и о том и о другом. Но поскольку всякая основательная и

плодотворная естественная философия использует два противоположных метода:

один -- восходящий от опыта к общим аксиомам, другой -- ведущий от общих

аксиом к новым открытиям, я считаю самым разумным отделить эти две части --

теоретическую и практическую -- Друг от друга и в намерении автора трактата,

и в самом его содержании.

"Глава IV"

Разделение теоретического учения о природе на физику и метафизику, из

которых физика исследует действующую причину и материю, метафизика --

конечную причину и форму. Разделение физики на учение о началах вещей,

учение о строении Вселенной, или о Мире, и учение о разнообразии вещей.

Разделение учения о разнообразии вещей на учение о конкретном и учение об

абстрактном. Разделение учения о конкретном совпадает с подобным же

разделением естественной истории. Разделение учения об абстрактном на учение

о состояниях (schematismi) материи и учения о движениях. Два приложения к

теоретической физике: проблемы естествознания, мнения древних философов.

Разделение метафизики на учение о формах и учение о конечных причинах

Ту часть естественной философии, которая является чисто теоретической,

мы считаем нужным разделить на собственно физику и метафизику. При этом

делении читатели должны обратить внимание на то, что мы употребляем термин

"метафизика" совсем в ином смысле, чем это обычно принято. Мне кажется, что

здесь уместно сказать о нашем общем принципе употребления терминов. Он

сводится к тому, что, как и в вышеприведенном термине "метафизика", так и во

всех остальных случаях, там, где понятия и значения оказываются новыми и

отступающими от общепринятых, мы с величайшим уважением сохраняем старый

термин, надеясь на то, что сам порядок и ясный характер объяснения, которое

мы пытаемся дать в таком случае, избавят читателя от неправильного понимания

употребляемых нами терминов, в остальных же случаях мы вообще стремимся

(насколько, разумеется, это возможно без ущерба для научной истины) как

можно меньше отступать от мыслей и способов выражения древних авторов. В

этом отношении вызывает удивление самоуверенность Аристотеля, который из

какого-то духа противоречия объявляет войну всей древности и не только

присваивает себе право по своему произволу создавать новые научные термины,

но и вообще старается уничтожить и предать забвению всю предшествующую

науку, так что нигде даже не упоминает ни самих древних авторов, ни их

учений, если не считать, конечно, тех случаев, когда он критикует их или

опровергает их точку зрения. Конечно, если он стремился прославить свое имя

и приобрести толпу последователей, то такое отношение к предшественникам

соответствовало его намерениям, ибо распространяется и познается философская

истина так же, как и истина божественная: "Я пришел во имя отца, и вы не

принимаете меня, а если же кто придет к вам во имя свое, его примете" ^. Но

если мы посмотрим, кто имеется здесь прежде всего в виду (а здесь это

говорится об Антихристе, самом страшном обманщике всех времен), то из этого

божественного афоризма можно сделать вывод, что стремление "прийти во имя

свое", совершенно не считаясь с наследием прошлого, являющегося, если можно

так сказать, отцом нашего знания, не предвещает ничего хорошего для истины,

хотя бы это и сопровождалось очень часто удачей, -- "вы его примете".

Впрочем, Аристотель, человек поистине выдающийся, наделенный удивительным

умом, легко мог, как я полагаю, заразиться этим честолюбием от своего

ученика, с которым он, быть может, соперничал. Ведь как Александр подчинил

себе все народы, так Аристотель покорил все другие учения, основав в науке

своего рода монархию. Так что, пожалуй, какие-нибудь недоброжелательные и

злоречивые люди могут назвать его тем же именем, что и его ученика :

Счастливый грабитель земель -- плохой пример всему миру ^

и точно так же: "Счастливый грабитель науки" и т. д. Мы же со своей

стороны, желая, насколько это в наших силах, установить связь и

преемственность между древней и новой наукой, твердо решили следовать до

конца за древними и сохранять их термины, хотя довольно часто нам приходится

менять их смысл и определения. В этом мы придерживаемся того сдержанного и

заслуживающего похвалы метода проведения реформ в гражданской области, при

котором хотя и происходят изменения в государстве, однако на словах все

остается по-прежнему; это как раз то, о чем говорит Тацит: "Названия же

должностей оставались прежними" ^.

Но вернемся к значению термина "метафизика" в том смысле, который мы

придаем ему. Из того, что было сказано раньше, ясно, что мы отделяем от

метафизики первую философию, хотя до сих пор они рассматривались как одна и

та же наука ^. Первую философию мы называем общей матерью наук, метафизику

же считаем одной из частей естественной философии. Предметом первой

философии мы назвали общие для всех наук аксиомы, а также относительные или

же привходящие признаки сущего, которые мы назвали трансценденциями, как,

например: многое и малое, тождественное, различное, возможное, невозможное и

т. п., предупредив лишь о том, что эти понятия должны рассматриваться не в

логическом, а в физическом смысле. Исследование же таких вещей, как Бог,

единый, благой, ангелы, духи, мы отнесли к естественной теологии. Вполне

законно возникает вопрос, что же в таком случае остается на долю метафизики?

Во всяком случае за пределами природы -- ничего, но зато важнейшая область

самой природы. И конечно, без большого ущерба для истины можно было бы и

теперь, следуя древним, сказать, что физика изучает то, что материально и

изменчиво, метафизика же -- главным образом то, что абстрактно и неизменно.

С другой стороны, физика видит в природе только внешнее существование,

движение и естественную необходимость, метафизика же -- еще и ум, и идею.

Собственно, к этому же сводится и наша точка зрения, но мы хотим изложить ее

в ясных и привычных словах, не прибегая к возвышенному стилю. Мы разделили

естественную философию на исследование причин и получение результатов.

Исследование причин мы отнесли к теоретической философии. Последнюю мы

разделили на физику и метафизику. Следовательно, истинный принцип разделения

этих дисциплин неизбежно должен вытекать из природы причин, являющихся

объектом исследования. Поэтому без всяких неясностей и околичностей мы можем

сказать, что физика -- это наука, исследующая действующую причину и материю,

метафизика -- это наука о форме и конечной причине ^.

Таким образом, физика рассматривает изменчивую, неопределенную и в

соответствии с характером объекта подвижную сторону причин и не касается

того, что в них является постоянным.

Как этот воск отекает, как глина -- затвердевает

В том же самом огне... ^

Для глины огонь является причиной твердения, но для воска этот же огонь

причина таяния. Мы разделим физику на три учения, ибо природа выступает либо

собранной воедино, либо разрозненной и разъединенной. В основе же единства

природы лежат либо общие для всех вещей начала, либо единое и цельное

строение Вселенной. Таким образом, это единство природы вызвало к жизни две

части физики: учение о началах вещей и учение о строении Вселенной, т. е. о

Мире, которые мы обычно называем учениями о высших родах бытия. Третье

учение, исследующее природу в разрозненном и раздробленном состоянии, дает

нам представление о бесконечном разнообразии вещей и о низших родах бытия.

Отсюда ясно, что вообще существуют три области физики: о началах вещей, о

системе Мира, т. е. о строении Вселенной, и о многообразии природы, т. е. о

природе в разрозненном состоянии. Это последнее учение, как мы уже сказали,

охватывает псе разнообразие вещей и является своего рода первой глоссой, или

толкованием, "текстов" природы. Ни одна из этих частей не может быть

отнесена вполне к числу нуждающихся в развитии; насколько же правильно они

разрабатываются в настоящее время, здесь говорить неуместно,

Физику, рассматривающую природу в раздробленном состоянии, т. е. все

многообразие вещей, мы в свою очередь разделим на две части: физику

конкретного и физику абстрактного, или учение о творениях и учение о

природах (naturae). Первая из них, говоря языком логики, изучает субстанции

со всем разнообразием их акциденций, вторая изучает акциденции во всем

разнообразии субстанций. Например, когда речь идет о льве или дубе, то

очевидно, что они обладают множеством различных акциденций; наоборот, если

исследуется тепло или тяжесть, то они могут быть присущи множеству отдельных

субстанций. Поскольку же вся физика занимает срединное положение между

естественной историей и метафизикой, то первая ее часть (если посмотреть

внимательнее) ближе к естественной истории, вторая -- к метафизике.

Конкретная физика делится на те же отделы, что и естественная история, -- о

небесных явлениях, о метеорах, о земном шаре и море, о больших собраниях,

которые называют элементами, и меньших собраниях, т. е. видах, кроме того,

об исключительных явлениях природы и о механизмах. Дело в том, что во всех

этих случаях естественная история исследует само явление и рассказывает о

нем, физика же интересуется прежде всего причинами явлений (при этом следует

иметь в виду, что речь здесь идет о преходящих причинах, т. е. о материи и

действующей причине). Среди всех этих отделов физики наиболее слабым и

совершенно неразработанным является тот, который посвящен исследованию

небесных явлений, хотя, казалось бы, он должен был стать предметом особой

заботы и внимания, имея в виду важность его содержания. Правда, астрономия

строится на большом фактическом материале, однако она еще очень слабо

развита и непрочна, астрология же в большинстве случаев вообще лишена какого

бы то ни было основания. Достижения астрономии перед человеческим умом можно

сравнить с той жертвой, которую коварно предложил некогда Юпитеру Прометей.

Вместо настоящего быка он поставил шкуру огромного и прекрасного быка,

набитую соломой, листьями и натянутую на прутья. Точно так же и астрономия

демонстрирует нам лишь внешнюю сторону небесных явлений (число звезд, их

положение, движение, периоды), своего рода "шкуру" неба, прекрасную, искусно

и ловко сшитую, но лишенную внутренностей (т. е. физических обоснований), из

которых с помощью астрономических гипотез можно было бы вывести теорию, не

только пытающуюся дать удовлетворительное объяснение тем или иным небесным

явлениям (а такого рода остроумных теорий можно придумать множество), но и

показывающую субстанцию, движение и взаимное влияние небесных тел такими,

какими они действительно являются. Ведь уже давно подорваны теории о

первотолчке и о небесной тверди, где звезды будто бы прибиты гвоздями к

своим орбитам, как к потолку ^. Не намного удачнее и попытки утверждать, что

существуют будто бы различные полюсы -- Зодиака и Мира, что некий второй

двигатель (secundum mobile) действует в направлении, противоположном

действию первого двигателя, что все на небе движется по совершенным кругам,

что существуют эксцентрические и эпициклические движения, благодаря которым

поддерживается постоянство движений по совершенным кругам, что Луна не

производит никаких изменений, никаких возмущений в телах, расположенных выше

нее, и т. и. ^ Абсурдность всех этих предположений заставила говорить о

суточном движении Земли, что с нашей точки зрения совершенно неверно. Но

едва ли хоть кто-нибудь попытался выяснить физические причины небесной

субстанции, как звездной, так и межзвездной, скорости движения небесных тел

относительно друг друга, различной скорости движения одной и той же планеты,

направления движения с Востока на Запад или, наоборот, их движений вперед,

остановок, движений вспять, подъемов к апогею и спуска к перигею; сложных

движений либо по спирали по направлению от одного тропика к другому, либо

изгибами, которые называются Драконами; полюсов вращения и причины того,

почему они находятся именно в данной части неба, а не в другой; неизменности

расстояния некоторых планет от Солнца и т. д. "" Такого рода исследования

почти не предпринимаются, и все сводится лишь к математическим наблюдениям и

доказательствам. Эти доказательства могут показать, сколь изобретательно все

это можно уложить в стройную систему и выпутаться из затруднения, но не то,

каким образом все это происходит в действительности; они могут показать

только кажущееся движение, вымышленный, произвольно построенный механизм

его, а отнюдь не сами причины и истинный характер этих явлений. Поэтому

астрономия в нынешнем ее виде причисляется полностью к математическим наукам

и наносит тем самым известный ущерб своему достоинству, в то время как она

должна была бы (если бы она хотела сохранить свою роль) скорее составлять

одну из важнейших частей физики. Ведь всякий, кто откажется от вымышленного

разрыва между надлунным и подлунным мирами и внимательно примется за

изучение наиболее общих претерпеваний и стремлений материи (а это имеет силу

в той и другой сферах и проходит вообще через весь материальный мир),

приобретет богатые познания о небесных явлениях, опираясь на те сведения,

которые он получит на земле; и, наоборот, из наблюдений над небесными

явлениями он сможет узнать немало о тех земных движениях, которые остаются

теперь еще скрытыми от нас, и не только в той мере, в какой они зависят от

движений в верхней сфере, но и поскольку они обладают общей с ними

претерпеваемостью (passiones) ^. Поэтому мы считаем, что физическую часть

астрономии следует отнести к тем наукам, которые должны получить развитие.

Мы назовем ее "живая астрономия" в отличие от того набитого соломой быка

Прометея, который был быком лишь с виду.

Астрология же полна всяческих суеверий, так что едва ли в ней можно

обнаружить хоть что-нибудь здравое. И все же мы считаем, что ее скорее

следует очистить от всего ложного, чем полностью отказываться от нее. Ибо

всякий, кто будет утверждать, что основанием этой науки служат не

исследования и выводы физики, а слепой опыт и многовековые практические

наблюдения, и на этом основании откажется от рассмотрения физических причин

(чем гордились халдеи), с равным успехом может обратиться и ко всякого рода

гаданиям и предсказаниям по птицам, по внутренностям и к тому подобным

басням, поскольку все это также считалось плодом длительного опыта и

передаваемого из поколения в поколение знания. Мы же считаем астрологию

отраслью физики и не придаем ей большего значения, чем это допускают разум и

очевидные факты, решительно отбрасывая всякого рода суеверия и измышления.

Рассмотрим, однако, этот вопрос несколько внимательнее. Прежде всего сколь

беспочвенным оказывается измышление о том, что отдельные планеты поочередно

царят во Вселенной по часу, так что на протяжении двадцати четырех часов они

трижды занимают это положение, не считая трех остающихся часов. Однако

именно это измышление породило у нас разделение недели на семь дней

(существующее издавна и получившее широкое распространение), что

очевиднейшим образом явствует из чередования дней, так как в начале каждого

следующего дня всегда царствует планета, занимающая четвертое место за

планетой предыдущего дня, поскольку существуют те три остающихся часа, не

входящих в общий счет. Далее, мы без всяких колебаний отвергаем как пустую

выдумку учение о гороскопах и о распределении "домов" -- самое большое

наслаждение всей астрологии, настоящую небесную вакханалию ^. И мы не

перестаем удивляться тому, как некоторые выдающиеся мужи, знаменитые

астрологи, могут прибегать к столь несерьезным доказательствам для

построения этой теории, утверждая, например, что если солнцестояния,

равноденствия, новолуния, полнолуния и тому подобные большие циклы

(revolutiones) звезд совершенно очевидно обнаруживают значительное влияние

на естественные тела, о чем свидетельствует уже сам опыт, то тонкие и

незаметные изменения в расположении звезд тем более должны неизбежно

оказывать и более сложное, и более скрытое влияние на них. Но они должны

были прежде всего исключить из этого очевидное воздействие тепловых лучей

Солнца, а также определенную магнетическую силу Луны, проявляющуюся в

усилении морских приливов, происходящих через каждые полмесяца (ежедневные

морские приливы и отливы представляют собой явление совершенно иного

порядка). Исключив же все это, они легко обнаружат, что всякие иные

воздействия планет на явления природы (поскольку это подтверждается опытом)

оказываются слишком слабыми, незначительными, как бы скрытыми даже в случае

больших циклов. Поэтому они должны были скорее прийти к совершенно

противоположному заключению: что если большие циклы оказывают в

действительности столь незначительное влияние, то эти едва уловимые и

незаметные различия в положении светил вообще не обладают никакой силой.

Далее, мы считаем, что знаменитые фатальные предопределения, будто бы час

рождения или зачатия определяет судьбу плода, час начала предприятия --

удачу этого предприятия, час исследования -- его успех, одним словом, учения

о предопределении рождения, выбора и исследования и тому подобные пустяки в

значительной мере лишены серьезных и прочных оснований и легко могут быть

опровергнуты и разбиты с помощью физических доказательств. Тем более

необходимо сказать, что же в конце концов мы сохраняем в астрологии, что

одобряем и что из одобренного, по нашему мнению, заслуживает дальнейшего

развития? Потому что именно ради этого (т. е. ради определения тех наук,

которые следует развивать) мы предприняли наше сочинение, а для оценки всего

состояния науки, как мы не раз повторяли, у нас нет времени. Во всяком

случае мы считаем, что из всего принимаемого нами наиболее разумным по

сравнению с остальным является учение о циклах. Но пожалуй, будет лучше

всего установить известные правила, с помощью которых мы могли бы оценивать

астрологическую науку, чтобы сохранить полезное и отбросить пустое. Первым

правилом пусть будет то, о котором мы уже упоминали раньше: следует

сохранить учение о больших циклах и отбросить учение о гороскопах и "домах".

Первые подобны большим метательным орудиям, способным поражать цель

издалека, вторые же -- лукам, стрелы которых не могут преодолеть большого

расстояния и нанести сильный удар. Второе правило: небесные явления способны

оказывать воздействие не на любое тело, а только на тонкое, такое, как

мокроты, воздух, жизненный дух (spiritus), при этом, однако, мы исключаем

действие солнечного тепла и тепла других светил, которое, вне всякого

сомнения, распространяется и на металлы, и на другие ископаемые. Третье

правило: всякое действие небесных явлений распространяется скорее на массы

вещей, чем на отдельные тела; однако косвенным путем оно распространяется и

на предметы, на те из всех индивидуумов одного и того же вида, которые

оказываются наиболее доступными этому воздействию и подобными мягкому воску,

так зараза, распространенная в воздухе, поражает тела, неспособные к

сопротивлению ей, и обходит тела, обладающие большей сопротивляемостью.

Четвертое правило близко к предыдущему: всякое воздействие небесных явлений

распространяется и осуществляется не в какой-то момент времени или в

небольшие его промежутки, но в течение длительного времени. Поэтому

предсказания температуры на год могут оказаться правильными, попытки же

предсказать ее на каждый отдельный день с полным основанием считаются

несерьезными. Наконец, последнее правило, которое, кстати, всегда встречало

одобрение наиболее разумных астрологов, состоит в том, что светила не

обладают никакой силой фатальной необходимости и скорее предрасполагают к

какому-то результату, чем насильственно приводят к нему. Прибавим к этому

еще одно соображение (и это совершенно ясно покажет, что мы не отказываемся

полностью от астрологии, если только она будет реформирована) : нам

представляется несомненным, что небесные тела обладают и некоторыми другими

формами воздействия кроме излучения тепла и света, которые, однако, могут

подчиняться только тем правилам, которые мы перед этим привели. Но все это

глубоко скрыто в тайниках природы и требует более подробного исследования и

обсуждения. Таким образом, мы, основательно взвесив все сказанное, считаем,

что астрология, реформированная на основе выдвинутых нами принципов, должна

получить дальнейшее развитие; и, подобно тому как мы назвали основанную на

принципах физики астрономию живой астрономией, так и астрологию,

подчиняющуюся тем же самым принципам, мы хотим назвать "здравая астрология".

И хотя сказанное нами принесет немалую пользу становлению научной

астрологии, все же, по нашему обыкновению, мы хотим сделать еще несколько

замечаний, которые ясно покажут, из каких элементов должна складываться эта

наука и каковы ее цели. Прежде всего здравая астрология должна включить в

себя учение о смешении лучей, сближениях, противостояниях и иных сопряжениях

и отношениях планет. К этому же разделу астрологии, изучающей смешение

лучей, мы относим также учение о прохождении планет через знаки Зодиака и

расположение их под этими знаками, ибо расположение планеты под тем или иным

знаком Зодиака есть некое сближение со звездой, находящейся под тем же

знаком. Более того, следует отмечать не только сближения, но и

противостояния и прочие формы сопряжения планет со звездами, расположенными

под соответствующим знаком, что до сих пор почти никогда не делалось.

Изучение же взаимодействия лучей неподвижных звезд, хотя и полезное для

познания механизма Вселенной и природы лежащих под ними областей, не имеет

никакого значения для предсказания будущего, ибо эти звезды никогда не

меняют своего места. Во-вторых, в астрологию должно быть включено изучение

приближений отдельных планет к точке зенита или удалений от нее в

зависимости от той или иной широты. Ведь отдельные планеты, подобно Солнцу,

имеют свое лето и свою зиму, во время которых они в зависимости от своего

положения относительно точки зенита производят более сильное или более

слабое излучение. Во всяком случае у нас не вызывает ни малейшего сомнения,

что Луна, находясь в созвездии Льва, оказывает более сильное воздействие на

земные тела, чем находясь в созвездии Рыб. Дело, конечно, не в том, что

Луна, находящаяся в созвездии Льва, действует на сердце, а в созвездии Рыб

-- на ноги, как об этом болтают. Причина более сильного ее воздействия -- ее

приближение к точке зенита и к большим звездам, т. е. совершенно то же

самое, что происходит и с Солнцем. В-третьих, астрология должна включить и

учение об апогеях и перигеях планет, выяснив должным образом, какое действие

оказывает сила планеты сама по себе и какова ее зависимость от близости

планеты к Земле. Ведь планета в апогее, т. е. в своей высшей точке, более

активна сама по себе, в перигее же, т. е. в низшей точке, она способна

сильнее влиять на земные тела. В-четвертых, она должна вообще включить все

остальные акциденции движения планет, к числу которых относятся ускорения и

замедления в движении отдельных планет, продвижения вперед, прекращения

движения (stationes), движения назад, сюда же нужно отнести и расстояния от

Солнца, вспышки, усиление и ослабление свечения, затмения и т. п., ибо все

это в конечном счете теми или иными путями влияет на увеличение и ослабление

излучения планет. И вообще все перечисленные четыре пункта относятся к

области излучения небесных светил. В-пятых, астрология должна включить в

себя все, что так или иначе может раскрыть и показать природу как

движущихся, так и неподвижных светил в их сущности и присущей им активности,

т. е, исследование их величины, цвета, облика, сверкания и вибрации света,

положения относительно полюсов или экватора, определение их созвездий

(asterismi), определение того, какие звезды расположены преимущественно

группами, какие -- поодиночке; какие звезды расположены выше, какие -- ниже;

какие из неподвижных звезд находятся на путях Солнца и планет, т. е. в

пределах пояса Зодиака, а какие -- вне его; какая из планет движется

быстрее, какая -- медленнее; какая планета движется по эклиптике, какая

отклоняется от нее; какая планета может двигаться в обратном направлении и

какая не может; какая может удаляться на любое расстояние от Солнца, какая

всегда находится от него на одинаковом расстоянии; какая движется быстрее в

апогее, а какая -- в перигее. Наконец, изучение аномалий Марса, отклонений

Венеры и удивительных испытаний и претерпеваний, неоднократно наблюдавшихся

и на Солнце, и на Венере, и некоторых других вещей. И самое последнее --

астрология должна включить в себя и традиционные представления об особой

природе и склонностях каждой планеты и неподвижных звезд: в этом вопросе

исследователи обнаруживают удивительное согласие, и поэтому не следует

легкомысленно отбрасывать такого рода представления, за исключением,

разумеется, тех случаев, когда они вступают в явное противоречие с

физическими законами. Таким образом, здравая астрология складывается из

перечисленных нами разделов, и только на основании этих исследований можно

составлять представления о сущности небесных явлений и истолковывать их.

Здравая астрология может быть использована с известным доверием к ней

для предсказаний и более осторожно -- для обоснования выбора (и то и другое,

разумеется, в определенных границах). Можно предсказывать появление комет

(что по нашему мнению вполне вероятно) и всякого рода метеоров, разливы,

засухи, жару, гололеды, землетрясения, наводнения, извержения вулканов, бури

и ливни, различную температуру в течение года, чуму, эпидемии, урожай и

неурожай, войны, восстания, расколы, переселения народов, наконец, любые

более или менее значительные движения или изменения как природного, так и

общественного характера. Такого рода предсказания, хотя и с меньшей долей

уверенности, могли бы осуществляться и по отношению к более частным, а иной

раз даже и отдельным явлениям, если, выявив сначала общие тенденции такого

рода периодов, мы после тщательного или физического, или политического

анализа применяли бы их к тем видам или отдельным явлениям, которые более

других подвержены подобным влияниям. Так, исходя из предсказаний погоды на

целый год можно, например, сделать вывод, что она будет более благоприятна

или, наоборот, более пагубна для оливковых деревьев, чем для виноградных

лоз, для легочных больных, чем для больных печенью, для монахов, чем для

придворных (имея в виду различный образ их жизни и питания); или, зная о том

влиянии, которое небесные тела оказывают на жизнь людей, можно сделать вывод

о том, что это влияние благоприятно или, наоборот, неблагоприятно для

народов, а не для правителей, для ученых и любознательных, а не для

мужественных и воинов, для любителей наслаждений, а не для деловых людей и

политических деятелей. Примеров такого рода бесчисленное множество, но, как

мы уже сказали, такие предсказания требуют не только познания общих

тенденций, которое мы получаем из наблюдений над звездами, оказывающими

активное воздействие, но также и познания отдельных объектов, испытывающих

на себе их воздействие. Но следует полностью отвергать и возможность

предсказания выбора, однако здесь следует быть еще более осторожным. Мы

знаем, что при посадках деревьев, посевах, прививках наблюдения над фазами

Луны имеют немалое значение. И можно привести еще много подобных примеров.

Но этот выбор еще больше, чем предсказания, должен регулироваться нашими

правилами. При этом следует постоянно иметь в виду, что надежный выбор

возможен только в тех случаях, когда сила влияния небесных тел не исчезает

внезапно, а действие тел, испытывающих это влияние, подобным же образом не

завершается мгновенно; именно так обстоит дело в приведенных нами примерах.

Ибо рост Луны не происходит внезапно, точно так же как рост растений. Мысль

же о возможности предсказания и выбора точного момента времени должна быть,

безусловно, отброшена. Можно привести (вопреки мнению некоторых) немало

подобных примеров выбора и в гражданской области. Если же кто-нибудь обвинит

нас в том, что мы, в какой-то мере показав, из чего может быть построена эта

новая исправленная астрология и какую пользу она может принести, совсем не

показали, каким же образом ее можно построить, то он будет неправ, ибо

станет требовать от нас наставлений в самой этой науке, чего мы вовсе не

обязаны делать. Впрочем, тому, кто обращается к нам с просьбой, мы все же

скажем, что существует только четыре способа проложить дорогу к этой науке.

Первый -- с помощью будущего опыта, второй -- с помощью прошлого опыта,

затем -- путем знакомства с традицией самой науки и, наконец, -- путем

изучения физических оснований. Что касается будущего опыта, то для того,

чтобы накопить здесь достаточно наблюдений, потребуется еще много веков, так

что пытаться высказать об этом какое-то мнение было бы напрасной тратой

времени. Что же касается прошлого опыта, то он во всяком случае находится

уже в распоряжении человечества, хотя использование его -- дело очень

трудоемкое и требует много времени. Ведь астрологи (если бы они хотели

укрепить свой авторитет) могли бы, опираясь на достоверные исторические

источники, рассмотреть все более или менее значительные события (как,

например, наводнения, эпидемии, сражения, восстания, кончины правителей,

если угодно, и т. п.) и изучить, как располагались в то время небесные

светила, следуя не тонкостям "тем", а намеченным нами правилам циклов, чтобы

установить определенные законы предсказания в том случае, когда удастся

обнаружить очевидное соответствие и согласие между собой событий и положений

светил. Несколько слов об использовании результатов старой астрологии. Их

необходимо очень тщательно проанализировать и, решительно отбросив все, что

вступает в очевидное противоречие с физическими основаниями, сохранить и

упрочить авторитетом традиции все то, что прекрасно с ними согласуется.

Наконец, о самих физических основаниях. Для нашего исследования особенно

важны те, которые касаются общих свойств, состояний и стремлений материи,

простых и подлинных движений тел. На этих крыльях можно совершенно безопасно

подняться к познанию материальных свойств небесных явлений. О здравой

астрологии сказано достаточно.

Нужно упомянуть еще об одном фантастическом представлении астрологов

помимо тех измышлений, о которых мы говорили с самого начала; впрочем, его

обычно выделяют из астрологии и относят к так называемой небесной магии. Это

представление основывается на странном измышлении человеческого ума,

согласно которому то или иное благоприятное расположение светил будто бы

может быть воспринято знаком или печатью (сделанной из металла или

какого-нибудь драгоценного камня, подходящего для этой цели) и таким образом

будто бы оказывается возможным удержать, как бы поймать на лету счастливое

действие данного часа, которое иначе исчезло бы навсегда. Именно поэтому

горько жалуется поэт об утрате некогда столь знаменитого в древности

искусства:

Погибло дивное кольцо, Олимпа

Впитавшее божественную силу,

И драгоценный камень в скромном блеске

Уж боле не несет ни лика Феба,

Ни лун, кружащихся в высоких сферах ^.

Действительно, римская церковь признает мощи святых и их силу (ибо

божественным и нематериальным вещам течение времени не может нанести вреда),

но верить в возможность сохранить "небесные мощи", чтобы время, которое уже

минуло и как бы умерло, вновь воскресло и продолжалось, -- это чистейшее

суеверие. Оставим поэтому в стороне все эти разговоры, а то, чего доброго,

покажется, что Музы выжили из ума от старости.

Мы считаем, что самым правильным, делением абстрактной физики является

ее деление на два раздела: учение о состояниях материи и учение о

стремлениях (appetitus) и движениях. Мы бегло перечислим составные части

обоих разделов, чтобы из этого перечисления можно было составить подлинную

картину абстрактной физики. Состояния материи следующие: сгущенное,

разреженное; тяжелое, легкое; горячее, холодное; осязаемое, газообразное;

летучее, связанное; определенное, текучее; влажное, сухое; жирное, тощее;

твердое, мягкое; ломкое, тягучее; пористое, плотное; живое, безжизненное;

простое, пляжное; чистое, содержащее примеси; волокнистое и жилистое;

простой структуры или однообразное; подобное, неподобное; обладающее видом и

не обладающее видом; органическое, неорганическое; одушевленное,

неодушевленное. И этот список можно продолжить и дальше, но мы не будем

этого делать. Понятия же "обладающее чувством" и "не обладающее чувством",

"наделенное разумом" и "не наделенное разумом" мы относим к учению человеке.

Существуют два рода стремлений и движений. Существуют простые движения,

заключающие в себе корень всех остальных действий в природе (в зависимости,

правда, от тех или иных состояний материи), и движения сложные или

произвольные. Эти последние служат основанием существующей философии,

которая почти не соприкасается непосредственно с самой природой, а между тем

такого рода сложные движения, какими являются рождение, разложение и другие,

скорее должны читаться уже неким результатом или суммой простых движений, а

не простейшими движениями. Простыми движениями являются: действие антитипии,

которое обычно называют стремлением помешать взаимопроникновению; действие

сцепления, которое называют стремлением избежать пустоты; движение

освобождения, т. е. стремление предотвратить чрезмерное сжатие или

растяжение; движение к новому объему, т. е. тенденция к разрежению и

сгущению; второе движение сцепления, т. е. стремление к сохранению

непрерывности; движение большего собрания, т. е. соединение однородных масс,

которое обычно называется естественным движением; движение меньшого

собрания, которое обычно называют симпатией и антипатией; движение

расположения, т. е. стремление к правильному распределению частей целого

уподобление, т. е. стремление размножить свою природу другом теле;

побуждение -- действие, при котором более мощный агент возбуждает скрытое и

уснувшее в другом теле движение; движение печати или запечатление --

действие без передачи субстанции от субъекта к объекту; царское движение, т.

е. подчинение всех остальных движений господствующему движению; бесконечное

движение, т. е. самопроизвольное вращение; колебание (trepidatio), т. е.

систолия и диастолия тел, находящихся между выгодным и невыгодным

положением; наконец, ^движимое состояние, т. е. страх перец движением,

которое также оказывает влияние на множество вещей. Таковы простые формы

движения, которые возникают из самих глубин природы. Их усложнение,

продолжение, изменение, ограничение, повторение и многообразное соединение

образуют сложные формы движения, т. е. суммы движений, которые обычно

воспринимаются. Этими знаменитыми суммами движения являются рождение,

разрушение, увеличение, уменьшение, изменение, расширение, а также смешение,

отделение, превращение (versio). Остаются как своего рода приложения к

физике моры движения, а именно: что означает количество или доза в природе;

каково значение расстояния, т. е. того, что весьма удачно названо сферой

действия, силы или активности ^; что такое ускорение и замедление; что такое

большая или меньшая продолжительность; что есть сила и слабость вещи; в чем

состоит влияние окружающих вещей? Все это неотъемлемые части подлинной

абстрактной физики, ибо она состоит из учений о состояниях материи, о

простых движениях, о суммах, или объединениях, движений и о мерах движения.

Что касается произвольного движения живых существ, движения, выражающегося в

действиях чувств, движения воображения, стремления и желания, движения души,

воли и разума, то рассмотрение их мы переносим в разделы, посвященные

соответствующим учениям. Однако мы считаем необходимым еще раз напомнить,

что в физике изучение всех перечисленных вопросов ограничивается

исследованием материальных свойств и действующих причин и эти вопросы будут

рассматриваться еще раз в метафизике уже с точки зрения формы и конечной

причины.


Мы должны присоединить к физике два важных приложения, которые имеют

отношение не столько к самому предмету, сколько к способу его исследования.

Это -- проблемы естествознания и мнения древних философов. Первое является

приложением к изучению природы во всем ее многообразии, второе -- к изучению

природы в ее единстве. И то и другое необходимо для пробуждения разумного

сомнения, составляющего весьма важную сторону всякого научного исследования.

Проблемы охватывают сомнения в частных вопросах, мнения философов --

сомнения общего характера, касающиеся первоначал вещей и всей системы мира

(fabrica). Великолепный пример изложения проблем мы находим в книгах

Аристотеля, впрочем, произведения такого рода заслуживают того, чтобы

потомки не только хвалили их, но и продолжали их в своих собственных трудах,

потому что каждый день неизбежно возникают новые и новые сомнения. Но здесь

необходимо высказать одно очень важное предостережение. Выдвижение сомнений

приносит двоякую выгоду. Во-первых, сомнение предохраняет философию от

ошибок и заблуждений, заставляя не давать оценки и не утверждать того, что

еще не вполне ясно (чтобы одна ошибка не породила другую), а воздерживаться

от суждения и не выносить окончательного решения. Во-вторых, сомнения,

высказанные в научных сочинениях, сразу же становятся своего рода губками,

которые постоянно привлекают к себе и впитывают новые достижения науки; и в

результате то, что могло бы остаться незамеченным или рассматривалось бы

весьма поверхностно, если бы не было подвергнуто сомнению, теперь благодаря

сомнению будет рассматриваться серьезно и внимательно. Но эти две выгоды с

трудом компенсируют один недостаток, который обязательно разовьется, если

ему решительно не помешать. Дело в том, что, если однажды сомнение будет

признано справедливым и, так сказать, приобретет силу, немедленно появятся

защитники как той, так и другой точки зрения, готовые передать даже потомкам

свою страсть к сомнению, так что в результате люди будут употреблять все

усилия своего ума скорее на то, чтобы и дальше развивать и поддерживать это

сомнение, чем на то, чтобы разрешить его и положить ему конец. Примеры

подобного рода в изобилии встречаются и в практике юристов, и в деятельности

ученых, у которых вошло в обычай стремиться увековечить раз возникшее

сомнение, считая своим долгом не столько утверждать, сколько сомневаться,

тогда как единственно законным употреблением человеческого разума является

стремление превратить сомнение в твердое знание, а не подвергать сомнению

то, что вполне достоверно. Поэтому я считаю, что необходимо создать некий

перечень сомнений, т. е. проблем, существующих в науке о природе, и я

всячески одобряю такое начинание. Только при этом нужно позаботиться о том,

чтобы по мере роста нашего знания (а это, вне всякого сомнения, будет

происходить изо дня в день, если только люди последуют нашим наставлениям)

полностью разрешенные сомнения вычеркивались из этого списка. Мне бы очень

хотелось присоединить к этому перечню еще один, не менее полезный. Поскольку

в любом исследовании мы встречаем троякого рода положения: очевидно

правильные положения, сомнительные положения, очевидно ложные положения, то

было бы в высшей степени полезным присоединить к перечню сомнений перечень

ложных мнений и общераспространенных заблуждений, существующих как в

естественной истории, так и в теории, для того, чтобы они не приносили

больше вреда науке.

Что же касается мнений древних философов, таких, как Пифагор, Филолай,

Ксенофан, Анаксагор, Парменид, Левкипп, Демокрит и другие, к которым обычно

относятся пренебрежительно и невнимательно, то было бы весьма полезно

проявить немножко больше скромности и повнимательнее изучить их. И хотя

Аристотель по обычаю турок считает, что он не может царствовать в

безопасности, если не уничтожит всех своих братьев ^, однако же тем, кто

стремится не к царской власти или роли наставника, а лишь к исследованию и

раскрытию истины, не может не представляться весьма полезной возможность

рассмотреть собранные вместе разнообразные мнения разных ученых о природе

вещей. При этом я совсем не думаю, что из этих и им подобных теорий можно

надеяться каким-то образом извлечь некую более точную истину. Ведь точно так

же как одни и те же явления, одни и те же вычисления согласуются и с

астрономическими принципами Птолемея, и с астрономическими принципами

Коперника, так и наш повседневный опыт, которым мы руководствуемся, и

внешняя сторона вещей согласуются со множеством различных теорий, а между

тем для подлинного исследования истины необходимы совсем иные, строго

научные принципы. Аристотель очень удачно сказал, что "маленькие дети,

только начинающие еще что-то лепетать, называют матерью любую женщину, а уже

потом они научаются узнавать собственную мать" ^. Точно так же и опыт в

своем детском состоянии готов называть матерью любую философию, достигнув же

зрелого возраста, он признает свою настоящую мать. Будет полезно также

познакомиться с разнообразными несогласными друг с другом философскими

учениями, с различными толкованиями природы, из которых одно, может быть,

ближе к истине в одном вопросе, другое -- в другом. Поэтому мне бы хотелось,

чтобы было создано тщательно продуманное сочинение о древних философах,

включающее сведения, почерпнутые из жизнеописаний древних философов, из

сборника Плутарха об их учениях, из цитат у Платона, из полемики Аристотеля,

наконец, из разбросанных и случайных упоминаний, встречающихся в других

книгах христианских и языческих писателей (Лактанция, Филона, Филострата и

др.) ^. Насколько мне известно, такого сочинения до сих пор не существует.

Однако следует предупредить о том, чтобы каждая философская система в ее

составных частях и в ее развитии излагалась отдельно, а не так, как это

сделал Плутарх, перечисляя отдельные названия и сборники. Ведь любая цельная

философская система стоит на собственном основании и отдельные ее части

взаимно укрепляют и разъясняют друг друга; если же их оторвать одну от

другой, они теряют свой смысл и становятся непонятными. Во всяком случае

когда я читаю у Тацита о поступках Нерона или Клавдия, совершаемых при

определенных обстоятельствах, среди конкретных лиц и событий, то я не вижу в

этих поступках ничего, что было бы совершенно невероятным; а когда я читаю о

том же самом у Светония Транквилла ^, но в отрывочном изложении, со всякого

рода общими местами, вне хронологической последовательности, то эти же

поступки представляются мне чем-то чудовищным и невероятным. Совершенно то

же самое происходит и с философией, когда в одном случае она излагается как

цельная система, а в другом -- как разорванная на мелкие куски. Я но

исключаю из этого перечня философские взгляды и новейшие теории и учения,

например учение Теофраста Парацельса, весьма красноречиво изложенное и

сведенное в стройную философскую систему датчанином Северином; или учение

Телезия из Козенцы, который, восстановив философию Парменида, обратил оружие

перипатетиков против них же самих; или Патриция Венецианского,

сублимировавшего туманное учение платоников; или нашего соотечественника

Гильберта, пересмотревшего теорию Филолая; или любого другого, если только

он окажется достойным упоминания ^'. Поскольку сочинения последних

существуют в полном виде, то из них нужно выбрать только самое главное и

присоединить к остальным учениям. О физике и ее приложениях сказано

достаточно.

Перейдем теперь к метафизике. Мы отнесли к ней ^ исследование

формальных и конечных причин. Это могло бы показаться бесполезным в той

мере, в какой это относится к формам, поскольку уже давно укрепилось твердое

мнение, что никакие человеческие усилия не в состоянии раскрыть сущностные

формы вещей или их истинные отличительные признаки. А между тем это мнение

подтверждает наше убеждение, что нахождение форм является наиболее достойной

исследования областью во всей науке. Что же касается возможности открытия,

то существуют, конечно, неумные и ленивые путешественники, которые, видя

перед собой только море и небо, считают, что впереди вообще нет никакой

земли. Но в то же время прекрасно известно, что Платон, созерцая весь мир с

высоты своего гения, как с высокой скалы, в своем учении об идеях уже видел,

что формы являются истинным объектом науки, хотя он и не сумел

воспользоваться плодами этого в высшей степени правильного положения,

поскольку рассматривал и воспринимал формы как нечто совершенно отвлеченное

от материи и не детерминированное ею. Именно по этой причине он свернул с

правильного пути и обратился к теологическим спекуляциям, что наложило

отпечаток на всю его естественную философию и испортило ее. Поэтому если мы

внимательно, серьезно и искренне обратимся к действию и практике, то без

большого труда сможем в результате исследований достичь знания того, что

собой представляют те формы, познание которых могло бы удивительным образом

обогатить и облагодетельствовать человечество. Ведь формы субстанций (за

исключением только человека, о котором Писание говорит: "Он создал человека

из глины земной и вдохнул в облик его дыхание жизни", а не так, как об

остальных видах: "Пусть произведут воды..."; "Пусть произведет земля...") ^,

я повторяю, виды всех существ (поскольку теперь число их значительно

увеличилось благодаря скрещиваниям и пересадкам) так перепутались и

усложнились, что либо вообще не имеет смысла исследовать их, либо следует на

время отложить настоящее их исследование и приняться за него только после

того, как будут открыты и исследованы более простые по своей природе формы.

Ведь было бы нелегко и совершенно бесполезно исследовать форму того звука,

который образует какое-нибудь слово, так как сложением и перестановкой букв

можно образовывать бесконечное множество слов; исследовать же форму звука,

который выражается какой-нибудь простой буквой (т. е. исследовать характер

артикуляции данного звука), -- это вполне доступно и даже легко; а как

только мы познаем эти формы букв, они тотчас же приведут нас к познанию форм

слов. Точно так же, кто станет тратить усилия на исследование формы льва,

дуба, золота или даже воды или воздуха? Исследование же формы плотного,

разреженного, горячего, холодного, тяжелого, легкого, осязаемого,

газообразного, летучего, связанного и тому подобных состояний и движений,

перечисленных нами в значительной мере, когда мы говорили об изучении

физики, и обычно называемых формами первого класса, которые (подобно буквам

алфавита) не так уж многочисленны, однако составляют сущности и формы всех

субстанций, -- такое исследование, повторяю, и есть именно то, что мы

пытаемся сделать и что составляет и определяет ту часть метафизики, которую

мы сейчас рассматриваем. Это, однако, не мешает и физике, как об этом уже

было сказано, заниматься исследованием тех же самых свойств и состояний, но

только с точки зрения преходящих причин. Например, если будет идти речь о

причине белизны снега или пены, то правильным будет определение, что это

тонкая смесь воздуха и воды. Но это еще очень далеко от того, чтобы быть

формой белизны, так как воздух, смешанный со стеклянным порошком, точно так

же создает белизну, не чуть не хуже, чем при соединении с водой. Это лишь

действующая причина, которая есть не что иное, как носитель (vehiculum)

формы. Но если тот же вопрос будет исследовать метафизика, то ответ будет

приблизительно следующий: два прозрачных тела, равномерно смешанные между

собой в мельчайших частях в простом порядке, создают белизну. Я считаю, что

эта часть метафизики не получила еще необходимого развития. И это

неудивительно, потому что с помощью того метода исследования, которым

пользуются до сих пор, никогда не удастся проникнуть в формы вещей. Корень

этого зла, как, впрочем, и всех остальных зол, состоит в том, что люди, как

правило, и слишком поспешно, и слишком далеко уходят от осмысления

практического опыта и конкретных фактов и вещей, целиком погружаясь в свои

чисто умозрительные размышления.

Польза же, приносимая этой частью метафизики, которую я отношу к числу

дисциплин, требующих дальнейшего развития, исключительно велика по двум

причинам. Первая причина состоит в том, что вообще является обязанностью

всех наук и их подлинной силой -- сокращать (насколько это допускает

требование истины) длинные и извилистые пути опыта и тем самым находить

ответ на старинную жалобу о том, что "жизнь коротка, а путь искусства долог"

^. Лучше всего это можно сделать, собрав воедино наиболее общие научные

аксиомы, имеющие силу по отношению к материи любой индивидуальной вещи. Ведь

науки образуют своеобразную пирамиду, единственное основание которой

составляют история и опыт, и поэтому основанием естественной философии

служит естественная история. Ближе всего к основанию расположена физика,

ближе всего к вершине -- метафизика. Что же касается конуса, самой верхней

точки пирамиды, т. е. высшего закона природы, или "творения, которое от

начала до конца есть дело рук Бога" ^, то я серьезно сомневаюсь, может ли

человеческое познание проникнуть в эту тайну. Во всяком случае эти три

области знания составляют три подлинные ступени науки; для тех, кто гордится

своим знанием и готов подняться против богов, они подобны трем попыткам

гигантов подняться на Олимп:

Трижды они Пелион взгромоздить на Оссу пытались,

Оссу трижды взвалить на Олимп многолиственный... ^

Для тех же, кто в самоуничижении во всем видит славу божью, они подобны

тройному восклицанию "свят, свят, свят", ибо свят Бог во множестве дел

своих, свят в их порядке, свят в их единстве. Поэтому очень верно известное

положение Платона и Парменида (хотя у них оно было чисто умозрительным):

"Все поднимается по некоей лестнице к единству". Действительно, только та

наука превосходит остальные, которая менее других отягощает человеческий ум

множественностью. И совершенно очевидно, что такой наукой является

метафизика, потому что она сосредоточивает свое внимание главным образом на

изучении простых форм вещей, которые мы выше назвали формами первого класса,

так как хотя они и немногочисленны, однако своими количественными и

порядковыми соотношениями образуют все многообразие вещей. Второе важное

обстоятельство, определяющее выдающееся значение раздела метафизики,

посвященного изучению форм, состоит в том, что эта область науки в

наибольшей степени раскрепощает и освобождает могущество человека и выводит

его на бескрайнее, широко открытое поле деятельности. Ведь физика направляет

человеческие усилия по узким и трудных тропинкам, повторяющим извилистые

пути обычной природы, но мудрым всюду открыта широкая дорога, ибо у

мудрости, которую древние определяли как "знание всех вещей, божественных и

человеческих" ^, всегда достаточно самых разнообразных средств. Физические

причины освещают путь и дают средства для новых открытий в однородной

материи, но тот, кто обладает знанием какой-либо формы, обладает также и

знанием высшей возможности привнесения этой природы в любую материю, и его

действия не связаны и не ограничены ни материальным основанием, ни условием

действующей причины. О таком знании прекрасно сказано еще Соломоном, хотя

скорее в религиозном смысле: "И не будут стеснены шаги твои, и на пути своем

не встретишь ты камня преткновения" ^'. Он подразумевает здесь, что пути

мудрости не знают ни теснин, ни препятствий.

Вторая часть метафизики посвящена исследованию конечных причин. Эту

область знания нельзя назвать заброшенной, но она отнесена не к той науке.

Ведь, как правило, такого рода исследования предпринимаются в области

физики, а не метафизики. Впрочем, если бы это нарушало только порядок

изложения, то этому не следовало бы придавать большого значения. Ведь

порядок -- это скорее вопрос ясности изложения, и он не имеет отношения к

самой сущности науки. Но в данном случае изменение порядка породило один

очень серьезный недостаток и нанесло огромный ущерб философии. Дело в том,

что рассмотрение вопроса о конечных причинах в физике совершенно изгнало из

нее изучение физических причин, так что люди к огромному ущербу для науки

успокоились на этих эффектных и неясных причинах, перестав настойчиво

стремиться к исследованию реальных и подлинных физических причин. Впрочем, я

считаю, что так поступал не только Платон, который всегда бросал якорь на

этом берегу, но и Аристотель, Гален и другие, которые тоже частенько садятся

на эту мель. Ведь тот, кто стал бы приводить объяснения такого рода, как

"веки и ресницы -- это вал и забор для защиты глаз", или "плотная кожа у

животных существует для защиты от жары и холода", или "кости созданы

природой как своего рода колонны и балки, чтобы на них держалось все здание

тела", или "листья появляются на деревьях для того, чтобы предохранить плоды

от солнца и ветра", или "облака несутся по небу для того, чтобы орошать

дождями землю", или "земля уплотнена и тверда для того, чтобы живые существа

имели возможность ходить по ней и стоять на ней" и т. п., -- тот в области

метафизики с успехом мог бы изучать их, в области же физики ему бы ничего не

удалось сделать. Более того, как мы уже отчасти говорили об этом, такие

рассуждения, подобно фантастическим рыбам, присасывающимся к кораблям и

мешающим их движению, замедлили, так сказать, плавание и прогресс наук,

мешая им следовать своим курсом и продвигаться вперед, и уже давно привели к

тому, что исследование физических причин в результате пренебрежения, с

которым давно к нему относятся, пришло в упадок и обходится глубоким

молчанием. Поэтому естественная философия Демокрита и других, которые

устранили Бога и ум (mens) из мироздания и приписали строение Вселенной

бесчисленному ряду попыток и упражнений самой природы ^, называемых ими

одним именем рока или судьбы, и видели причины отдельных вещей в

необходимости, присущей материи, не нуждаясь во вмешательстве конечных

причин, является, как нам кажется (насколько можно судить по фрагментам их

сочинений и изложениям их философии), в вопросе о физических причинах

значительно более основательной и глубже проникает в природу, чем философия

Аристотеля и Платона. Единственная причина этого состоит в том, что первые

никогда не тратили сил на изучение конечных причин, последние же

беспрестанно рассуждали о них. И в этом отношении Аристотель заслуживает еще

большего осуждения, чем Платон, ибо он не упоминает об источнике конечных

причин, т. е. Боге, и заменяет Бога природой; сами же конечные причины он

излагает скорее с точки зрения логики, чем теологии. Мы говорим об этом не

потому, что эти конечные причины не являются истинными и достойными

внимательного изучения в метафизике, но потому, что, совершая набеги и

вторжения во владения физических причин, они производят там страшные

разорения и опустошения. Впрочем, если бы только их можно было удержать в

своих границах, то в этом случае было бы очень большим заблуждением думать,

что они вступают в резкое противоречие с физическими причинами. Ведь когда

говорится, что "ресницы век ограждают глаза", то это, конечно, никак не

противоречит другому положению о том, что "волосы обычно вырастают во

влажных областях": "источники, скрытые мхом" и т. д. ^ Точно так же когда

говорится, что "плотная кожа у животных спасает их от чрезмерного жара,

холода, сырости и т. д.", то это не противоречит другому положению о том,

"что кожа становится плотной в результате сокращения пор в наружных частях

тела под воздействием холода и порывов ветра"; то же самое можно сказать и

об остальных объяснениях. Мы видим, что и тот, и другой род причин

великолепно согласуется между собой, с той лишь разницей, что одни причины

указывают на цель, другие же просто называют следствие. Все это ни в коей

мере не ставит под сомнение божественное провидение и нисколько не умаляет

его значения, наоборот, скорее удивительным образом укрепляет его и

превозносит. Ведь подобно тому как в гражданских делах тот, кто сумеет

направить усилия других людей на достижение собственных целей и стремлений,

не раскрывая им, однако, своих замыслов, так что они, ни на минуту не

подозревая об этом, будут фактически исполнять его желания, проявит

значительно более глубокую и замечательную политическую мудрость, чем тот,

кто поделится своими планами с их исполнителями, точно так же и божественная

мудрость сверкает ярче и удивительнее, когда вопреки действию природы

провидение приводит к другому результату, чем когда каждое природное

свойство и движение оказывается отмеченным знаком провидения. И разумеется,

Аристотель, обременивший природу конечными причинами, утверждая, что

"природа ничего не делает напрасно и всегда исполняет свои желания, если

только не возникнут какие-то препятствия" *°, и высказывавший много других

аналогичных мыслей, не нуждался больше в Боге. Да и атомистическое учение

Демокрита и Эпикура само по себе не встречало возражений со стороны

некоторых весьма проницательных ученых, однако же когда они стали

доказывать, что все мироздание возникло из случайного столкновения этих

атомов без какого бы то ни было участия ума, то их подняли на смех. Поэтому

утверждение о том, что познание физических причин отвлекает человека от Бога

и провидения, весьма далеко от истины; напротив, те философы, которые

целиком посвятили себя изучению этих причин, не находя никакого иного

выхода, в конце концов обращались к Богу и провидению. Вот все, что

следовало сказать о метафизике. Я не стану отрицать, что раздел этой науки,

посвященный конечным причинам, излагается в книгах как по физике, так и по

метафизике, но если во втором случае это правильно, то исследовать эти

причины в книгах по физике -- ошибочно, ибо это наносит ущерб самой физике.

"Глава V"

Разделение практической части учения о природе на механику и магию, что

соответствует делению теоретической части: механика -- физике, магия --

метафизике. Реабилитация термина "магия". Два приложения к практической

части: опись человеческих богатств и перечень особенно полезных

экспериментов

Практическое естествознание по необходимости мы также разделим на две

части. Это деление соответствует приведенному выше делению теоретического

естествознания, поскольку физика и исследование действующих и материальных

причин являются основой механики, а метафизика и исследование форм --

основой магии. Ибо исследование конечных причин бесплодно и, подобно деве,

посвященной Богу, ничего не рождает. Нам при этом известно, что довольно

часто встречается и чисто эмпирическая, практическая механика, не связанная

с физикой, но эту механику мы отнесли к естественной истории, отделив ее от

естественной философии. Мы говорим здесь только о той механике, которая

связана с физическими причинами. Однако встречается и такого рода механика,

которая не является в полной мере чисто практической, но и не соприкасается

в собственном смысле слова с философией. Дело в том, что все практические

изобретения, известные человечеству, либо делались случайно, а потом уже

передавались от поколения к поколению, либо являются результатом

сознательного поиска. Те открытия, к которым пришли сознательно, в свою

очередь достигнуты либо с помощью того светоча, который дает людям знание

причин и аксиом, либо путем своего рода расширения, или перенесения в другие

области, или сочетания между собой сделанных ранее изобретений, а это уже

дело скорее изобретательности и практического ума, чем философии. Об этом

разделе, которым мы ни в коем случае не пренебрегаем, речь будет идти

несколько позже в той части логики, где мы будем говорить о научном опыте

(experientia literata). Во всяком случае ту механику, которую мы имеем

сейчас в виду и которой беспорядочно занимался Аристотель, Герон излагает в

"Пневматике" ^ наконец, о ней очень подробно пишет один из новейших

исследователей, Георгий Агрикола ", в своем трактате о минералах, а также

множество других ученых в сочинениях по различным специальным вопросам; так

что мне в сущности ничего не остается прибавить к этому, и я не вижу, чтобы

в этой части механики что-то было упущено. Единственное, что мне

представляется необходимым, -- это чтобы новейшие исследователи по примеру

Аристотеля продолжали в своих трудах еще более тщательную разработку этих

проблем механики, останавливаясь подробнее на тех явлениях, причины которых

особенно неясны или результаты особенно значительны. Но те, кто уделяет

особое внимание только этим вопросам, похожи на моряков, плывущих только

вдоль побережья,

...жмяся робко,

Из боязни бурь, к берегам неровным ^.

Я во всяком случае убежден, что едва ли можно что-нибудь коренным

образом изменить или обновить в природе, полагаясь на какой-нибудь

счастливый случай, или эксперимент, или на знание физических причин, которые

осветят путь исследования. Только открытие форм способно это сделать. А если

мы считаем, что та часть метафизики, которая рассматривает формы, должна

получить развитие, то отсюда следует, что равным образом должна получить

развитие магия, которая связана с ней. Но здесь, как мне кажется, следует

потребовать восстановления древнего и почтенного значения слова "магия",

которое долгое время воспринималось в дурном смысле. Ведь у персов магия

считалась возвышенной мудростью, знанием всеобщей гармония природы, а те три

царя, которые пришли с Востока, чтобы поклониться Христу, носили имя магов.

Мы же понимаем магию как науку, направляющую познание скрытых форм на

свершение удивительных дел, которая, как обычно говорят, "соединяя активное

с пассивным", раскрывает великие тайны природы. Что же касается натуральной

магии, о которой написано множество книг *", излагающих какие-то наивные и

суеверные представления и теории о симпатиях и антипатиях вещей, о тайных и

специфических свойствах, равно как и пустые по преимуществу опыты,

замечательные скорее своим искусством навлекать на все покров глубокой

тайны, чем по существу, то едва ли будет ошибкой сказать, что эта магия так

же далека в отношении природной истины от науки, которую мы хотим создать,

как далеки в отношении исторической истины книги о подвигах короля Артура

Британского или Гуго Бордосского ^ и тому подобных мифических героев от

"Записок" Цезаря. Ведь совершенно очевидно, что Цезарь на деле совершил

более значительные подвиги. чем те, которые авторы этих книг осмелились

выдумать о своих героях, только действия его носили отнюдь не сказочный

характер. Такого рода учения хорошо изображает миф об Иксионе, который,

думая, что он владеет Юноной, богиней могущества, обнимал лишь бесплотное

облако, породившее ему кентавров и химер. Так и те, кто в безумной и

неудержимой страсти стремится к тому, что им мерещится в дымке и тумане их

воображения, вместо реального дела лишь тешат себя пустыми надеждами и

хватаются за какие-то безобразные и чудовищные призраки. Действие этой

несерьезной и выродившейся натуральной магии на людей подобно действию

некоторых снотворных средств, которые не только вызывают сон, но и приносят

радостные и приятные сновидения. Ведь прежде всего эта магия усыпляет

человеческий разум, воспевая некие специфические свойства и тайные силы,

чуть ли не посланные небом, которым обучают только шепотом; и люди перестают

неустанно и неусыпно стремиться к открытию и исследованию истинных причин

явлений, но легковерно успокаиваются на такого рода досужих выдумках.

Во-вторых, она внушает людям бесчисленное множество приятных, но лживых,

похожих на сон надежд на достижение того, чего каждый особенно желает. В то

же время стоит заметить, что у этих наук, которые слишком сильно опираются

на воображение и веру (таких, как магия, о которой мы говорим в настоящий

момент, алхимия, астрология и т. п.), методы и теория обычно оказываются

более чудовищными, чем цель и деятельность, которые они имеют в виду.

Превращение серебра или ртути или какого-нибудь другого металла в золото --

вещь, в которую трудно поверить; однако значительно вероятнее, что тот, кто

познает и глубоко изучит природу тяжести, желтого цвета, ковкости и

растяжимости, неподвижного и изменчивого, кто тщательно исследует

составляющие элементы и растворители минералов, сможет после долгих,

требующих больших усилий и изобретательности экспериментов в конце концов

создать золото, чем тот, кто надеется за несколько минут превратить в золото

другие металлы с помощью нескольких капель чудесного эликсира, способного

будто бы усовершенствовать природу и освободить ее от всего, что ей мешает.

Подобным же образом нелегко поверить в отсрочку старости или восстановление

юности. Однако значительно более вероятно предположить, что человек, хорошо

знающий природу процессов усыхания (arefactiones) и пагубное действие духов

на плотные части тела, изучивший природу процессов усвоения пищи и питания,

знающий, какое питание полезнее, какое вреднее, уяснивший также природу

духов (spiritus) и своего рода телесного пламени, то пожирающего тело, то

восстанавливающего его силы, скорее сумеет с помощью определенной диеты,

ванн, натираний, нужных лекарств, соответствующих упражнений и тому

подобного продлить жизнь или в какой-то мере восстановить силы юности, чем

тот, кто надеется этого достичь несколькими каплями или крупицами

какой-нибудь драгоценной жидкости или квинт-эссенций. Опять-таки люди,

пожалуй, не сразу и не так легко согласятся с тем, что звезды определяют

человеческие судьбы; а что касается того, будто час рождения (который очень

часто по множеству естественных причин может наступить или немного раньше,

или немного позже) решает судьбу всей жизни или что час исследования

оказывает влияние на сам предмет исследования, то это уже чистейшие пустяки.

Но человеческий род столь надменен и самоуверен, что не только берется за

невозможное, но и надеется, что ему удастся легко, без напряжения и пота,

как бы забавляясь, выполнить самые трудные дела. Но о магии сказано

достаточно; мы очистили от позора сам термин и показали истинный облик этой

науки, отделив его от ложного и недостойного.

Существуют еще два очень важных приложения к этой части практического

учения о природе. Первое -- необходимо создать опись всех человеческих

богатств, в которую должны быть включены и коротко перечислены все

существующие и находящиеся в распоряжении человечества блага и богатства

независимо от того, являются ли они дарами природы или произведениями

человеческого искусства; сюда же следует присоединить и все то, что, как

известно, некогда существовало, а теперь погибло; это необходимо для того,

чтобы люди, приступая к новым открытиям, не тратили понапрасну усилия на то,

что уже известно и существует. Этот список будет еще более удачным и

полезным, если в него включить перечень того, что, по общему мнению,

считается невозможным ни в каком виде, а также перечень вещей, казалось бы

почти невозможных, но тем не менее существующих. Первый перечень должен

способствовать обострению человеческой изобретательности, второй же -- до

известной степени направлять ее, чтобы все желательные и возможные вещи

быстрее превратить в действительные. Второе -- необходимо создать перечень

тех экспериментов, которые являются особенно полезными и способствуют, и

пролагают путь к новым открытиям. Например, опыт искусственного

замораживания воды с помощью льда и черной соли имеет бесконечно важное

значение. Ведь он раскрывает тайну процесса уплотнения, а трудно найти

что-нибудь более плодотворное для человечества. Ведь мы обладаем огнем как

средством разряжения, но процесс уплотнения продолжает оставаться неясным.

Если такого рода полезные эксперименты составят специальный каталог, то это

в очень значительной степени сократит путь к новым открытиям.

"Глава VI"

О математике -- великом приложении к естественной философии, как

теоретической, так и практической. Причины, по которым она должна быть

отнесена к приложениям, а не к основным наукам. Разделение математики на

чистую и смешанную

Аристотель прекрасно сказал, что "физика и математика рождают практику,

т. е. механику" ^. Поэтому, поскольку мы уже рассмотрели как теоретическую,

так и практическую части науки о природе, следует здесь сказать о

математике, которая является вспомогательной дисциплиной для той и другой.

Правда, обычно ее рассматривают как третью часть философии после физики и

метафизики, но если бы мы, пересматривая сейчас систему наук, собирались

отнести математику к числу основных и определяющих наук, то было бы, как мне

кажется, более соответствующим и природе самого дела, и ясности

классификации определить математику как раздел метафизики. Ведь количество,

которое составляет предмет математики, приложенное к материи, является

своего рода мерой природы и одной из причин множества явлений в природе,

поэтому его следует отнести к сущностным формам. Фигуре же и числам древние

придавали такое большое значение, что Демокрит видел основу всего

разнообразия вещей прежде всего в фигурах атомов, а Пифагор утверждал, что

природа вещей складывается из чисел. А между тем несомненна истина, что

среди всех природных форм (в том смысле, в каком мы их понимаем) количество

является наиболее абстрактной и легче других отделимой от материи формой, и

именно это обстоятельство стало причиной более тщательной разработки и более

глубокого исследования этой категории по сравнению со всеми остальными

формами, значительно глубже скрытыми в материи. Поскольку же человеческий ум

от природы (к великому, правда, ущербу для развития науки) предпочитает

свободное поле общих истин густым зарослям и лесам частных проблем, то

трудно было найти что-либо увлекательнее и приятнее математики для того,

чтобы удовлетворить это стремление человеческого ума выйти на широкий

простор размышлений. И хотя все это вполне соответствует истине, однако,

поскольку мы заботимся не только об истине и порядке изложения, но и пользе

и выгоде для людей, представляется более правильным, имея в виду огромное

значение математики и для физики, и для метафизики, и для механики, и для

магии, отнести ее в приложения ко всем этим наукам и определить как

вспомогательную для них дисциплину. Сделать это нас в какой-то мере

побуждает и общеизвестное высокомерие и самодовольство математиков,

стремящихся к тому, чтобы их наука фактически господствовала над физикой.

Ведь как-то так случилось, что математика и логика, которые должны были бы

быть служанками физики, теперь, кичась перед нею своей точностью, претендуют

на господство над ней. Но нам сейчас следует не столько заботиться о месте и

значении этой науки, сколько рассмотреть самое сущность ее. Обратимся к

этому вопросу.

Математика бывает или чистая, или смешанная. К чистой математике

принадлежат те дисциплины, которые рассматривают количество, полностью

абстрагированное от материи и физических аксиом. Этих дисциплин две --

геометрия и арифметика. Первая рассматривает непрерывное количество, вторая

-- дискретное. Обе эти дисциплины потребовали для своего исследования и

разработки большого таланта и усилий многих ученых; однако все последующие

ученые не прибавили в геометрии к трудам Эвклида ничего, что было бы

достойно такого огромного промежутка времени, прошедшего с тех пор "•,

учение же о плотных телах не получило ни у древних, ни у новых ученых такого

развития, которое соответствовало бы его пользе и исключительному значению.

В арифметике еще не существует ни достаточно разнообразных, ни достаточно

удобных способов сокращения вычислений, особенно в прогрессиях, широко

используемых в физике ^. Не вполне совершенна еще и алгебра. И уже явное

отклонение от правильного пути науки представляет собой та пифагорейская,

мистическая арифметика, которую начали возрождать, опираясь на сочинения

Прокла ^ и некоторые отрывки из сочинений Эвклида. Таково уж свойство

человеческого ума: не имея достаточно сил для решения важных проблем, он

тратит себя на всякие пустяки. Предметом смешанной математики являются

некоторые аксиомы и части физики. Она рассматривает количество в той мере, в

какой оно помогает разъяснению, доказательству и приведению в действие

законов физики. Ибо в природе существует много такого, что не может быть ни

достаточно глубоко понято, ни достаточно убедительно доказано, ни достаточно

умело и надежно использовано на практике без помощи и вмешательства

математики. Это можно сказать о перспективе, музыке, астрономии,

космографии, архитектуре, сооружении машин и некоторых других областях

знания. Впрочем, я не нахожу, чтобы в смешанной математике полностью

отсутствовал какой-нибудь раздел, но я могу предсказать, что в будущем, если

только люди не предадутся праздности, таких разделов окажется очень много.

Ведь по мере того как физика день ото дня будет приумножать свои достижения

и выводить новые аксиомы, она будет во многих вопросах нуждаться все в

большей помощи математики; и это приведет к созданию еще большего числа

областей смешанной математики.

Итак, мы рассмотрели до конца учение о природе и отметили все, чего ей

недостает и что требует дальнейшего развития. И если при этом мы, может

быть, отошли от старых общепринятых мнений и тем самым дали кому-нибудь

повод для возражений, то следует сказать, что мы во всяком случае далеки и

от стремления к спорам, и от намерения вступить в борьбу с кем бы то ни

было. И если правильно, что

Не для глухих мы поем: леса на все отвечают °°.

то голос природы повторит наши слова, хотя бы человеческий голос и

протестовал. Александр Борджа ^ обычно говорил о походе французов против

Неаполя, что "они пришли с мелом в руках, чтобы отмечать им дома, где они

остановятся, а не с оружием, чтобы силой врываться в них". Точно так же и

нам приятнее мирное вступление истины, когда умы, оказавшиеся способными

принять такую гостью, как бы помечаются мелом, нежели воинственное ее

вторжение, пролагающее ей дорогу в столкновениях и жестоких спорах. Покончив

таким образом с двумя частями философии, посвященными Богу и природе,

обратимся теперь к третьей части, посвященной человеку.


" * КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ * "
"Глава I"

Разделение учения о человеке на философию человека и гражданскую

философию. Разделение философии человека на учение о теле и учение о душе

человека. Установление единого общего учения о природе или состоянии

человека. Разделение учения о состоянии человека на учение о человеческой

личности и учение о связи духа и тела. Разделение учения о человеческой

личности на учение о слабостях человека и учение о его преимуществах.

Разделение учения о связи духа и тела на учение об указаниях и о

впечатлениях. Включение физиогномики и толкований естественных снов в учение

об указаниях

Если кто-нибудь, великий государь, станет нападать на меня или

оскорблять за что-то из того, что я предложил или еще предложу, то, не

говоря уже о том, что я должен быть в безопасности под защитой Вашего

Величества, да будет ему известно, что он нарушит тем самым обычай и закон

войны. Ведь я всего лишь трубач и не участвую в битве; я, наверное, один из

тех, о ком Гомер сказал:

Здравствуйте, мужи -- глашатаи, вестники бога и смертных! '

Ибо они могли спокойно ходить повсюду, не подвергаясь нападению, даже

среди самых жестоких и непримиримых врагов. И наша труба зовет людей не ко

взаимным распрям или сражениям и битвам, а, наоборот, к тому, чтобы они,

заключив мир между собой, объединенными силами встали на борьбу с природой,

захватили штурмом ее неприступные укрепления и раздвинули (насколько великий

господь в своей доброте позволит это) границы человеческого могущества.

А теперь обратимся к той науке, к которой ведет нас древний оракул, т.

е. к познанию самих себя ". И чем она важнее для нас, тем тщательнее следует

изучать ее. Эта наука для человека составляет цель всех наук и в то же время

лишь часть самой природы. Нужно взять за общее правило, что все деления наук

должны мыслиться и проводиться таким образом, чтобы они лишь намечали или

указывали различия наук, а не рассекали и разрывали их, с тем чтобы никогда

не допускать нарушения непрерывной связи между ними. В противном случае

науки, отделенные одна от другой, становятся бесплодными, пустыми и

ошибочными, не получая питания и поддержки от их общего родника. Так, оратор

Цицерон жалуется на то, что Сократ и его школа впервые отделили философию от

риторики и это превратило риторику в пустую болтовню \ Подобным же образом

известно, что положение Коперника о вращении земли (распространенное и в

наше время), поскольку оно не противоречит тому, что мы наблюдаем, нельзя

опровергнуть исходя из астрономических принципов, однако же это можно

сделать исходя из правильно примененных принципов естественной философии.

Наконец, искусство медицины, оторванное от естественной философии, не

намного превосходит практику знахарей. Установив этот принцип, перейдем к

учению о человеке. Оно состоит из двух частей. Одна из них рассматривает

человека, как такового, вторая -- в его отношении к обществу. Первую из них

мы называем философией человека, вторую -- гражданской философией. Философия

человека складывается из частей, соответствующих тем частям, из которых

состоит сам человек, а именно из наук, изучающих тело, и наук, изучающих

душу. Но прежде чем продолжать рассмотрение отдельных частей этого деления,

учредим единую общую науку о природе или состоянии (status) человека, ибо

этот предмет достоин того, чтобы быть выделенным в отдельную, независимую от

других науку. Она касается тех вещей, которые являются общими как для тела,

так и для души. Со своей стороны эта наука о природе и состоянии человека

может быть разделена на две части, из которых одна должна заниматься цельной

природой человека, а другая -- самой связью души и тела; первую мы назовем

учением о личности человека, вторую -- учением о связи души и тела. Ясно,

что все эти вопросы, представляя собой нечто общее и смешанное, не могут

быть сведены к упомянутому делению на науки, изучающие тело, и науки,

изучающие душу.

Учение о личности человека охватывает главным образом два предмета, а

именно рассмотрение слабостей человеческого рода и его преимуществ и

превосходств. Страдания и несчастья человечества не раз оплакивались многими

писателями в прекрасных и великолепно написанных сочинениях, как

философских, так и теологических, чтение которых столь же приятно, сколь и

назидательно.

Другая же наука, о преимуществах, еще заслуживает, как нам кажется,

специальной разработки. Воздавая хвалы Гиерону, Пиндар удивительно изящно

(как это ему присуще) говорит, что "он срывает вершины всех добродетелей" ",

Немалое значение для прославления величия и красоты человеческого духа могло

бы иметь сочинение, в котором было бы собрано то, что схоласты называют

крайностями, а Пиндар -- вершинами человеческой природы. Главным источником

для этого должна послужить сама история. Речь идет о крайних или высших

ступенях совершенства, которых когда-либо могла самостоятельно достичь

человеческая природа в той или иной духовной или телесной способности.

Например, замечательная способность Цезаря, который, как говорят,

одновременно мог диктовать пяти секретарям, или изумительная выучка древних

риторов -- Протагора, Горгия и философов -- Каллисфена, Посидония, Карнеада,

способных экспромтом произнести большую изящную речь на любую тему, защищая

с одинаковым успехом противоположные тезисы, в немалой степени прославили

могущество человеческого таланта. Другой пример, быть может, менее полезной,

но еще более эффектной способности приводит Цицерон, говоря, что его учитель

Архий "мог экспромтом произнести множество великолепных стихов на тему, о

которой в тот момент шла речь" ^ О величайших способностях человеческой

памяти свидетельствует тот факт, что Кир или Сципион могли по именам назвать

всех воинов своих многотысячных войск ^ Не менее интеллектуальных велики и

моральные достоинства человека. Изумительный пример стойкости являет нам

знаменитая история об Анаксархе, который во время допроса и пыток откусил

себе язык, чтобы не выдать тайны и выплюнул его в лицо тирана ". Не уступает

ему в выдержке (хотя и проявившейся в обстоятельствах несравненно менее

достойных) один бургундец, живший уже в нашу эпоху, -- убийца герцога

Оранского ^. Его били железными прутьями и раздирали раскаленными клещами,

но он не издал ни единого стона, а когда что-то случайно упало на голову

одного из присутствующих, то этот шалопай, уже весь покрытый ожогами, среди

страшных пыток даже расхохотался (хотя незадолго до этого плакал, когда ему

обстригали его прекрасные волосы). Удивительную ясность духа и спокойствие в

смертный час проявляло немало людей. Такое спокойствие проявил один

центурион, о котором рассказывает Тацит. Когда воин, которому было приказано

казнить его, крикнул ему, чтобы он сильнее вытянул шею, тот сказал: "Если бы

ты сумел так же сильно ударить" ^ А когда герцогу Саксонскому Иоганну,

сидевшему за шахматной доской, принесли приказ о назначении на завтра его

казни, то он, подозвав одного из присутствующих, сказал ему с улыбкой:

"Посмотри-ка, разве не сильнее моя позиция в этой партии? А ведь он

(указывая на своего партнера) после моей смерти станет хвастаться, что его

позиция была лучше". Когда накануне казни нашего соотечественника Мора,

канцлера Англии, к нему пришел цирюльник (посланный остричь его из боязни,

что вид его с длинными ниспадающими волосами может вызвать сострадание у

народа) и спросил его, не хочет ли тот остричься, тот отказался и, обращаясь

к цирюльнику, сказал: "У меня с королем идет спор о моей голове, и, прежде

чем он разрешится, я не стану на нее тратиться". И тот же Мор в самый момент

казни, уже положив голову на роковую плаху, немного приподнялся и, отведя

слегка свою отросшую бороду, сказал: "По крайней мере она-то не оскорбила

короля". Но не будем заходить слишком далеко; достаточно ясно и так, к чему

мы стремимся. Мы хотим, чтобы в какой-то одной книге были собраны все

чудесные свойства человеческой природы, высшие проявления ее душевных и

физических свойств и достоинств. Эта книга будет своего рода сводом триумфов

человека. Здесь примером могут послужить сочинения Валерия Максима и Гая

Плиния, их добросовестность и глубина суждения '°.

Учение о союзе или общей связи души и тела может быть разделено на две

части. Подобно тому как союзники обмениваются между собой тем, чем они

обладают, и оказывают друг другу взаимную помощь, так и это учение о союзе

души и тела складывается из двух частей: описания того, каким образом эти

две сущности (т. е. душа и тело) взаимно раскрывают друг друга и каким

образом они взаимно воздействуют друг на друга с помощью знания (notitia),

или указания и впечатления. Первая часть, т. е. описание того, что можно

узнать о душе исходя из состояния тела и что -- о теле исходя из акциденций

духа, дала нам два вида науки о предсказании, один из которых известен

благодаря исследованиям Аристотеля, другой -- Гиппократа. Правда, в

последнее время эти искусства включили в себя всякого рода суеверные и

фантастические представления, однако если их очистить от этих вредных

примесей и восстановить в их истинном состоянии, то окажется, что они

покоятся на достаточно прочном природном основании и могут приносить немалую

пользу в повседневной жизни. Первое из этих искусств -- физиогномика,

которая по строению тела и чертам лица определяет душевные наклонности;

второе -- толкование естественных снов, раскрывающее состояния и положения

тела исходя из движений души. В первой из этих дисциплин кое-что, по моему

мнению, требует развития. Дело в том, что Аристотель талантливо и мастерски

исследовал тело в состоянии покоя, но он не рассматривал его в движении, т.

е. оставил в стороне жесты, которые, однако, не меньше заслуживают научного

изучения; польза же такого изучения превосходит то, что дает исследование

неподвижного тела. Действительно, очертания тела указывают лишь на общие

наклонности и стремления души, выражение же лица и движения отдельных частей

тела свидетельствуют, кроме того, и об изменениях состояния души: о

настроении и проявлении воли человека в данную минуту. Мне бы хотелось

воспользоваться здесь в высшей степени удачными и столь же изящными словами

Вашего Величества: "Язык поражает уши, жесты же говорят глазам" ". Это

прекрасно известно множеству проходимцев и подлецов, которые ни на минуту не

отрывают взора от выражения лица и движений собеседника и используют это в

своих интересах -- ведь именно в этом и состоит в значительной мере их

ловкость и мудрость. И конечно, нельзя отрицать того, что выражение лица и

жесты человека удивительным образом выдают его притворство и великолепно

могут подсказать момент, когда удобнее всего обратиться к нему, а это

составляет немаловажную часть житейской мудрости. Ведь никто же не считает,

что такое искусство, имея какое-то значение по отношению к тем или иным

отдельным людям, не выражает общего правила, ибо мы смеемся, плачем,

краснеем, мрачнеем почти одинаково и в большинстве случаев то же самое можно

сказать и о более тонких движениях души. Но если кто-нибудь захочет в этой

связи вспомнить и о хиромантии, то пусть знает, что это абсолютно

несерьезная и пустая вещь, недостойная вообще даже упоминания в такого рода

сочинении. Что же касается толкования естественных снов, то эта наука

излагается в некоторых ученых трудах, изобилующих, к сожалению, множеством

самых нелепых измышлений. В данный момент я хочу только сказать, что этому

искусству но дали еще достаточно прочного основания. А между тем оно

сводится к следующему: если действие какой-то внутренней причины аналогично

действию какой-либо внешней причины, то это внешнее действие обычно

воспроизводится во сне. Например, давление, вызванное скоплением газов в

желудке, сходно с давлением на живот какой-нибудь внешней тяжести, и поэтому

люди во время ночных кошмаров видят во сне, что на них наваливается тяжесть,

и видят при этом множество связанных с этим подробностей. Точно так же

тошнота, вызванная морской качкой, похожа на тошноту, вызванную скоплением

газов в животе, и поэтому ипохондрикам довольно часто снится, что они плывут

на корабле и их качает. Можно привести бесчисленное множество аналогичных

примеров.

Вторая часть учения о союзе души и тела, которую мы назвали

"впечатление", еще не представляет собой сформировавшейся науки; эти вопросы

лишь иногда вскользь затрагивались в сочинениях на другие темы. А эта часть

имеет для себя такое же соответствие, как и первая. Ибо она рассматривает

два вопроса; каким образом и в какой мере мокроты и все физическое состояние

тела меняют душу и влияют на нее? или. наоборот, каким образом и в какой

мере страсти и восприятия души изменяют тело и влияют на него? Первый

вопрос, как мы знаем, иногда рассматривается в медицине, но и он странным

образом оказался тесно связанным с религией. В самом деле, врачи выписывают

лекарства для лечения душевных болезней, например мании или меланхолии,

более того, они пытаются найти средства для восстановления хорошего

настроения, для укрепления духа, для увеличения физических сил, для развития

умственной деятельности, для улучшения памяти и т. п. Но установленные в

секте пифагорейцев, в ереси манихейцев и в законе Магомета ограничения в

выборе пищи и питья, омовения и другие правила, касающиеся тела, превосходят

всякую меру. В религиозных законах существует множество предписаний, строго

запрещающих употребление в пищу крови и жира, четко разделяющих животных на

чистых и нечистых (имея в виду их употребление в пищу). Даже сама

христианская вера, хотя и свободная и очистившаяся от мрака ложных

верований, сохраняет все же требования постов, воздержаний и т. п„ что

способствует унижению и умерщвлению плоти, рассматривая все это не только

как чисто ритуальные, но и как полезные вещи. Основа же всех этих запретов

(не касаясь собственно обрядовой стороны и искуса послушания) лежит именно в

том, о чем мы здесь говорим, т. е. в том, что душа страдает вместе с телом.

Если же какой-нибудь не очень умный человек подумает, что такого рода

воздействие тела на душу ставит под сомнение бессмертие души или лишает душу

ее власти над телом, то на такое легкомысленное сомнение достаточно такого

же ответа. Пусть он возьмет в качестве примера, скажем, ребенка во чреве

матери, который испытывает вместе с матерью одни и те же воздействия, однако

же в положенное время покидает ее тело, или же монархов, которые, несмотря

на свое могущество, иногда уступают просьбам своих слуг, сохраняя при этом

свое царское величие.

Противоположная сторона этого учения (о воздействии души и ее аффектов

на тело) также находит себе место в медицине. Ведь нельзя найти ни одного

более или менее серьезного врача, который бы не занимался рассмотрением и

изучением душевного состояния, что весьма важно для лечения, а также для

того, чтобы в значительной степени усиливать действие всех других средств

или, наоборот, ослаблять. Однако исследование другого вопроса, имеющего

отношение к предыдущему, до сих пор проводилось очень слабо и ни в коем

случае не соответствовало ни его сложности, ни той пользе, которую он может

принести. Речь идет о том, в какой степени само воображение души (если

оставить в стороне аффекты) или навязчивая неотступная мысль, превратившаяся

уже в своего рода убеждение, влияет на физическое состояние человека? Ведь

хотя такое состояние, несомненно, приносит вред, из этого, однако, вовсе не

следует, что оно в равной мере способно приносить пользу, подобно тому как

из факта существования вредного воздуха, несущего мгновенную смерть, нельзя

сделать заключение о необходимости существования столь же целебного воздуха,

приносящего мгновенное выздоровление. Такого рода исследование принесло бы,

конечно, огромную пользу, но, как говорит Сократ, здесь нужен "Делосский

водолаз" ^, ибо проблема эта достаточно глубока. Далее, среди всех этих

разделов учения о союзе, т. е. о согласии души и тела, нет ничего столь

необходимого, как исследование того, где, собственно, помещаются в

человеческом теле и его органах отдельные способности души. Недостатка в

исследователях этого вопроса нет, однако результаты их исследований по

большей части или противоречивы, или недостаточно серьезны; и здесь,

конечно, необходимы и больший талант, и более тщательное изучение проблемы.

Во всяком случае мнение Платона ^ о том, что интеллект располагается в

мозгу, как в крепости, дерзость (animositas) (которую он неудачно называет

вспыльчивостью, тогда как она значительно ближе к высокомерию и гордости) --

в сердце, похоть и чувственность -- в печени и т. д., может быть, и не

следует совершенно отбрасывать, однако же не следует и слишком восторженно

хвататься за него. Кроме того, нельзя считать правильным и помещение всех

упомянутых интеллектуальных способностей (воображения, рассудка, памяти) в

желудочках мозга. Таким образом, мы изложили учение о природе человека в

целом и учение о связи души и тела.

Глава II

Разделение учения о человеческом теле на медицину, косметику, атлетику

и науку о наслаждениях. Разделение медицины на три отдела: поддержание

здоровья, лечение болезней и продление жизни; последняя часть должна быть

отделена от остальных двух

Учение о человеческом теле имеет столько же разделов, сколько благ

несет с собою тело. А человеческое тело обладает четырьмя благами:

здоровьем, формой или красотой, силой, наслаждением. Столько же существует и

наук: медицина, косметика, атлетика и наука о наслаждениях, которую Тацит

называет утонченной роскошью '".

Медицина -- одно из самых благородных искусств, -- по словам поэтов,

"происходит из знатнейшего рода". Поэты сделали главным богом медицины

Аполлона, а сыном его -- Эскулапа, тоже бога и учителя медицины, ибо если

Солнце является создателем и источником жизни всего, что существует в

природе, то врач, поддерживая и охраняя жизнь, оказывается своего рода

вторым источником жизни. Но неизмеримо большее достоинство придают медицине

дела Спасителя, который был врачевателем и души, и тела, сделав душу

подлинным предметом своего небесного учения, а тело предметом своих чудес.

Ведь нигде не написано, что он совершил хоть одно чудо, относящееся к

почестям или деньгам (за исключением единственного, с помощью которого он

заплатил подать кесарю), но все чудеса его сводились либо к сохранению и

поддержанию, либо к лечению человеческого тела.

Предмет медицины, а именно человеческое тело, из всего того, что

создала природа, лучше всего поддается действию лекарств, но в свою очередь

применение этих лекарств особенно сопряжено с ошибками. Ибо тонкость и

многогранность объекта лечения, давая, с одной стороны, очень большие

возможности для лечения, с другой стороны, весьма сильно увеличивает

возможность ошибок. Таким образом, поскольку это искусство (особенно в

нынешнем его состоянии) строится главным образом лишь на догадках,

исследования в этой области следует отнести к числу наиболее трудных и

требующих особого внимания. Но мы не собираемся на этом основании разделять

с Парацельсом и алхимиками их сумасбродные идеи относительно того, что в

человеческом теле можно обнаружить соответствия отдельным видам,

существующим во Вселенной (звездам, минералам и т. п.), ибо эти басни

представляют собой несерьезное и примитивное истолкование знаменитого

положения древних, что человек -- это микрокосм, т. е. уменьшенный образ

всего мира, и применение этого положения к их собственным измышлениям. Но

тем не менее дело обстоит так, что (как мы уже начали говорить) среди всех

тел, созданных природой, нельзя найти ни одного, которое было бы столь же

сложным и многообразным, как человеческое тело. Мы видим, что травы и

растения получают пищу из земли и воды, животные питаются травой и плодами,

человек же питается мясом самих животных (четвероногих, птиц, рыб), а также

травами, зерном, плодами, соками и другими жидкостями; при этом прежде, чем

пойти в пищу человеку, все это в различной форме смешивается и готовится с

добавлением всяких приправ. К этому нужно добавить, что образ жизни животных

проще, факторы, воздействующие на их тело, не столь многочисленны, да и

действуют они сравнительно однообразно, в то время как человек подвергается

почти бесконечному множеству различных изменений: ему приходится менять

место жительства, занятия, испытывать различные аффекты во время сна и

бодрствования. Поэтому в высшей степени правильно, что среди всего

остального человеческое тело наиболее возбудимо (fermentatum) и сложно по

своему составу. Душа же, напротив, является самой простой из всех

субстанций, так что удачно сказал поэт:

... и чистым оставит

Оный эфирный состав и пламя Авры начальной '°.

Поэтому меньше всего следует удивляться тому, что душа, находящаяся в

теле, не может найти себе покоя, ибо, как гласит известная аксиома: движение

вещей беспокойно, если они не на месте, и спокойно, если они на месте. Но

вернемся к делу. Это разнообразное и тонкое строение человеческого тела

сделало его подобным сложному и капризному музыкальному инструменту,

способному легко утратить свою гармонию. Поэтому имеет смысл соединение

поэтами в лице Аполлона музыки и медицины: ведь дух обоих этих искусств

почти одинаков; а обязанность врача состоит целиком в том, чтобы уметь так

настроить лиру человеческого тела и так играть на ней, чтобы она ни в коем

случае не издавала негармонических и неприятных для слуха созвучий. Таким

образом, именно непостоянство и неоднородность предмета сделали искусство

медицины основанным скорее на догадках, чем на прочном знании, а эта

непрочность основания медицины в свою очередь открыла широкую дорогу не

только для ошибок, но и для прямого обмана. Дело в том, что почти все

остальные искусства и науки мы можем оценить, исходя из их собственного

достоинства и присущих им функций, а не по их успехам и результатам.

Адвоката оценивают по самой его способности вести процесс и выступать в

суде, а не по результатам того или иного процесса; точно так же и кормчего

мы оцениваем по его умению управлять рулем, а не по успеху какого-то

путешествия. Что же касается врача, да, пожалуй, еще и политического

деятеля, то едва ли существуют какие-то особые действия или навыки, с

помощью которых они могли бы с полной очевидностью продемонстрировать свое

дарование и искусство: и главным образом сам исход дела приносит им или

почет, или позор, и приговор этот часто оказывается совершенно

несправедливым. Ведь когда больной умирает или выздоравливает, когда

государство находится в цветущем состоянии или приходит в упадок, разве хоть

кто-нибудь знает, является ли это результатом случайности или сознательной

деятельности врача или политика. Поэтому очень часто случается так, что

слава достается обманщику, а опытный и искусный человек подвергается

осуждению. Более того, человеческая слабость и легковерие столь велики, что

частенько люди ученому врачу предпочитают шарлатана и знахаря. Поэтому, как

мне кажется, поэты были весьма прозорливы и проницательны, считая Кирку

сестрой Эскулапа и обоих их называя детьми Солнца. Именно так говорится в

стихах об Эскулапе, рожденном Фебом:

Изобретателя сам врачеваний таких и искусства

Молнией Фебова сына к Стигийским волнам низринул.

И точно так же о Кирке, дочери Солнца:

Где недоступные рощи дочь роскошная Солнца

Неумолкаемым полнит пеньем и в пышных чертогах

Благоуханные кедры, как свечи ночные, сжигает ^.

Ведь во все времена в глазах толпы знахари, ворожеи и обманщики были в

какой-то мере соперниками врачей и, пожалуй, могли поспорить с ними в

популярности своих методов лечения. Ну и каков же результат этого? Врачи

стали думать о себе то же, что говорил по более важному поводу Соломон:

"Если и у глупца, и у меня -- один и тот же конец, то какая мне польза от

того что я отдал больше сил для достижения мудрости?" '" Во всяком случае я

не осуждаю врачей за то, что они довольно часто уделяют какому-то другому

любимому ими делу гораздо больше времени, чем своему собственному искусству.

Среди врачей можно найти поэтов, любителей древности, критиков, риторов,

политических деятелей, теологов, к тому же более образованных во всех этих

науках, чем в собственной профессии. Это происходит, я полагаю, не потому

(как упрекнул врачей некий обличитель наук), что, имея постоянно перед

глазами вещи столь неприятные и печальные, они испытывают необходимость

вообще отвлечься от этого и заняться чем-то другим (ибо, будучи людьми, они

считают, что ничто человеческое им не чуждо '^), но именно по той самой

причине, о которой мы сейчас говорим, -- они считают, что для их репутации и

для их заработка совершенно не имеет никакого значения, являются ли они

посредственными врачами или достигли в своем искусстве высшей степени

совершенства. Ведь непреодолимый ужас смерти, сладость жизни, обманчивые

надежды, советы друзей заставляют людей легко доверять любым врачам, каковы

бы они ни были. Но если разобраться повнимательнее, то окажется, что все это

скорее можно поставить в вину врачам, чем привести в их оправдание, потому

что они должны не совершенно отбрасывать надежду, а, напротив, напрягать все

свои усилия. Действительно, всякий, кто захочет разбудить свое внимание и,

не торопясь, осмотреться вокруг, уже из самых обыденных и знакомых примеров

легко поймет, какой огромной властью над всем разнообразием материи или форм

вещей обладает тонкий и проницательный ум. Нет ничего разнообразнее, чем

человеческие лица и их выражение, однако память способна удержать

бесконечные их различия; более того, художник, обладая несколькими баночками

красок, остротой зрения, силой воображения и твердостью руки, мог бы своей

кистью воспроизвести и нарисовать лица всех людей, когда-либо

существовавших, существующих, и тех, которые будут существовать (если бы ему

удалось увидеть их). Нет ничего разнообразнее, чем человеческий голос,

однако мы легко различаем и узнаем голоса отдельных людей; более того,

существует немало шутов и мимов, умеющих подражать чему угодно, живо

воспроизводить любые звуки и голоса. Нет ничего более разнообразного, чем

артикулированные звуки, т. е. слова, однако существует возможность свести их

к небольшому числу букв алфавита. Поэтому не может быть сомнения в том, что

если в науке встречается еще очень много сложного, запутанного и

непознанного, то это происходит не оттого, что человеческий ум не обладает

достаточной тонкостью и способностью понимания таких вещей, но скорее

потому, что объект познания находится слишком далеко. Ведь с интеллектом

происходит то же, что и с чувственным восприятием отдаленного объекта,

которое в большинстве случаев бывает неверным, а при должном приближении к

объекту дает о нем верное представление. Люди обычно наблюдают природу

издалека, как бы с высокой башни, и слишком много уделяют внимания общим

рассуждениям, но если бы они решились спуститься с этой башни и обратиться к

исследованию частных вопросов, внимательнее и глубже изучить самое

действительность, то восприятие ее было бы значительно более истинным и

приносило бы больше пользы. Таким образом, для того чтобы сделать наше

познание более истинным, необходимо не только совершенствовать и укреплять

сами органы восприятия и мышления, но и приблизить к ним объект познания.

Поэтому не должно быть никакого сомнения в том, что, если врачи, оставив

хотя бы отчасти общие рассуждения, решатся пойти навстречу природе, они

сумеют овладеть ею, о чем и говорит поэт:

Так как различны болезни -- их мы по-разному лечим,

Сколько бы ни было зол, столько ж спасенья путей ".

Врачи тем более обязаны это сделать, что те философские учения, на

которые они опираются как в исследовании методов лечения, так и в

приготовлении лекарственных средств (ибо медицина, не основанная на

философии, не может быть надежной), в действительности мало чего стоят.

Поэтому если слишком общие положения, даже когда они верны, содержат в себе

уже тот недостаток, что мало побуждают человека к действию, то, конечно же,

значительно большая опасность таится в тех общих положениях, которые

оказываются ложными и тем самым приводят к неправильным выводам.

Итак, медицина, как видим, до сих пор продолжает находиться в таком

состоянии, что она скорее хвастается своими успехами, чем действительно

разрабатывается, а если даже и разрабатывается, то не развивается и не

приумножается, ибо все усилия, потраченные на нее, скорее выглядят как

движения по замкнутому кругу, чем как действительное продвижение вперед. Я

нахожу, что авторы медицинских сочинений очень много повторяют одно и то же

и очень мало прибавляют нового. Мы разделим медицину на три части, которыми

обозначим три ее предназначения. Первая обязанность медицины -- сохранение

здоровья, вторая -- лечение болезней, третья -- продление жизни. Впрочем,

эту последнюю врачи, как мне кажется, не признают важной частью своего

искусства, довольно неразумно объединяя ее с двумя остальными. Они считают,

что если им удается предупреждать наступление болезней или излечивать их,

когда они возникают, то это уже само по себе влечет продление жизни. Хотя

это не вызывает ни малейшего сомнения, однако здесь врачи оказываются весьма

недальновидными, не замечая, что и то и другое относится только к болезням и

имеет в виду только такое продление человеческой жизни, которому

препятствуют болезни, сокращая ее. Но никто из врачей не исследовал должным

образом, как продлить самое нить жизни и на какое-то время отдалить смерть,

незаметно подкрадывающуюся к человеку, как результат естественного распада и

старческой атрофии организма. И пусть никого не смущает и не волнует, что мы

рассматриваем как задачу и предмет науки прежде всего то, что подвластно

судьбе и божественному провидению. Конечно, вне всякого сомнения, от

провидения в равной мере зависит любая смерть, и насильственная, и

являющаяся результатом либо болезни, либо старости, однако это вовсе не

исключает мер предосторожности и лечения. Искусство и труд человека не

повелевают природой и судьбой, а прислуживают им. Но об этом мы скажем

несколько позже; здесь же мы хотели только предупредить, чтобы никто

ошибочно не смешивал эту третью, лежащую на медицине обязанность с двумя

предыдущими, что до сих пор делалось почти всегда.

Что касается задачи поддержания здоровья, являющейся первой из

перечисленных нами обязанностей медицины, то об этом писало много ученых

достаточно неудачно, впрочем, как и во многих других отношениях, придавая,

по нашему мнению, чрезмерное значение ограничению числа продуктов питания и

отбору их и уделяя значительно меньше, чем нужно, внимания определению

необходимого для организма количества их. Ну а если они все же говорили о

необходимом для человека количестве пищи, то, подобно философам-моралистам,

чрезмерно восхваляли умеренность, несмотря на то, что и превратившееся в

привычку недоедание и ставшее обычным, ничем не ограниченное обильное

питание могут сохранить здоровье лучше, чем эта знаменитая умеренность,

которая делает человеческий организм слабым и неспособным, когда необходимо

переносить как излишества, так и недостаток. Далее. Никто из врачей как

следует не систематизировал и не описал те виды упражнений, которые особенно

полезны для сохранения здоровья, хотя едва ли существует такая болезнь,

которую нельзя было бы предупредить соответствующим видом упражнений.

Например, при болезни почек полезна игра в кегли, при заболевании легких --

стрельба из лука, для желудка полезны прогулки и верховая езда и т. д. Но

так как мы рассматриваем эту часть о сохранении здоровья лишь в целом, то в

пашу задачу сейчас не входит разбирать менее значительные недостатки.

Лечение болезней составляет ту часть медицины, на которую было

затрачено особенно много труда, хотя результаты его оказались весьма

скудными. Она представляет собой учение о болезнях, которым подвержено

человеческое тело, о причинах этих болезней, их симптомах и средствах

лечения. В этом втором разделе медицины очень многое требует изучения и

развития. Мы изложим здесь лишь несколько наиболее важных вопросов; думаю,

что будет достаточно просто перечислить их, не следуя какому-нибудь

определенному порядку или методу изложения.

Прежде всего укажем на то, что давно уже забыт введенный Гиппократом в

высшей степени полезный обычай тщательно и аккуратнейшим образом записывать

все, что происходит с больным, сообщая о природе болезни, о примененном

лечении, об ее исходе. И поскольку мы уже обладаем столь удачным и

замечательным примером этого в лице человека, считающегося отцом данной

науки, то нам нет никакой необходимости искать какой-нибудь иной пример,

заимствованный из других областей знания, например из весьма разумной

практики юристов, у которых издавна существует обычай записывать все более

или менее интересные случаи и новые решения для того, чтобы быть лучше

подготовленными на будущее. Поэтому я считаю, что необходимо непрерывно

вести описание всех болезней и после тщательного и серьезного отбора

объединить их в одном собрании. Это собрание, по моему мнению, не должно

быть настолько обширным, чтобы включать в себя все совершенно заурядные и

обыденные случаи (ибо это не имело бы конца и не принесло бы никакой

пользы), но, с другой стороны, оно и не должно быть столь сжатым, чтобы

включать в себя только редчайшие и поразительные случаи (что и делают

некоторые авторы). Ведь многое оказывающееся необычным в способе и

обстоятельствах своего осуществления вовсе не является таковым в самой

сущности. Но тот, кто посвятит себя тщательным наблюдениям, даже, казалось

бы, в самых обычных вещах сможет обнаружить многое достойное внимания.

То же самое обычно происходит и в анатомических изысканиях: имеющее

отношение к человеческому телу вообще исследуется самым тщательным образом,

здесь проявляется живой интерес и отмечается любая мельчайшая деталь; когда

же дело доходит до исследования того многообразия, которое мы встречаем в

различных телах, энергия врачей вдруг ослабевает. Поэтому я считаю, что

общая анатомия исследована самым подробнейшим образом, сравнительная же

анатомия требует дальнейшего развития. Действительно, люди научились хорошо

исследовать отдельные части тела, их состав, форму, расположение, но они

значительно меньше внимания уделяют наблюдениям над различием форм и

признаков этих частей у разных людей. Я считаю, что такого рода упущение

происходит лишь по той простой причине, что в первом случае может быть

вполне достаточно одного или двух вскрытий, а во втором (когда речь идет о

сравнении и исследовании отдельных случаев) необходимо внимательное и

всестороннее изучение многих трупов. К тому же в первом случае ученые имеют

возможность покрасоваться на лекциях перед толпой слушателей, а во втором

результат может быть достигнут лишь после долгих и кропотливых исследований.

А между тем не вызывает никакого сомнения, что форма и строение внутренних

частей организма почти не уступают в разнообразии очертаниям и формам

внешних органов: что формы сердца, печени или желудка у людей столь же

разнообразны, как и формы лба, носа или ушей. А между тем в самих этих

различиях внутренних органов довольно часто и заключены постоянные причины

(causae continentes) многих болезней. Врачи, не обращая на это внимания,

иной раз обвиняют в этом совершенно безвредные мокроты (humores), тогда как

действительным виновником заболевания является само строение какого-либо

органа. Если при лечении таких болезней применять возбуждающие средства, то

это не даст хороших результатов, ибо в данном случае возбуждение вредно.

Напротив, следует исправить положение органа и с помощью режима питания и

обычных средств лечения найти возможность успокоить боль и облегчить течение

болезни. Подобным же образом к области сравнительной анатомии относится и

тщательное изучение как всякого рода жидкостей, так и следов, и отпечатков

болезней, наблюдаемых в процессе многочисленных вскрытий. Ведь обычно при

вскрытиях почти не обращают внимания на мокроты, видя в них лишь вызывающие

отвращение нечистоты, тогда как в высшей степени необходимо отметить, какие

существуют виды различных мокрот, встречающихся в человеческом теле, и

сколько их (не слишком полагаясь здесь на уже существующее деление), в каких

областях и полостях тела они преимущественно образуются и скапливаются, в

чем их польза и их вред и т. п. Точно так же сравнительная анатомия,

опираясь на собранные воедино многочисленные опыты множества врачей, должна

очень заботливо и внимательно исследовать и тщательно сопоставлять между

собой обнаруженные при различных вскрытиях следы и отпечатки болезней,

причиненные этими болезнями повреждения и полное поражение внутренних

органов, как-то: нарывы, сокращения, растяжения, конвульсии, вывихи,

смещения, завалы, переполнения, опухоли, а также все противоестественные

явления, встречающиеся в человеческом теле, например камни, мясистые

наросты, шишки, черви и т. п. А ведь до сих пор все это разнообразие явлений

либо рассматривается в анатомических исследованиях от случая к случаю, либо

вообще обходится молчанием.

Что можно сказать о другом недостатке анатомии, заключающемся в том,

что обычно не производится анатомических исследований на живых телах? Ведь

это действительно отвратительная и варварская вещь, вполне справедливо

осужденная Цельсом ^. Однако не менее правильно и сделанное еще древними

наблюдение, что многочисленные мельчайшие поры, проходы и отверстия, которые

невозможно обнаружить при анатомических вскрытиях, потому что они закрыты и

невидимы в трупах, в живых телах раскрыты и могут быть обнаружены. Но для

того чтобы одновременно удовлетворить и соображениям пользы и требованиям

гуманности, нет необходимости совершенно отказываться от вивисекций или

надеяться на случайные наблюдения хирургов (что делал сам Цельс), ибо

подобные наблюдения можно с успехом проводить на операциях с живыми

животными, которые, несмотря на отличие своих органов от человеческих, могли

бы удовлетворить потребности такого исследования, если, разумеется, при этом

делать правильные выводы,

Переходя к исследованиям самих болезней, мы видим, что врачи считают

очень многие болезни неизлечимыми, причем одни считаются неизлечимыми с

самого начала заболевания, другие -- после какого-то определенного периода.

Так что проскрипции Л. Суллы и триумвиров оказываются совершенным пустяком

по сравнению с проскрипциями врачей, своими совершенно несправедливыми

приговорами осуждающих на смерть такое множество людей, из которых, правда,

очень многие избегают ее гораздо легче, чем это некогда удавалось жертвам

римских проскрипций. Поэтому я абсолютно не сомневаюсь в необходимости

создать какую-то книгу о лечении болезней, считающихся неизлечимыми, для

того чтобы она побудила и призвала выдающихся и благородных врачей отдать

свои силы этому труду, насколько это допускает природа, поскольку уже само

утверждение, что эти болезни являются неизлечимыми, как бы санкционирует и

безразличие, и халатность, спасая невежество от позора.

И я хотел бы пойти здесь немного дальше: я совершенно убежден, что долг

врача состоит не только в том, чтобы восстанавливать здоровье, но и в том,

чтобы облегчать страдания и мучения, причиняемые болезнями, и это не только

тогда, когда такое облегчение боли как опасного симптома болезни может

привести к выздоровлению, но даже и в том случае, когда уже нет совершенно

никакой надежды на спасение и можно лишь сделать самое смерть более легкой и

спокойной, потому что эта эвтаназия ^, о которой так мечтал Август, уже сама

по себе является немалым счастьем; примером такой счастливой смерти может

служить кончина Антонина Пия, который, казалось, не умер, а заснул глубоким

сладким сном. То же самое, как говорят, выпало и на долю Эпикура: когда его

состояние стало безнадежным, он заглушил все чувства и боль в желудке,

упившись вином, откуда и эти слова эпиграммы:

И затем уже пьяный он испил воды Стикса ",

т. е. вином заглушил горечь стигийской воды. А в наше время у врачей

существует своего рода священный обычай остаться у постели больного и после

того, как потеряна последняя надежда на спасение, и здесь, по моему мнению,

если бы они хотели быть верными своему долгу и чувству гуманности, они

должны были бы и увеличить свои познания в медицине, и приложить (в то же

время) все старания к тому, чтобы облегчить уход из жизни тому, в ком еще не

угасло дыхание. Эту часть медицины мы называем исследованием внешней

эвтаназии (в отличие от той эвтаназии, которая рассматривает подготовку

души) и считаем, что эта дисциплина должна получить развитие.

Кроме того, в учении о лечениях болезней я вижу один общий недостаток.

Дело в том, что современные врачи хотя и совсем неплохо могут указать общее

направление лечения, однако конкретные средства, специально предназначенные

для лечения отдельных болезней, они или недостаточно хорошо знают, или не

слишком продуманно применяют. Своими безапелляционными суждениями они

разрушили и уничтожили достижения старой и проверенной на опыте медицины, по

произволу прибавляя, отнимая или меняя что-то в методах лечения, подобно

аптекарям заменяя одно средство другим; они так высокомерно повелевали

медициной, что медицина сама перестала повелевать болезнями. Ведь за

исключением териака, митридатия и. может быть, диаскордия, алькермеса и

немногих других средств, они не придают серьезного значения почти ни одному

определенному лекарству и не применяют их строго. Ведь то лекарства, которые

продают в аптеках, скорее оказывают действие на общее состояние организма,

чем предназначены, собственно, для лечения того или иного заболевания,

поскольку они по существу не имеют в виду специально ни одной болезни, а

лишь способствуют общему очищению, раскрытию закупорок, укреплению

пищеварения. Результатом этого оказывается прежде всего, что знахари и

ворожеи успешнее лечат болезни, чем ученые врачи, потому что они точно и

скрупулезно соблюдают рецепты изготовления и составления испытанных средств.

Мне по этому поводу вспоминаются слова одного знаменитого у нас в Англии

врача, кажется иудейской веры, последователя арабской школы медицины: "Ваши

европейские врачи, конечно, ученые люди, но только они не умеют лечить ни

одной болезни". Он же обычно, шутя, хотя, впрочем, и весьма недостойно,

говорил, что наши врачи похожи на епископов, которые умеют только венчать и

отпускать грехи и ничего больше. Но, говоря серьезно, как того и требует

само дело, мы считаем чрезвычайно важным, чтобы несколько знаменитых врачей,

известных как своей практической деятельностью, так и ученостью, создали

руководство по применению хорошо испытанных и проверенных на практике

лекарств, предназначенных для лечения определенных болезней. Ибо если

кто-нибудь, исходя из внешне эффектных соображений, полагает, что ученый

врач должен скорее приспосабливать свои средства лечения к обстоятельствам,

учитывая особенности организма и возраст своих пациентов, время года, их

образ жизни и т. п., а не придерживаться неуклонно каких-то определенных

предписаний, то такое представление обманчиво: оно недостаточно доверяет

опыту, слишком переоценивая возможности суждения. И точно так же как в

Римской республике наиболее полезными и лучшими гражданами были те, кто,

будучи консулами, поддерживал народ, а становясь народными трибунами,

принимал сторону сената, так и в той области, о которой мы сейчас говорим,

мы ценим тех врачей, которые, обладая обширными знаниями, придают большое

значение результатам практики, а достигнув выдающихся успехов в практике

лечения, не пренебрегают общими методами и принципами науки. Изменения же

состава лекарств (если когда-нибудь возникает в этом необходимость) должны

касаться скорее их второстепенных частей, чем самого основного состава, в

котором ничего не следует менять без очевидной необходимости. Итак, мы

считаем, что необходимо создать и развивать этот раздел медицины,

посвященный подлинным и эффективным средствам лечения. В этом деле необходим

очень тщательный и строгий отбор средств, и сама эта работа может быть

выполнена только общими усилиями лучших врачей.

В области приготовления лекарств (особенно принимая во внимание

исключительные и широко известные успехи химиков в создании лекарств из

минеральных веществ и то, что эти лекарства более безопасны при наружном,

чем при внутреннем их употреблении) меня удивляет, что до сих пор не нашлось

никого, кто бы поставил себе задачу искусственно создать целебные воды по

образцу тех, которые существуют в естественных горячих и минеральных

источниках, А между тем известно, что эти источники получают свою целебную

силу от тех залежей минералов, через которые они протекают, и очевидным

доказательством этого служит то, что человек, пожалуй, вполне мог бы с

помощью кропотливого анализа точно определить, какие именно минералы входят

в состав этих вод, например сера, купорос, железо и т. п. Если бы удалось

искусственным образом воссоздать эти естественные растворы, то во власти

человека было бы приготовлять любые виды таких вод в зависимости от

практических требований и по своему усмотрению управлять их составом. Итак,

мы считаем необходимым создание такой отрасли медицины, целью которой должно

стать подражание природе в создании искусственных минеральных вод, вещи без

сомнения и полезной, и вполне выполнимой.

Не вдаваясь в рассмотрение отдельных частностей более подробно, чем

этого требует поставленная нами цель и допускает сам характер этого

трактата, завершим эту часть сочинения указанием еще на один недостаток,

представляющийся нам весьма серьезным. Речь идет о том, что имеющийся у нас

круг лечебных средств слишком узок для того, чтобы можно было ожидать от

него какого-нибудь значительного и серьезного результата. Во всяком случае,

по нашему мнению, было бы скорее приятной мечтой, чем действительно

серьезным предположением, надеяться на то, что может существовать

какое-нибудь могучее и чудодейственное лекарство, одного употребления

которого было бы достаточно для исцеления от какой-нибудь очень серьезной

болезни. Поистине чудесной была бы речь, одно произнесение или даже

неоднократное повторение которой могло бы исправить или уничтожить

какой-нибудь порок, прочно и глубоко укоренившийся в душе. На деле все

обстоит далеко не так. Но что действительно обладает в природе

исключительным могуществом, так это порядок, последовательность,

систематичность и искусное чередование. Хотя все это требует от врача более

глубоких размышлений, а от больного -- больше терпения и твердости, однако

эти усилия с избытком компенсируются значительностью достигнутых

результатов. Правда, видя ежедневные усилия врачей, их посещение больных,

пребывание у них, назначение лекарств, можно было бы подумать, что они

активно проводят лечение и твердо идут по какому-то одному определенному

пути, однако, если более внимательно присмотреться к их назначениям,

приходишь к убеждению, что большинство принимаемых ими мер свидетельствуют о

постоянных колебаниях и неуверенности, что они часто импровизируют и

назначают то, что им в данный момент пришло в голову, ни имея никакого

определенного заранее обдуманного плана лечения. А ведь они должны были бы с

самого начала, после того как внимательно осмотрели больного и поставили

правильный диагноз заболевания, обдумать четкий курс лечения и не отступать

от него без серьезных оснований. Врачам следовало бы хорошо знать, что

правомерно, например, назначать для лечения какой-нибудь серьезной болезни,

может быть, три или четыре лекарства, которые, если их принимать в

соответствующем порядке, через определенные промежутки времени, должны

помочь больному, но, если принимать только некоторые из них и изменить

порядок приема или не соблюдать необходимых промежутков между приемами,

могут оказаться даже вредными, При этом мы совсем не хотим назвать лучшим

какой-то скрупулезный, педантичный до суеверия способ лечения, ибо не всякая

узкая дорога -- это дорога к небу, но мы хотим только, чтобы эта дорога была

бы в такой же степени правильной, в какой она узка и трудна. Это направление

медицины, которое мы называем врачебной нитью, мы считаем необходимым

развивать. Таким образом, мы перечислили все, что, по нашему мнению,

необходимо создать или развить в науке о лечении болезней. Остается,

пожалуй, только еще одно пожелание, может быть даже более важное, чем все

остальные. Необходима подлинная и действенная естественная философия, на

которой должно строиться все здание медицинской науки. Впрочем, это уже

другая тема.

Третьим разделом медицины мы назвали учение о продлении жизни. Эта

наука, которая еще нова и по существу только должна быть создана,

представляется нам самой важной частью медицины. Если удастся создать

подобную науку, то медицина уже не будет иметь дело только с тяготами

лечения, а сами врачи заслужат благодарность и уважение не только потому,

что они необходимы, но прежде всего за тот самый, пожалуй, драгоценный для

смертных земной дар, который они по воле божьей смогут нести людям и

распределять среди них. Ведь хотя для христианина, стремящегося к земле

обетованной, мир подобен пустыне, однако следует считать даром божественной

милости, если у идущих через эту пустыню меньше износится их одежда и

сандалии, т. е. наше тело, являющееся как бы одеянием души. Считая эту науку

одной из важнейших и требующих своего развития, мы, по нашему обыкновению,

сделаем здесь несколько предупреждений и дадим ряд указаний и наставлений.

Прежде всего мы хотим напомнить, что из всех авторов, писавших на эту

тему, никто не смог прийти к какому-нибудь значительному, чтобы не сказать

просто дельному, результату. Правда, Аристотель издал по этому вопросу

крошечное сочинение ^, в котором есть кое-какие тонкие наблюдения, однако,

как обычно, сам он считал свою работу исчерпывающей. Сочинения же новейших

ученых об этом писаны так бездарно и полны такого вздора, что из-за их

несерьезности стали считать пустой и фантастической самое эту науку.

Во-вторых, мы хотим напомнить и о том, что сами усилия врачей,

направленные на достижение указанной цели, не имеют никакой ценности и

скорее отвлекают от нее мысли людей, чем направляют к ней. Они рассуждают о

том, что смерть -- это уничтожение тепла и влаги и поэтому необходимо

поддерживать естественное тепло и сохранять влагу организма, надеясь, что

этого можно достичь с помощью отваров, или латука и мальвы, или крахмала,

или пряностей, или же ароматических веществ, или крепких вин, или даже

спирта и химических масел, тогда как все это скорее приносит вред, чем

пользу.

В-третьих, мы хотим посоветовать, чтобы люди перестали заниматься



пустяками, и с такой легкостью верить, что столь грандиозное дело, как

задержка и обращение вспять естественного хода природы, можно успешно

совершить, принимая по утрам какое-то питье или какое-нибудь драгоценное

лекарство. Надо понять, что продления жизни нельзя достичь ни растворами

золота, ни эссенциями жемчуга, ни тому подобной чепухой, потому что это

дело, требующее большого труда, применения весьма многочисленных средств и

правильного сочетания их между собой. Поэтому никому не следует быть

настолько наивным, чтобы верить в возможность достижения уже применявшимися

ранее путями того, что до сих пор никогда не было осуществлено.

В-четвертых, мы предупреждаем, что люди должны внимательно рассмотреть

и четко различать то, что может способствовать достижению здоровой жизни и

что -- долгой. Ведь существуют некоторые средства, способные увеличить

бодрость организма, усилить его функции, предотвратить заболевания, но в то

же время сокращающие продолжительность жизни и без всяких болезней

ускоряющие приближение старческой атрофии. С другой стороны, существуют и

другие средства, способствующие продлению жизни и отсрочке наступления

старческой атрофии, употребление которых сопряжено, однако, с известной

опасностью для здоровья, так что, прибегая к этим средствам для продления

жизни, нужно быть готовым вместе с тем и к неприятным последствиям, которые

могут быть результатом их употребления. На этом мы закончим наши

предупреждения.

Перейдем теперь к указаниям. Я представляю здесь себе следующую

картину: вещи могут существовать во времени двумя способами: или оставаясь

тождественными себе, или восстанавливаясь. Примером первого могут служить

муха или муравей в янтаре, цветок, плод или дерево, сохраняющиеся в леднике,

бальзамированный труп. Примером второго является пламя или какой-нибудь

механизм. Тот, кто ставит своей задачей продление жизни, должен использовать

оба пути одновременно, ибо каждый из них в отдельности недостаточно

эффективен: т. е. должен стремиться сохранять человеческое тело и так, как

сохраняют неодушевленные предметы, и так, как поддерживают пламя, и,

наконец, в какой-то степени так, как восстанавливается действие механизмов.

Таким образом, существуют три главных пути продления жизни: замедление

процесса изнашивания, надежное поддержание существования и обновление того,

что уже начало стареть. Процесс изнашивания вызывается двумя формами

воздействия на организм: воздействием врожденного жизненного духа и

воздействием окружающего воздуха. Помешать ему можно тоже двумя путями: либо

ослабляя вредоносное воздействие агентов, либо усиливая способность к

сопротивлению той среды, которая подвергается этому воздействию, т. е.

жизненных соков тела. Разрушительная сила жизненного духа становится слабее

или в результате сгущения его субстанции, что достигается употреблением

опиатов и нитратов, или же благодаря уменьшению его количества, что

достигается различными диетами (например, пифагорейской и монашеской), или,

наконец, благодаря сокращению и смягчению движения, что достигается покоем и

спокойствием. Разрушительная сила окружающего воздуха ослабевает, если

воздух меньше накаливается солнечными лучами, как это происходит в местах с

прохладным климатом, в пещерах, в горах и на высоких столбах отшельников,

или же его действия можно избежать благодаря плотной коже, или перьям птиц,

или употреблению неароматических масел и мазей. Сопротивляемость организма

усиливается, если его жизненные соки делаются или плотными, или влажными,

или же маслянистыми. Уплотнение достигается простой и грубой пищей, жизнью в

холодном климате, физическими упражнениями и купанием и некоторых

минеральных источниках. Влажность достигается употреблением сладкого,

воздержанием от соленого и кислого и особенно благодаря очень тонкому и

нежному питью, в составе которого не должно быть, однако, никаких следов ни

острого, ни кислого. Силы организма поддерживаются питанием. Процесс питания

можно стимулировать четырьмя способами: пищеварительной деятельности

внутренних органов, перерабатывающих пищу, способствуют средства,

укрепляющие основные внутренние органы; возбуждению внешних частей

организма, помогающему усвоению питательных веществ, способствуют

соответствующие упражнения и массажи, а также втирания некоторых мазей и

специальные ванны; приготовление пищи уже облегчает ее усвоение и в какой-то

мере предвосхищает само ее переваривание, а этому способствуют разнообразные

искусные способы приготовления приправ, напитков, закваски хлеба и их

наилучшее сочетание. Завершающий акт усвоения пищи усиливается благодаря

своевременному сну и использованию некоторых наружных средств. Обновление

начавшего стареть организма происходит двумя путями: или расслаблением всего

тела, что достигается употреблением расслабляющих средств, таких, как ванны,

компрессы и втирания различных мазей, причем все эти средства обязательно

должны проникать внутрь организма, или же выведением старого сока и заменой

его новым, что достигается повторяющимся (через определенные промежутки)

пусканием крови и голодной диетой, которые восстанавливают цветущее

состояние организма. Это все, что следовало сказать об указаниях.

Хотя из самих указаний можно было бы вывести множество наставлений, нам

хочется назвать здесь лишь три наиболее, на наш взгляд, важных. Прежде всего

следует ожидать возможности продления жизни от определенной диеты, а не от

того или иного изменения обычного питания или тем более от какого-либо

одного замечательного лекарства, потому что средства, которые обладают такой

силой, что способны повернуть вспять самое природу, как правило, даже при

однократном приеме производят слишком резкие и тяжелые изменения в организме

и том более невозможно включать их в состав повседневной пищи и принимать

постоянно. Таким образом, остается только применять все эти средства

последовательно, регулярно, в определенное время и в определенном порядке.

Второй наш совет -- ожидать возможности продления жизни прежде всего от

действия на жизненные духи организма и от расслабления (malacissatio)

членов, а не от того или иного способа питания. Действительно, человеческое

тело и его строение испытывают воздействие (если не говорить о внешних

условиях) со стороны трех сил: жизненных духов, своих членов и питательных

веществ. Путь продления жизни, связанный с тем или иным способом питания

организма, долог, извилист и ненадежен; пути же, связанные с воздействием на

жизненные духи организма и его члены, намного короче и гораздо быстрее

приводят к желанной цели, потому что эти духи мгновенно поддаются

воздействию и паров, и аффектов, обладающих над ними удивительной властью.

Точно таким же образом на телесные члены незамедлительно действуют ванны,

притирания и компрессы.

Третье наставление сводится к тому, что расслабление членов извне

должно осуществляться с помощью веществ, обладающих той же субстанцией,

способных проникать внутрь и запирать поры. Ибо вещества, обладающие той же

субстанцией, охотно и благосклонно воспринимаются членами и, собственно,

они-то и способствуют расслаблению тела. Вещества, способные проникать

внутрь членов, могут легче и глубже проводить в организм размягчающие

средства и сами в какой-то мере расширяют эти члены. Вещества, запирающие

поры, поддерживают силы этих членов и понемногу укрепляют их, ограничивая

испарение, которое препятствует размягчению, выводя из организма влагу.

Таким образом, поставленной цели можно достигнуть с помощью этих трех видов

средств, применяя их в определенном порядке и последовательности, а не все

вместе. В то же время мы хотим здесь напомнить, что цель расслабления

организма состоит не в питании его членов извне, а лишь в том, чтобы сделать

их более способными к усвоению питательных веществ, поскольку, чем суше

тело, тем менее оно способно к усвоению других веществ. Но пожалуй, о

продлении жизни, составляющем третью отрасль медицины, лишь недавно

включенную в нее, сказано достаточно.

Перейдем теперь к косметике. Она отчасти имеет гражданское значение,

отчасти же составляет достояние людей изнеженных. Ведь физическая

опрятность, достоинство и приличие всего облика, как совершенно правильно

считается, исходят от нравственной скромности и уважения прежде всего к

Богу, созданиями которого мы все являемся, затем -- к обществу, в котором мы

живем, и, наконец, к самим себе, которых мы должны уважать не меньше, а даже

больше, чем других. Но непристойные способы украшения, применяющие краски,

грим, румяна и т. п., вполне достойны тех неприятностей, которые им всегда

сопутствуют, ибо они все же настолько изобретательны, чтобы обмануть

окружающих, но зато достаточно неудобны в повседневной жизни и даже весьма

опасны и вредны для здоровья. Меня удивляет, что этой отвратительной

привычке краситься так долго удавалось избегать осуждения со стороны и

церковных, и гражданских законов о нравственности, хотя в других случаях они

были весьма суровы к роскошной одежде и вычурным прическам. Правда, мы

читаем о том, что Иезавель красилась, но ничего подобного не говорится ни о

Эсфири, ни о Юдифи ^.

Перейдем теперь к атлетике. Мы понимаем ее в несколько более широком,

чем обычно, смысле. В это понятие мы включаем все, что может способствовать

развитию любой доступной человеческому телу физической способности, будет ли

это ловкость или тот или иной вид выносливости. Ловкость складывается из

двух частей: силы и быстроты. Выносливость тоже можно разделить на два вида:

способность переносить недостаток в необходимом и стойкость в мучениях.

Замечательные примеры всех этих способностей мы можем часто наблюдать в

практике канатоходцев, в суровом образе жизни некоторых диких народов, в

удивительной силе сумасшедших и в стойкости некоторых людей, проявленной во

время самых изощренных пыток. А если обнаружится еще какая-нибудь другая

способность, которая не подходит под установленное нами деление (например,

часто замечаемая у ныряльщиков способность удивительно долго задерживать

дыхание), то и такая способность, как мы считаем, должна быть отнесена к

атлетике. То, что подобные вещи нередко случаются, -- это совершенно

очевидно, но философское их осмысление и исследование причин таких явлений

до сих пор остаются в пренебрежении. Причина этого, по нашему мнению,

заключается во всеобщем убеждении, что подобные вещи являются только

результатом врожденных способностей определенных людей (а этому невозможно

научить) или развиваются благодаря долгой, начинающейся еще в детские годы

практике (а это скорее можно заставить делать, чем научить этому), Быть

может, эти соображения и не являются полностью справедливыми, однако имеет

ли смысл указывать на подобного рода недостаток? Ведь Олимпийские состязания

уже давно ушли в прошлое, так что для повседневной жизни достаточно обычных

способностей, а выдающиеся способности такого рода могут служить, пожалуй,

лишь для демонстрации за плату перед публикой.

Наконец, мы подошли к искусствам, доставляющим наслаждение. Они делятся

по числу самих наших чувств. Зрительное наслаждение доставляет прежде всего

живопись и бесчисленное множество других искусств, целью которых является

создание великолепных зданий, садов, одежды, ваз, бокалов, резных камней и

т. п. Наслаждение слуху приносит музыка со всем ее разнообразием звуков

человеческого голоса, духовых и струнных инструментов. Когда-то важную роль

в этом искусстве играли также и водяные инструменты, но сейчас они почти

вышли из употребления. Нужно сказать, что искусства, связанные со зрительным

или слуховым восприятием, с большим основанием, чем все остальные искусства,

считаются свободными. Эти два чувства более целомудренны, чем остальные, а

искусства требуют больших знаний: ведь даже сама математика является их

служанкой. При этом живопись имеет больше отношения к памяти и

демонстративному мышлению (demonstrationes), а музыка -- к области

нравственности и душевных аффектов. Наслаждения, доставляемые остальными

чувствами человека, и искусства, связанные с ними, менее уважаемы, поскольку

они скорее служат роскоши, чем возвышенному. Кремы, духи, изысканные

деликатесы и особенно все, что может возбуждать сладострастие, требуют для

себя скорее строгого цензора, чем ученого исследователя. Поистине прекрасно

заметил кто-то, что в период рождения и роста государств процветает воинское

искусство, в эпоху их наивысшего развития -- свободные искусства, когда же

они начинают клониться к упадку и гибели, расцветают искусства, служащие

сладострастию. И я боюсь, что наша эпоха, когда начинают проявляться

признаки упадка, может стать эпохой расцвета такого рода искусств. Но

оставим эту тему. К искусствам, доставляющим наслаждение, я отношу также и

искусство фокусников и манипуляторов, потому что обман чувств следует

рассматривать как своего рода удовольствие, доставляемое чувствам.

Рассмотрев таким образом все науки, касающиеся человеческого тела

(медицину, косметику, атлетику и искусства, доставляющие наслаждение), мы

хотим попутно сделать только одно замечание. Хотя в человеческом теле

подлежит изучению множество вещей (члены, мокроты, функции, способности,

акциденции) и хотя (если бы это было в наших возможностях) следовало бы

создать единый свод учения о человеческом теле, который включил бы в себя

все эти вопросы (подобно учению о душе, о котором мы будем сейчас говорить),

однако, чтобы не слишком увеличивать число наук и не передвигать дальше, чем

необходимо, прежние их границы, мы отнесли к медицине учение о частях

человеческого тела, об его функциях, о мокротах, дыхании, сне, рождении, о

человеческом плоде и беременности, о росте организма, его зрелости,

старости, ожирении и т. п. Правда, все это не имеет прямого отношения к тем

трем обязанностям, которые возложены на медицину, но ведь человеческое во

всех своих проявлениях является предметом медицины. Что же касается

произвольного движения и чувств, мы отнесем это к учению о душе, ибо и в

том, и в другом главную роль играет душа. На этом мы завершаем рассмотрение

учения о человеческом теле, которое служит лишь жилищем для души.

"Глава III"

Разделение философии человека на учение о боговдохновенной душе и

учение о чувственной (anima sensibilis), или созданной, душе. Второе

разделение той же науки -- на учение о субстанции и способностях души и

учение об использовании и объектах этих способностей. Два приложения к

учению о способностях души: учение о естественном откровении и учение о

чарах. Разделение способностей чувственной души на движущую и чувствующую

Перейдем теперь к учению о человеческой душе, из сокровищницы которой

вышли все остальные науки. Оно состоит из двух частей: первая исследует

наделенную разумом душу, которая является божественной, вторая -- душу, но

наделенную разумом, которая у нас является общей с животными. Несколько

выше, говоря о формах ^, мы уже отметили два совершенно различных вида

эманации душ, которые обнаруживаются уже в самом их создании, поскольку одна

душа происходит от духа божья, вторая же -- из набора элементов. Ибо о

возникновении разумной души Священное писание говорит: "Слепил человека из

глины земной и вдохнул в облик его дыхание жизни". Создание же неразумной

души, т. е. души животных, произошло со следующими словами: "Пусть

произведет вода"; "Пусть произведет земля..."^ И эта душа (в том виде, в

каком она существует у человека) является только органом разумной души и

сама происходит, подобно душе животных, из праха земли. Ведь не сказано: "Он

создал тело человека из глины земной", но -- "Он создал человека", т. е.

имеется в виду человек в целом, за исключением этого дыхания жизни

(spiraculum). Поэтому мы будем называть первую часть общего учения о

человеческой душе учением о боговдохновенной душе, вторую же часть --

учением о чувственной, или созданной, душе ^. Мы бы не стали заимствовать

этот принцип деления у теологии (поскольку мы все время говорим о философии,

а рассмотрение священной теологии отнесли к концу сочинения), если бы это

деление не совпадало и с принципами философии. Существует очень много весьма

важных проявлений превосходства человеческой души над душой животных, что

очевидно даже для философов-сенсуалистов. Но там, где обнаруживается

множество столь значительных преимуществ, всегда необходимо установить

специфические их отличия. Поэтому мы не слишком одобряем неясные и нечеткие

рассуждения философов о функциях души: ведь человеческая душа отличается от

души животных не по степени, а по виду, подобно тому как солнце отличается

от звезд, а золото -- от остальных металлов.

Прежде чем говорить подробнее о видах, необходимо дать еще одно деление

общего учения о человеческой душе, ибо то, что мы будем говорить позднее о

видах, будет одновременно затрагивать оба деления: как то, что мы только что

установили, так и то, которое мы собираемся предложить. Итак, установим еще

одно деление науки о душе -- на учение о субстанции и способностях души и на

учение об использовании и объектах этих способностей.

Установив таким образом это двойное деление науки о душе, обратимся к

рассмотрению отдельных ее видов. Учение о боговдохновенной душе, точно так

же как и учение о субстанции мыслящей души, включает в себя следующие

вопросы, касающиеся ее природы: врождена ли она или привнесена извне,

отделена или не отделена от тела, смертна или бессмертна, в какой степени

она подчинена законам материи и в какой свободна от них? и т. п. И хотя все

такого рода вопросы могли бы получить в философии более глубокое и

тщательное исследование по сравнению с тем состоянием, в котором они

находятся и настоящее время, тем не менее мы считаем более правильным

передать эти вопросы на рассмотрение и определение религии, потому что иначе

они получили бы в большинстве случаев ошибочное решение под влиянием тех

заблуждений, которые могут породить у философов данные чувственных

восприятий. Ведь если субстанция души при ее создании не была извлечена или

выведена из массы неба и земли, но является непосредственным творением

божественного духа и если, с другой стороны, закономерности неба и земли,

собственно, и составляют предмет философии, то как можно требовать от

философии познания субстанции разумной души? Наоборот, его следует

почерпнуть из того же божественного вдохновения, из которого впервые

возникла и субстанция души.

Учение о чувственной, или созданной, душе, в том числе и проблема ее

субстанции, правда, находит своих исследователей, однако, на наш взгляд, эти

исследования оставляют желать лучшего. В самом деле, что могут дать для

учения о субстанции души "конечная причина", "форма тела" ^ и тому подобные

логические пустяки? Ведь чувственная душа, т. е. душа животных, безусловно,

должна считаться обладающей телесной субстанцией, разреженной под влиянием

высокой температуры и сделавшейся невидимой; она представляет собой некое

"дуновение", сходное по природе с пламенем и воздухом: податливость воздуха

дает ей возможность воспринимать впечатления извне, мощь огня делает ее

активной; она питается частично маслянистыми, частично водянистыми

веществами, заключена в телесную оболочку и у совершенных животных

расположена по преимуществу в голове, проходит по нервам и восстанавливает и

поддерживает свое существование с помощью живительной крови артерий. Именно

так утверждают Бернардино Телезио и его ученик Августин Дониус ^, и эти

рассуждения в известной мере содержат полезные мысли. Итак, как мы уже

сказали, это учение требует дальнейшего и более тщательного исследования,

тем более что, будучи неправильно истолковано, оно породило суеверные и

совершенно ложные, самым ужасным образом вот уже сколько лет попирающие

достоинство человеческой души представления о метемпсихозе ^ и об очищении

душ, наконец, вообще о слишком близком родстве человеческой души с душами

животных. Ведь эта душа является основной у животных, а тело животных

является ее органом, у человека же она сама оказывается органом мыслящей

души и скорее могла бы называться жизненным духом, чем душой. Вот все, что

следовало сказать о субстанции души ^.

Способности души прекрасно известны: это -- интеллект, рассудок,

воображение, память, влечение, воля, наконец, все то, чем занимаются логика

и этика. Но в учении о душе необходимо прежде всего исследовать

происхождение этих способностей с точки зрения физики, в той мере, в какой

они врождены душе и неотъемлемо принадлежат ей, отнеся к логике и этике лишь

исследование их применения и их объектов. Как нам кажется, в этой области до

сих пор еще не получены сколько-нибудь значительные результаты, хотя мы бы,

конечно, не сказали, что здесь вообще ничего не делается. Этот раздел о

способностях души имеет два приложения, которые, впрочем (в том виде, в

каком они сейчас существуют), если можно так выразиться, скорее окутывают

все дымом, чем светят ярким пламенем истины. Одно из этих приложений --

учение об естественном предвидении, другое -- учение о чарах.

Древние весьма правильно подразделяли предвидение на два вида -- на

искусственное и естественное. В первом случае предсказание является

результатом рассуждений, основанных на тех или иных фактических признаках,

во втором случае оно исходит из самого внутреннего предчувствия души, не

нуждаясь в помощи никаких признаков. Искусственное предвидение

осуществляется двумя путями: либо оно строится на анализе причин, либо слепо

подчиняется одному только опыту. Это последнее, как правило, исполнено

всяческих суеверий: таковы были языческие учения о гаданиях по внутренностям

жертвенного животного, по полету птиц и т. п. Да и астрология халдеев, хотя

и более знаменита, не намного лучше их. Но и тот и другой вид искусственного

предвидения используются в различных науках. Астролог делает свои

предсказания, исходя из положения светил. Врач предсказывает наступающую

смерть, выздоровление, возможные проявления болезни, исходя из наблюдения

над мочой, пульсом, внешним видом больных и т. п. Может предсказывать и

политический деятель: "О продажный город, который скоро погибнет, если

только найдет покупателя!" ^ Подтверждение этого пророчества не замедлило

явиться: впервые оно исполнилось при Сулле, а затем -- при Цезаре, Поэтому

такого рода предсказания нас в настоящий момент не интересуют и должны

рассматриваться вместе с теми науками, в которых они используются. Мы сейчас

говорим только об естественном предвидении, возникающем из некоей внутренней

силы духа. Оно тоже двоякого рода: одно является врожденным, другое --

результат внешнего влияния. Врожденное предвидение строится на основании

следующего предположения: душа, сосредоточенная и собранная в самой себе, а

не распространенная по органам тела, обладает по собственной своей сущности

некоей способностью предвидения будущего. Эта способность особенно хорошо

проявляется в вещих сновидениях, экстазах, на пороге смерти, значительно

реже -- в состоянии бодрствования, в здоровом и крепком теле. Такое

состояние души возникает и поддерживается благодаря воздержаниям и всему

тому, что особенно отвлекает душу от телесных предметов, давая ей

возможность наслаждаться собственной своей природой, не испытывая

препятствий со стороны внешнего мира. Предвидение как результат внешнего

влияния строится на основании другой предпосылки: душа, подобно зеркалу,

воспринимает некий отраженный свет божественного предвидения и предвидения

духов, и этой способности души помогает то же самое состояние тела и тот же

образ жизни, что и в предыдущем случае. Ибо это отвлечение души от телесных

предметов одновременно способствует и тому, что она сильнее использует свою

собственную природу, и тому, что она оказывается более восприимчивой к

божественному воздействию; только во втором случае душу охватывает некое

волнение, она как бы с трудом выдерживает близкое присутствие божества (в

древности это называлось священным исступлением); при врожденном же

предвидении душа чувствует себя гораздо спокойнее и свободнее.

Колдовство же есть сила и напряженное действие воображения,

направленные на другое тело (о силе воображения, направленной на тело самого

субъекта воображения, мы упоминали выше). В этой области школа Парацельса и

защитники лживых измышлений натуральной магии настолько утратили чувство

меры, что чуть ли неготовы были приравнять силу и возможности воображения к

силе чудотворной веры. Другие, стоявшие ближе к истине, присматриваясь

внимательнее к проявлениям скрытой энергии и воздействия одних вещей на

другие, взаимопроникновению чувств, распространению заразы от тела к телу,

передаче магнетических свойств, пришла к убеждению, что в значительно

большей степени возможны такие воздействия, сообщения и взаимодействия между

духами, ибо дух является одновременно и самым активным, и самым чутким и

восприимчивым к внешним воздействиям среди всего, что существует в природе.

Именно отсюда распространились представления, ставшие почти всеобщими, о

высшем гении, о людях, приносящих несчастье и служащих дурным

предзнаменованием, о внезапных приливах любви и ненависти (invidia) и т. п.

Но с этим связан другой вопрос: каким образом можно усилить и развить

воображение? Ведь если сильное воображение обладает таким огромным

могуществом, то было бы важно узнать, какими способами его можно возбудить и

заставить превзойти самое себя. И здесь незаметно (но не становясь от этого

менее опасной) рождается попытка оправдать и защитить магические обряды.

Действительно, вполне можно было бы предположить, что все эти обряды,

магические знаки, заклинания, символические жесты, амулеты и т. п. вовсе не

обладают никакой силой, полученной в результате некоего молчаливого или

скрепленного клятвой договора со злыми духами, но существуют только для

того, чтобы усиливать и возбуждать воображение тех, кто прибегает к этому,

совершенно так же, как в религии используются изображения святых, помогающие

сосредоточить мысль на созерцании и возбудить религиозное чувство молящихся.

Мое же мнение таково: даже если воображение обладает исключительно

могущественной силой, а магические обряды еще более увеличивают и укрепляют

эту силу; даже если, наконец, эти обряды используются совершенно искренне

только для такого усиления, как своеобразное чисто физическое средство,

причем нет никакого, даже малейшего, помышления о том, чтобы привлечь с их

помощью силы злых духов, все же такие обряды должны считаться недопустимыми,

потому что они противоречат словам Бога, осудившего человека за его грех, --

"В поте лица будешь добывать хлеб свой" ^ и грубо попирают их. Ведь такого

рода магия ставит своей целью с помощью нескольких легких и отнюдь не

мучительных действий получить те замечательные плоды, ценой которых по воле

божьей должен быть труд.

Остаются еще два учения, касающиеся главным образом способностей

низшей, или чувственной, души, поскольку они особенно тесно связаны с

органами тела: это -- учение о произвольном движении и учение о чувстве и о

чувствующем субъекте. В первом из этих учений, хотя оно вообще

разрабатывалось достаточно скудно, почти целиком отсутствует целый раздел.

Действительно, если речь идет о роли и соответствующем строении нервов, мышц

и всего прочего, необходимого для такого движения, о том, какая часть тела

покоится в то время, как другая находится в движении, о том, что управляет

этим движением, подобно вознице, а именно о воображении, так что если вдруг

исчезнет образ, на который направлено воображение, то немедленно

приостанавливается и прерывается само движение (например, если, гуляя, мы

вдруг начинаем о чем-то напряженно и сосредоточенно думать, то мы тотчас же

останавливаемся), и о некоторых других, имеющих известное значение

тонкостях, то они уже давно стали объектом наблюдения и изучения. Но каким

образом сжатия, расширения и волнения духа, вне всякого сомнения являющегося

источником движения, могут сгибать, поднимать, толкать огромное и плотное

тело, этого еще никто до сих пор не исследовал и не писал об этом. И в этом

нет ничего удивительного, если сама чувственная душа до сих пор

рассматривалась скорее как энтелехия и некая функция, а не как субстанция ^.

Но коль скоро мы узнали, что она является телесной и материальной

субстанцией, неизбежно возникает также и вопрос о том, с помощью каких

усилий это нежное и едва заметное дуновение может приводить в движение такое

плотное и твердое тело. И этот вопрос, поскольку он еще не разработан,

должен стать объектом исследования.

Гораздо полнее и тщательнее исследовалась проблема чувственного

восприятия и чувствующего субъекта как в общих трактатах на эту тему, так и

в специальных сочинениях о перспективе, о музыке и т. д. Здесь не имеет

смысла говорить о том, насколько правильно это делалось; во всяком случае

едва ли есть основания относить эту область к числу проблем, требующих

исследования. Однако в этом учении существуют два важных и заметных раздела

-- о различии восприятия и чувства и о форме света, которые, по нашему

мнению, разработаны недостаточно.

Философы, прежде чем приступать к своим сочинениям о чувстве я

чувствующем субъекте, должны были установить ясное и четкое различие между

восприятием и чувством в качестве основополагающего принципа такого

исследования. Ибо мы видим, что почти всем телам в природе присуща ярко

выраженная способность восприятия и даже своего рода выбора, дающего им

возможность принимать то, что им приятно, и отвергать то, что им чуждо и

враждебно. И мы говорим здесь не только о сравнительно тонких типах

восприятия, подобных притяжению железа магнитом, стремлению пламени к нефти,

соединению при сближении одного пузырька воздуха с другим, отражению лучей

предметом белого цвета или тому, что происходит, когда тело животного

усваивает полезные вещества и выбрасывает бесполезные, а губка (даже если

часть ее поднимается над водой) притягивает воду и выталкивает воздух и т.

п. Впрочем, зачем перечислять все эти примеры? Ведь ни одно тело,

приближенное к другому, не может ни изменить его, ни измениться само под его

влиянием, если этому действию не предшествует взаимное восприятие. Тело

воспринимает пути, которыми оно проникает внутрь; воспринимает силу другого

тела, которому оно уступает; воспринимает, отходя назад, удаление другого

тела, которое его удерживало; воспринимает разрыв своей целостности,

которому оно определенное время сопротивляется. Словом, всюду существует

восприятие. А воздух так остро воспринимает тепло и холод, что его

восприятие оказывается намного тоньше, чем человеческое, которое, однако,

считается мерой холодного и теплого. Таким образом, становится ясным, что

люди в отношении этого учения совершили двойную ошибку: во-первых, они в

большинстве случаев вообще не обращались к этому учению и не разрабатывали

его, несмотря на чрезвычайную его важность, а во-вторых, в том случае, когда

они все же случайно обращались к наблюдениям над этими проблемами, они

заходили дальше, чем следует, приписывая всем телам обладание чувством, так

что сломать ветку дерева становилось чуть ли не преступлением, ибо оно могло

вдруг застонать, как Полидор ^. А между тем они должны были исследовать

различие между восприятием и чувством, не только сравнивая в целом тела.

наделенные чувством, и тела, не наделенные чувством (например, растения и

животные), но и наблюдая за самим чувствующим телом и пытаясь выяснить,

почему такое большое число действий совершается вообще без какого бы то ни

было участия чувств: переваривается и выбрасывается пища, мокроты и соки

движутся вверх и вниз по всему телу, сердце и сосуды пульсируют, внутренние

органы, подобно мастерским, исполняют каждый свою работу. И однако все это и

многое другое совершается без участия чувства. Но люди недостаточно

отчетливо видят, каков характер действия чувства и какого рода тело, какая

продолжительность времени, какая повторяемость впечатления необходимы для

того, чтобы вызвать страдание или наслаждение. Наконец, они, как мне

кажется, вообще совершенно не понимают различия между простым восприятием и

чувством, так же как не знают того, в какой мере возможно восприятие без

участия чувства. А ведь это спор не только о словах, попов высшей степени

важном существе дела. Поэтому это учение, как исключительно полезное и

имеющее отношение к очень многим вещам, должно получить более глубокое

развитие. Ибо неосведомленность в этой области у некоторых древних философов

была так велика, что они всем без исключения телам приписывали душу и не

понимали, каким образом может происходить произвольное движение без участия

чувства и как может существовать чувство без души ^.

То, что до сих пор не проводилось должного исследования форм света

(несмотря на то что в области оптики осуществлено уже много серьезных

работ), можно объяснить только какой-то поразительной небрежностью. Ибо ни в

оптике, ни где-либо в другом месте мы не встречаем более или менее ценных

исследований о свете. Исследуется распространение лучей света, но не его

происхождение. А источником этого недостатка, как и аналогичных ему,

является причисление оптики к разряду математических дисциплин, ибо в этом

случае слишком поспешно была покинута почва физики. С другой стороны, и в

самой физике свет (как и его причины) получает порой почти фантастическое

толкование, и его рассматривают как нечто среднее между божественной и

природной субстанциями, а некоторые из платоников даже заявляли, что он

древнее самой материи, совершенно безосновательно вообразив, что после того,

как было создано пространство, оно сначала заполнилось светом, а уже потом

-- материей. А между тем Священное писание достаточно красноречиво

свидетельствует, что темная масса неба и земли была создана раньше света.

Что же касается физических исследовании света, основанных на анализе

чувственных восприятий, то они сразу же сводятся к вопросам распространения

световых лучей, так что собственно физического исследования света почти не

проводится. А людям следовало бы спуститься немного пониже в своих

рассуждениях и попытаться выяснить, что есть общего у всех светящихся тел,

иначе говоря, исследовать форму света. Ведь сколь бесконечно телесное

различие (если его оценивать по достоинству) солнца и гнилого пня или же

гнилой рыбьей чешуи! Следовало также попытаться понять, в чем заключается

причина того, что некоторые тела при нагревании загораются и начинают

испускать свет, с другими же этого не происходит? Железо, металлы, камни,

стекло, дерево, масло, сало от огня воспламеняются или же по крайней мере

накаляются докрасна, а вода и воздух даже от самого сильного, невыносимого

жара не испускают никакого света и не сверкают. И если кто-нибудь подумает,

что это происходит потому, что свет -- это свойство огня, а вода и воздух во

всех отношениях враждебны огню ^, то такой человек, конечно же, никогда не

плавал в лодке по морю темной теплой ночью, ибо он смог бы в таком случае

увидеть, как искрятся и светятся капельки воды под ударами весел. То же

самое происходит и с пеной неспокойного моря, которую называют морскими

легкими. Что, наконец, имеют общего с пламенем и раскаленными предметами

светлячки, и светящиеся жуки, и индийская муха, освещающая целую комнату, и

глаза некоторых животных, светящиеся в темноте, и сахар, искрящийся, когда

его колют или скребут, и пот мчащегося жаркой ночью коня, и некоторые другие

вещи? Действительно, люди так мало знают об всем этом, что большинство

считает, что искры от кремня на самом деле возникают от трения воздуха. Но с

другой стороны, так как воздух не загорается от нагревания и не начинает

заметно светиться, то каким же образом в конце концов совы и кошки и

некоторые другие животные могут видеть ночью? И поскольку зрение не может

происходить без света, то неизбежно предположение, что самому воздуху присущ

от природы некий врожденный, хотя и очень слабый и незаметный свет, который,

однако, приспособлен к строению зрительных органов таких животных и вполне

достаточен им для зрения ^. Причина же этого недостатка, как. впрочем, и

многих других, состоит в том, что люди не умеют выводить из частных явлений

общие формы тех или иных свойств (naturae), т. е. то, что мы назвали

специфическим предметом метафизики, которая в свою очередь сама составляет

часть физики, или учения о природе. Итак, нужно вести исследование формы и

происхождения света', отнеся этот раздел науки к числу тех, которые должны

быть созданы. Об учении о субстанции как разумной так и чувственной души, о

ее способностях, а также о приложениях к этому учению сказано достаточно.


" * КНИГА ПЯТАЯ * "
"Глава I"

Разделение учения об использовании и объектах способностей человеческой

души на логику и этику. Разделение логики на искусство открытия, суждения,

запоминания и сообщения

Наука об интеллекте, великий государь, и наука о человеческой воле

являются близнецами, потому что просветление ума и свобода воли вместе

возникают и вместе гибнут, и во всей Вселенной не существует более глубокой

симпатии, чем та, которую испытывают друг к другу истина и добро. Тем более

должно быть стыдно ученым, если они, будучи в науке подобны крылатым

ангелам, в своих страстях уподобляются змеям, ползающим по земле, а души их

подобны грязному зеркалу.

Мы подошли уже к учению об использовании и объектах способностей

человеческой души. Это учение делится на две очень известные и всеми

признаваемые части -- логику и этику. При этом, однако, следует оговорить,

что учение об обществе, обычно считающееся частью этики, мы уже раньше

выделяли в самостоятельную и цельную науку о человеке, его связях с

обществом, и поэтому здесь речь будет идти только об отдельном человеке,

рассматриваемом вне этих связей. Логика изучает процессы понимания и

рассуждения, этика -- волю, стремления и аффекты; первая рождает решения,

вторая -- действия. Не подлежит, однако, сомнению, что в обеих этих

областях, т. е. в области суждения и в области действия, роль своего рода

посла, или посредника, или поверенного как той, так и другой стороны играет

воображение. Ведь чувство передает воображению все виды образов, о которых

затем выносит суждение разум, а разум в свою очередь, отобрав и приняв те

или иные образы, возвращает их воображению еще до того, как принятое решение

будет исполнено. Ибо воображение всегда предшествует произвольному движению

и возбуждает его, так что оно является общим орудием и того, и другого: и

разума, и воли; впрочем, этот Янус имеет два лица: лицо, обращенное к

разуму, несет на себе отпечаток истины, лицо же, обращенное к действию,

выражает добро; однако эти два лица подобны,

...как быть полагается сестрам '.

Но воображение не является лишь обыкновенным посредником, и помимо

своей роли простой передачи поручения само приобретает немалое влияние.

Аристотель правильно говорит: "Душа обладает такой же властью над телом, как

господин над рабом, разум же обладает над воображением такой властью, какая

существует в свободном государстве у выборного магистрата по отношению к

гражданину" ^ который в свою очередь тоже может получить власть. Мы видим,

что в вопросах веры и религии воображение берет верх над самим разумом и

выходит на первый план, и не потому, что божественное просветление находит

себе место в воображении (наоборот, оно располагается прежде всего в

крепости духа и интеллекта), но потому, что милосердие божье использует

движения фантазии как орудие просветления, точно так же как оно использует

движения воли в качестве орудия добродетели. Именно поэтому религия всегда

искала себе путь и к человеческому уму прежде всего, через сравнения,

образы, притчи, видения, сны. Кроме того, не так уж мала власть воображения

и в области убеждения, осуществляемого силой красноречия. Ведь если искусная

речь способна ласкать, воспламенять, увлекать в любую сторону умы людей, то

все это происходит благодаря активной деятельности воображения, которое,

приобретая неодолимую силу, не только нападает на разум, но и совершает

насилие над ним, и ослепляя его, и в то же время возбуждая. Тем не менее я

не вижу причины отступать от первоначального деления: ведь воображение по

существу не создает науки, так как поэзия, которую мы вначале отнесли к

области воображения, скорее должна считаться своего рода развлечением ума,

чем наукой. Значение же воображения для понимания естественных явлений науки

о душе мы только что отметили. Что же касается его близкого родства с

риторикой, то вполне естественно отнести рассмотрение этого вопроса к

области самой риторики, о которой мы будем говорить ниже.

Часть философии человека, которая посвящена логике, не очень-то

нравится большинству умов, и в ней не видят ничего, кроме шипов, запутанных

сетей и силков утонченного умозрения. Ибо если правильно утверждение, что

"знание -- это пища ума" ^ то не менее правильно и то, что, стремясь к этой

пище и выбирая ее для себя, большинство проявляет вкус, напоминающий о

предпочтении, выказанном в пустыне израильтянами, которых охватило страстное

желание вернуться к горшкам с мясом и отвращение к манне, хотя и небесной

пище, однако казавшейся им менее сытной и вкусной. Точно так же в

большинстве случаев людей привлекают те науки, в которых есть, если можно

так выразиться, кое-какая, более съедобная, "мясная" начинка, такие, как

гражданская история, мораль, политика, ибо они волнуют человеческие страсти,

честолюбие и затрагивают судьбы людей. А этот "сухой свет" [логики]

неприятен и невыносим для нежной и слабой природы большинства умов. Впрочем,

если уж угодно определять каждое явление по степени его достоинства, то

следует сказать, что науки, изучающие мышление, безусловно, являются ключом

ко всем остальным. И точно так же как рука является орудием орудий, а душа

-- формой форм *, так и эти науки являются науками наук. Они не только

направляют разум, но и укрепляют его, подобно тому как упражнения в стрельбе

из лука развивают не только меткость, но и силу, давая возможность стрелку

постепенно натягивать все более тугой лук.

Логика делится на четыре раздела в зависимости от тех целей, которые

стоят перед каждым из них. В процессе мышления человек либо находит то, что

он искал, либо выносит суждение о том, что он нашел, либо запоминает то, о

чем он вынес суждение, либо передает другим то, что он запомнил. Поэтому

наука, изучающая мышление, естественно, должна делиться на четыре раздела:

искусство исследования, или открытия; искусство оценки, или суждения;

искусство "сохранения", или памяти; искусство высказывания, или сообщения ^

Мы будем говорить о каждом из них отдельно.

"Глава II"

Разделение искусства открытия на изобретение искусств и открытие

доказательств. Первое из них, являющееся особенно важным, еще должно быть

создано. Разделение искусства изобретения искусств на научный опыт и Новый

Органон. Описание научного опыта (experientia literata)

Существуют два вида открытия, совершенно отличных друг от друга. Первый

вид -- это изобретение искусств и наук, второй -- открытие доказательств и

словесного выражения. Я утверждаю, что первый из этих двух видов полностью

отсутствует. Этот недостаток, как мне кажется, можно сравнить с тем случаем,

когда при описи имущества какого-нибудь умершего пишется: "Наличных денег не

обнаружено". Ведь точно так же как все остальное можно приобрести за деньги,

так и все остальные науки могут быть созданы при помощи этой науки. И

подобно тому как нам никогда не удалось бы открыть Вест-Индию, если бы этому

не предшествовало изобретение морского компаса (хотя в первом случае речь

идет об огромных пространствах, а во втором -- всего лишь о малозаметном

движении стрелки), нет ничего удивительного в том, что в развитии и

расширении наук не достигнуто более или менее значительного прогресса,

потому что до сих пор игнорируется необходимость существования особой науки

об изобретении и создании новых наук.

То, что следует создать такой раздел науки, -- совершенно бесспорно.

Прежде всего потому, что диалектика ничего не говорит, более того, даже не

помышляет ни об изобретении искусств, как механических, так и тех, которые

называют свободными, ни о выработке средств для первых, ни об открытии

аксиом для вторых, но обращается к людям мимоходом, приказывая доверять

каждому в его собственном искусстве. Цельс, человек умудренный не только в

медицине (хотя всем свойственно восхвалять собственное искусство), говоря

весьма серьезно и умно об эмпирическом и догматическом направлениях в

медицине, заявляет, что сначала были открыты лекарства и другие средства

лечения, а уже потом стали рассуждать о причинах и основаниях болезней, а не

наоборот, -- сначала были извлечены из природы вещей причины, которые

осветили путь для изобретения лекарств. Платон же со своей стороны

неоднократно утверждал, что "число единичных вещей бесконечно и наиболее

общие понятия дают наименее точные сведения о явлениях, поэтому существо

познаний, которые отличают мастера от неумелого человека, состоит в

промежуточных суждениях, чему в каждой науке учит опыт" ^ Да и вообще все,

кто упоминает об изобретателях тех или иных вещей или о происхождении той

или иной науки, скорее благодарят случай, чем искусство, и чаще называют

бессловесных животных, четвероногих, птиц, рыб, змей учителями знаний, чем

самого человека:

Тут Венера, скорбя о беде незаслуженной сына,

Матерь, срывает диктами с Кретейской Иды с листами

Зрелыми стебель, цветком пурпурно-кудрявым цветущий, --

Козам диким в горах знакомо это растенье,

Как застрянут в спине у них летучие стрелы ".

Так что совсем неудивительно (поскольку древние обычно обожествляли

изобретателей полезных вещей), что у египтян -- древнего народа, которому

очень многие искусства обязаны своим возникновением, -- в храмах стояло

множество изображений животных и почти не было человеческих статуй:

Чудища разных богов и лающий дерзко Анубис ^

И даже если вы, следуя греческой традиции, предпочитаете считать

создателями искусств не животных, а людей, вы все же никогда не сможете

сказать, что открытие Прометеем огня было результатом сознательного

исследования или что он, впервые ударяя по кремню, ожидал получить искры;

нет, он случайно напал на это открытие и, как говорят, "совершил кражу у

Юпитера". Поэтому что касается изобретения искусств, то открытием пластыря

мы обязаны дикой козе, открытием модуляций в музыке -- соловью, открытием

промываний желудка -- ибису ^ изобретением артиллерийского искусства --

подскочившей крышке котла; короче говоря, вообще мы всем этим обязаны случаю

или любому другому обстоятельству значительно больше, чем диалектике. Мало

чем отличается от только что названного и тот способ изобретения, который

верно описывает Вергилий:

Чтоб до различных искусств дошел в размышлениях опыт

Мало-помалу... '°

Ведь здесь речь идет именно о том методе открытия, на который способны

сами животные и к которому они часто прибегают, т. е. о внимательнейшем

интересе к какой-то одной вещи и о постоянном упражнении с ней, к которому

этих животных неизбежно побуждает инстинкт самосохранения. Цицерон правильно

заметил: "Постоянное занятие одним делом очень часто побеждает и природу, и

искусство" ". Поэтому если о людях говорят:

...труд же упорный,

Все победил, да нужда, что гнетет в обстоятельствах жестких ",

то подобным же образом можно спросить о животных:

Кто научил попугая говорить (здравствуйте) ? "

Кто научил ворона в засуху бросать камушки в дупло дерева, на дне

которого он заметил воду, чтобы таким образом он мог дотянуться до нее

клювом, когда она поднимется? Кто показал пчелам путь, которым они всегда

летят по воздуху на покрытые цветами луга, хотя эти луга иногда и очень

далеко отстоят от их ульев, а потом возвращаются вновь в свои ульи? Кто

научил муравья, прежде чем положить в свой муравейник зерна, обгрызать их,

чтобы они не проросли и не сделали напрасным весь его труд? Таким образом,

если мы обратим внимание в приведенном выше стихе Вергилия на глагол

extundere (выковать), который указывает на трудность предприятия, и наречие

paulatim (постепенно), которое указывает на медлительность этого процесса,

то мы вновь придем туда, откуда мы отправились, т. е. к тем самым египетским

божествам, ибо до сих пор люди в своих открытиях слабо использовали

возможности разума и никогда не прибегали к помощи искусства.

Во-вторых, если несколько внимательнее присмотреться к делу, то сама

форма индукции, которую предлагает нам диалектика, доказывает справедливость

нашего утверждения, ибо эта форма индукции, с помощью которой предполагается

обнаружить и обосновать принципы наук, совершенно порочна и бессильна и не

только не способна усовершенствовать природу, но зачастую искажает и

извращает ее. Ведь всякий, кто поглубже рассмотрит тот метод, с помощью

которого собирают этот небесный нектар знаний, подобный тому. о котором

говорит поэт:

Дар небесный теперь воздушного меда немедля.

Я опишу... '*

(ибо и сами знания извлекаются из отдельных фактов природы и искусства,

как мед из полевых и садовых цветов), конечно же, обнаружит, что ум,

действуя самостоятельно, опираясь лишь на свою врожденную силу, способен на

более совершенную индукцию, чем та, которую мы находим у диалектиков, ибо из

голого перечисления отдельных фактов без противоречащего случая, как это

обычно делается у диалектиков, вытекает порочное заключение, и такого рода

индукция не может привести ни к чему другому, кроме более или менее

вероятного предположения. Действительно, кто поручится, что какое-нибудь

явление, полностью противоречащее его выводам, не остается неизвестным ему,

когда отдельные факты, известные непосредственно или же по памяти,

представляются ему лишь односторонне. Это похоже на то, как если бы Самуил

остановился на тех сыновьях Исайи, которых он встретил у него дома, и не

стал спрашивать о Давиде, находившемся в поле. И если уж говорить всю

правду, то эта форма индукции является столь неуклюжей и грубой, что кажется

невероятным, как могли столь тонкие и проницательные ученые (а именно такие

ученые посвящали себя исследованию подобных вопросов) широко использовать

ее; единственной причиной этого является, по-видимому, их поспешное желание

направить свои усилия на утверждение теорий и догм и какое-то презрительное

и высокомерное пренебрежение частными фактами, а тем более продолжительным

их исследованием. Они использовали отдельные частные случаи, как ликторов и

стражу, для того, чтобы разогнать толпу и открыть путь своим догмам, но они

вовсе не призывали их с самого начала на совещание для того, чтобы можно

было сознательно и зрело обсудить истинное положение вещей. Действительно,

наш ум поражает некое благочестивое религиозное удивление, когда мы видим,

что и в человеческих, и в божественных вещах к заблуждению ведет один и тот

же путь. Ведь подобно тому как при познании божественной истины трудно

заставить себя в своем сознании как бы снова стать ребенком, так и при

изучении истин человеческого ума считается чем-то низким и чуть ли не

вызывающим презрение, когда люди, особенно пожилые, подобно детям, все еще

перечитывают и изучают вновь первые элементы индукции.

В-третьих, даже если допустить, что научные принципы могут быть

правильно установлены с помощью обычной индукции или же чувственным и

опытным путем, все же остается совершенно несомненным, что из естественных

явлений, обладающих материальной природой, невозможно достаточно надежно

вывести аксиомы с помощью силлогизма. Ведь силлогизм с помощью промежуточных

посылок осуществляет сведение предложений к принципам. Эта форма открытия

или доказательства имеет место в таких науках, как этика, политика, право и

т. и.; встречается она и в теологии, поскольку Богу по доброте его было

угодно приспособиться к возможностям человеческого познания. Но в физике,

где требуется реально овладеть природой, а не опутать противника

аргументацией, истина при таком способе исследования ускользает из рук, так

как природа намного тоньше и сложнее любой самой изощренной речи, и из-за

бессилия силлогизма в любом случае необходима помощь индукции, но только

подлинной и исправленной, для того, чтобы установить как самые общие

принципы, так и промежуточные посылки. Ведь силлогизмы состоят из

предложений, предложения -- из слов, слова же -- это знаки понятий; поэтому

если сами понятия (которые составляют душу слов) будут плохо и произвольно

абстрагированы от реальных явлений, то разрушится и все здание ^. И даже

тщательное изучение последовательности аргументаций или истинности посылок

никогда не сможет полностью восстановить положение, ибо ошибка заключена,

как говорят врачи, "в первом пищеварении", которое уже не могут исправить

последующие функции. Таким образом, немало философов (и среди них некоторые

очень известные) имели весьма серьезные и очевидные причины стать

академиками и скептиками, отрицающими достоверность человеческого знания и

восприятия и утверждающими, что с их помощью можно достигнуть лишь

правдоподобия и вероятности. Я не стану отрицать, что некоторым кажется, что

Сократ, отрицая достоверность собственного знания, делал это лишь иронически

и, скрывая знание, спекулировал им, т. е. отрицал знание того, что ему было

заведомо известно, для того, чтобы считали, что он знает и то, чего он в

действительности не знал ^. И даже среди последователей новой Академии, к

числу которых принадлежал и Цицерон, идея акаталепсии принималась не очень

искренне. Ведь эту школу избрали себе те, кто отличался своим красноречием,

для того, чтобы стяжать себе славу умением свободно говорить "за" и "против"

любого положения; в результате они сошли с прямого пути, по которому должны

были бы двигаться к истине, предпочитая ему приятные прогулки по живописным

окрестностям. Однако известно, что некоторые философы как в старой, так и в

новой Академии, а еще больше среди скептиков в буквальном смысле восприняли

этот принцип акаталепсии. Их главная вина заключалась прежде всего в том,

что они клеветали на чувственные восприятия и тем самым в корне подрывали

всякое знание. Ведь хотя чувства довольно часто обманывают и вводят в

заблуждение, однако в союзе с активной деятельностью человека они могут

давать нам вполне достаточные знания; и это достигается не столько с помощью

инструментов (хотя и они в известной мере оказываются полезными), сколько

благодаря экспериментам, способным объекты, недоступные нашим органам

чувств, сводить к чувственно воспринимаемым объектам. Скорее они должны были

бы приписать этот недостаток как ошибкам разума, так и его самоуверенности

(не желающей считаться с самыми реальными вещами), а также неверным

доказательствам и методам рассуждения и умозаключения из чувственных

восприятий. Мы говорим об этом не для того, чтобы умалить значение

интеллекта или чтобы объявить тщетными все его попытки; наша цель состоит в

том, чтобы найти и предоставить интеллекту необходимую помощь, благодаря

которой он сможет преодолеть все трудности и раскрыть тайны природы. Ведь ни

один человек не обладает такой твердой и опытной рукой, чтобы быть способным

провести прямую линию или начертить совершенный круг, тогда как он легко

может сделать это с помощью линейки или циркуля. Именно это мы и собираемся

сделать; к подобной цели и направлены все наши усилия: с помощью особой

науки сделать разум адекватным материальным вещам, найти особое искусство

известным остальные науки, их аксиомы и методы. Мы с полным основанием

утверждаем, что такая наука должна быть создана.

Это искусство указания (а мы его будем называть именно так) делится на

две части. Указание может либо вести от экспериментов к экспериментам, либо

от экспериментов к аксиомам, которые в свою очередь сами указывают путь к

новым экспериментам. Первую часть мы будем называть научным опытом

(experientia literata), вторую -- истолкованием природы, или Новым

Органоном. Впрочем, первая из этих частей (как мы уже говорили вкратце в

другом месте ") едва ли должна считаться искусством или частью философии --

скорее ее следует принять за своеобразную проницательность, и поэтому мы

иногда называем ее "охота Пана", заимствовав это наименование из мифа.

Однако подобно тому как каждый может продвигаться на своем пути трояким

образом: или идти на ощупь в темноте, или держаться за руку другого, потому

что сам плохо видит, или, наконец, идти свободно, освещая себе путь, --

точно так же можно предпринимать всевозможные эксперименты: без всякой

последовательности и системы -- это чистейшее продвижение на ощупь; когда же

при проведении эксперимента следуют какому-то определенному направлению и

порядку, то это можно сравнить с тем, когда человека ведут за руку: именно

это мы и понимаем под научным опытом. Подлинный же светоч, который мы

упомянули третьим, может дать нам лишь истолкование природы, или Новый

Органон.

Научный опыт, или "охота Пана", исследует модификации

экспериментирования. Поскольку мы установили, что эта область знания только

должна быть создана и пока еще далеко не является ясной, то по заведенному

нами порядку мы попытаемся в известной мере обрисовать ее. Модификации

экспериментирования выступают главным образом как изменение,

распространение, перенос, инверсия, усиление, применение, соединение и,

наконец, случайности (sortes) экспериментов. Все это, вместе взятое,

находится, однако, еще за пределами открытия какой-либо аксиомы. Вторая же

названная нами часть, т. е. Новый Органон, целиком посвящается рассмотрению

всех форм перехода от экспериментов к аксиомам или от аксиом к

экспериментам.

Изменение эксперимента прежде всего касается материи, т. е. речь идет о

том, что эксперимент, проводившийся до сих пор постоянно с одной

определенной материей, теперь проводится на других вещах подобного же рода.

Например, бумагу делают только из полотняных лоскутов и никогда не делают ни

из шелка (за исключением, может быть, Китая), ни из ворсистой ткани, так

называемого камлота, ни из шерсти, хлопка и кожи, хотя эти три последних

представляются менее подходящими и поэтому скорее могут быть использованы в

соединении с другими, чем сами по себе. Точно так же широко распространена

прививка плодовых деревьев; на диких же деревьях она применяется редко, а

между тем, как говорят, вяз, привитый к вязу, разрастается удивительно

пышно. Очень редко практикуется прививка и на цветах, хотя в последнее время

ее стали производить на розах, удачно привив мускатную розу к обыкновенной.

К изменениям эксперимента относительно материи мы причисляем также и его

изменения относительно части предмета. Например, мы знаем, что черенок,

привитый к стволу дерева, приживется скорее, чем посаженный в землю. А

почему бы но предположить, что семя лука, внесенное в головку зеленого лука,

не прорастет лучше, чем если его просто посеять в землю? Здесь речь идет о

замене ствола корнем, так что эту операцию можно рассматривать как

своеобразную прививку на корне. Во-вторых, изменение может касаться и

действующей причины. Так, солнечные лучи с помощью зажигательных стекол

настолько усиливают свою теплоту, что могут зажечь легко воспламеняющееся

вещество; а нельзя ли с помощью тех же стекол сфокусировать и лунные лучи,

чтобы выяснить, обладают ли все небесные тела какой-то теплотворной

способностью? Точно так же, как нам известно, тепловые лучи усиливаются

благодаря действию зажигательных стекол и зеркал; но происходит ли то же

самое и с теплотой темных тел (например, камней или металлов, еще не

разогретых добела), или же здесь скорее играют какую-то роль частицы света?

Точно так же янтарь и гагат под влиянием трения притягивают соломинки; а

будут ли они делать то же самое, если их нагреть на огне? В-третьих,

изменение эксперимента может касаться и количества; в этом типе эксперимента

нужно быть особенно внимательным, так как здесь нас подстерегает возможность

многочисленных ошибок. Ведь люди убеждены, что с возрастанием или умножением

количества пропорционально возрастают или умножаются и достоинства. И это

становится чуть ли не постулатом и предполагается как своего рода

математическая определенность, в то время как это утверждение абсолютно

ложно. Свинцовый шар весом в один фунт, брошенный с башни, упадет на землю,

предположим, через десять секунд; ну а шар в два фунта (у которого это так

называемое естественное ускорение должно быть в два раза больше) упадет,

следовательно, через пять секунд? А между тем он упадет почти в то же самое

время и не ускорит своего падения в зависимости от изменения количества ^.

Подобным же образом допустим, одна драхма серы, смешанная с полуфунтом

стали, расплавляет ее, превращая в жидкое состояние; но значит ли это, что

одной унции серы будет достаточно для того, чтобы расплавить четыре фунта

стали? Такого результата не наступает. Ибо определенно известно, что

сопротивление материи, подвергающейся воздействию, с увеличением массы

возрастает сильнее, чем активная сила действующей материи. Кроме того,

чрезмерное количество может быть в такой же мере ненадежным, как и слишком

малое. Ведь самая обычная ошибка при выплавке и очищении металлов состоит в

том, что для ускорения плавки увеличивают или температуру плавильной печи,

или количество добавочных ингредиентов. Однако же и то и другое при

чрезмерном увеличении мешает этому процессу, а не помогает ему, поскольку в

результате значительная часть чистого металла сгорает и превращается в дым,

так что мы теряем металл, а оставшаяся масса становится более твердой и

неподатливой. Поэтому людям следует поразмыслить над известным шутливым

рассказом Эзопа о женщине, которая надеялась, что ее курица будет ежедневно

нести по два яйца, если ей давать в два раза больше ячменя. А курица ожирев,

вообще перестала нести яйца. Так что весьма опасно полагаться на

какой-нибудь естественный эксперимент до тех пор, пока он не проверен и в

отношении большего, и в отношении меньшего количества вещества. Но об

изменении эксперимента сказано достаточно.

Распространение эксперимента может выступать в двух видах: как

повторение и как расширение эксперимента, т. е. когда эксперимент или

неоднократно повторяется, или ставится в какой-то более тонкой форме. Можно

привести такой пример повторения. Винный спирт образуется из вина в

результате однократной дистилляции; он значительно крепче и сильнее самого

вина; а не превзойдет ли спирт по крепости самого себя, если его вторично

подвергнуть дистилляции или сублимации? Но и повторение эксперимента таит в

себе возможность ошибки. Ведь вторичная возгонка может не дать результата,

аналогичного первому, да к тому же довольно часто при таком повторении

эксперимента после достижения некоего предельного состояния природа не

только не продвигается дальше, но, наоборот, отступает назад. Поэтому в этом

типе эксперимента необходима осторожность. Подобным же образом ртуть в

полотняной тряпке или еще в чем-нибудь, помещенная в расплавленный свинец,

когда он уже начинает остывать, густеет и теряет текучесть; но быть может

эта же ртуть при неоднократном повторении этого эксперимента настолько

уплотнится, что станет ковкой? А вот пример расширения эксперимента. Вода в

подвешенном состоянии, вливаясь сверху через продолговатое, горлышко сосуда

в находящееся на более низком уровне вино, разбавленное водой, в конце

концов отделит вино от воды, потому что вино будет подниматься в верхний

сосуд, а вода оседать на дно нижнего ^; нужно проверить, нельзя ли, подобно

тому как в нашем эксперименте вино и вода (два очевидно различных тела)

отделяются друг от друга, отделить таким же образом с помощью своего рода

весовой дистилляции более тонкие от более плотных частиц вина (несомненно,

однородного тела) и таким образом в верхнем сосуде получить нечто подобное

винному спирту, но только, может быть, более тонкое? Или, например, магнит

притягивает цельный кусок железа; а если кусок магнита поместить в жидкое

железо, будет ли он притягивать к себе частицы железа и покроется ли таким

образом железной оболочкой? Или стрелка компаса располагается по направлению

к полюсам; следует ли она при этом тем же путем, в том же направлении, что и

небесные тела? А именно, если поставить стрелку в противоположном

направлении, т. е. по направлению к югу, и, удержав ее некоторое время в

таком положении, затем отпустить, то направится ли стрелка к северу,

вращаясь с запада на восток или с востока на запад? Точно так же золото

впитывает ртуть при соприкосновении с ней; неужели золото поглощает ртуть,

не расширяя при этом своего объема, так что в результате создастся некая

масса более тяжелая, чем само золото? Точно так же люди помогают памяти,

помещая в определенных местах изображения лиц; достигнут ли они того же

результата, если, отвлекаясь от изображений, будут воссоздавать также и

поступки, и общий облик этих лиц? Но о развитии эксперимента сказано

достаточно.

Перенос эксперимента может идти тремя путями: или из природы или

случайности в искусство, или из искусства или одного вида практики в другой,

или из какой-то части искусства в другую часть того же искусства. Можно

привести бесчисленное множество примеров переноса эксперимента из природы

или случайности в искусство; собственно говоря, почти все механические

искусства обязаны своим происхождением незначительным и случайным фактам и

явлениям природы. Известна пословица: "Виноград рядом с виноградом быстрее

зреет" ^. Она часто применяется, когда говорят о взаимных дружеских услугах.

Но этот принцип великолепно используют у нас при изготовлении сидра, т. е.

яблочного вина. Никогда не начинают рубить яблоки и выжимать сок из них

прежде, чем дадут им некоторое время вылежаться в грудах и созреть от

взаимного соприкосновения; тем самым удается избежать излишней кислоты.

Точно так же искусственная радуга, образуемая прохождением лучей света через

плотное облако брызг, простейшим образом подражает настоящей радуге,

образующейся во влажных облаках. Точно так же и дистилляция жидкостей могла

возникнуть либо из наблюдений над дождями или росой, либо из всем известного

обыденного явления образования капель на блюде, стоящем на котле с кипящей

водой. Кто осмелился бы подражать грому и молнии, если бы не подброшенная

внезапно вверх со страшной силой и грохотом крышка во время опытов,

производимых тем самым знаменитым монахом-химиком? ^ Но чем больше здесь

можно привести примеров, тем меньше их нужно. Если бы люди имели возможность

вести поиски полезного для себя, то им следовало бы внимательно, детально и

целенаправленно изучать все природные действия и процессы, беспрестанно и

напряженно обдумывая, решая, что из виденного можно использовать для

развития искусств, ибо природа -- это зеркало искусства. Не менее

многочисленны эксперименты, которые могут быть перенесены из одного

искусства в другое, т. е. с одного вида практики на другой, хотя это

встречается все же относительно реже, потому что природа -- у всех перед

глазами, а отдельные искусства известны лишь тем мастерам, которые ими

занимаются. Очки изобретены для того, чтобы помочь слабеющему зрению; но,

может быть, кто-нибудь сумеет придумать какой-то инструмент, который, если

его приложить к глохнущему уху, поможет восстановить слух? Точно так же

известно, что бальзамирование и натирание медом предохраняет трупы от

разложения; так нельзя ли что-то из этой практики перенести в медицину, что

могло бы быть полезным и для живых людей? Точно так же издревле было

известно искусство делать отпечатки на воске, камнях, свинце, и именно оно

указало путь для печатания на бумаге, т. е. типографскому искусству. Точно

так же известно, что соль в кулинарии употребляется для сохранения мяса, при

этом с большим успехом зимой, чем летом; а нельзя ли эту практику с пользой

применить к ваннам, чтобы регулировать их температуру, когда необходимо,

меняя концентрацию соли? Точно так же совсем недавно в эксперименте по

искусственному созданию снега было установлено, что соль обладает

значительным свойством сгущения; но нельзя ли применить это ее свойство к

сгущению металлов ^, поскольку еще раньше было известно, что активные воды,

в состав которых входят некоторые соли, извлекают золотые песчинки из

некоторых металлов, менее плотных, чем само золото? Точно так же известно,

что картины своими изображениями оживляют воспоминание о самих предметах; но

разве это не используется в так называемом искусстве памяти? И если говорить

об этом вообще, ничто в такой мере не может способствовать этому как будто

бы падающему с неба своеобразному ливню полезных и новых изобретений, как

может этому способствовать объединение сведений об экспериментах, проводимых

во многих видах технических искусств, в уме одного человека или небольшого

числа людей, которые развивали бы их во взаимных обсуждениях, чтобы с

помощью того, что мы назвали переносом эксперимента, все искусства могли бы

взаимно способствовать друг другу и как бы зажигать друг друга взаимным

смешением лучей. И хотя рациональный путь. указываемый Новым Органоном,

обещает гораздо более значительные результаты, однако же и эта

проницательность научного опыта способна щедро бросить человеческому роду

весьма многое из того, что находится у нас под руками, подобно тому как в

древности разбрасывались среди толпы подарки правителей. Нам остается еще

сказать о переносе опыта из одной части искусства в другую, который,

впрочем, мало чем отличается от переноса опыта из одного искусства в другое.

Но так как некоторые искусства настолько велики по своему объему, что

допускают перенос эксперимента в своих собственных пределах, нам показалось

целесообразным указать и на этот вид переноса. Особенно потому, что в

некоторых искусствах такого рода перенос играет чрезвычайно важную роль.

Например, развитию медицинской науки могло бы принести огромную пользу, если

бы удалось перенести эксперименты, производимые в той области медицины,

которая занята лечением болезней, в область охраны здоровья и продления

жизни. Ведь если бы какой-нибудь замечательный опиат был способен ослабить

бурный приступ жара во время чумы, то никто бы не стал сомневаться, что

какое-то аналогичное средство, систематически принимаемое в должной дозе,

могло бы в известной мере ослабить и задержать то медленно и незаметно

развивающееся повышение температуры, которое является возрастным явлением.

Но о переносе эксперимента сказано достаточно.

Инверсия эксперимента имеет место тогда, когда доказывается

противоположное тому, что известно из эксперимента. Например: "Зеркала

усиливают интенсивность тепла", но, может быть, и холода? ^ Точно так же:

"Тепло, распространяясь, поднимается снизу вверх"; но, может быть, холод,

распространяясь, опускается сверху вниз? Например, возьмем железную палочку

и нагреем ее с одного конца, а затем, поставив ее в вертикальное положение

так, чтобы нагретый конец оказался внизу, поднесем руку к верхнему концу

палочки: руку сразу же обожжет; если же нагретый конец поместить сверху, а

взяться рукой за нижний конец палочки, то рука почувствует жар намного

позже. Если же нагреть всю палочку и один конец ее погрузить в снег или

обернуть губкой, смоченной в холодной воде, и если при этом снег или губка

охладят верхний конец палочки, то будет ли холод быстрее распространяться

книзу, чем подниматься вверх, если охладить нижний конец палочки? Точно так

же известно, что солнечные лучи отражаются от белой поверхности и

концентрируются на темной; а не отражаются ли тени темной поверхностью, на

белой же концентрируются? И мы видим, что именно так происходит в

затемненном помещении, куда проникает свет лишь через узкое отверстие;

изображения вещей, находящихся снаружи, воспринимаются на белой бумаге, на

черной же мы не получаем никакого изображения. Точно так же мигрени

облегчаются вскрытием лобовой вены; а облегчается ли боль во лбу надрезом

черепа? Но об инверсии эксперимента сказано достаточно.

Под усилением эксперимента мы понимаем доведение эксперимента до

уничтожения или потери исследуемого свойства; в остальных видах охоты зверя

только ловят, здесь же убивают. Вот пример усиления эксперимента. Магнит

притягивает железо -- будем воздействовать на магнит и на железо, добиваясь,

чтобы больше не происходило притяжения, например подвергая магнит нагреванию

на огне или смачивая его в сильных растворах, чтобы выяснить, не исчезнет ли

или по крайней мере не ослабеет ли его сила. Наоборот, если сталь или железо

превратить в окисел железа или так называемую закаленную сталь либо

подвергнуть ее воздействию сильных растворов, то будет ли магнит в этом

случае притягивать их? Далее, магнит притягивает железо через всякую

известную нам среду, т. е. если между ними поместить золото, серебро,

стекло; будем теперь искать, если это только возможно, какую-то среду,

которая бы останавливала силу магнитного притяжения: испытаем ртуть, масло,

камедь, обожженный уголь и пр., что до сих пор еще не испытывалось в этом

отношении. Точно так же недавно были изобретены оптические приборы,

способные удивительным образом увеличивать очень мелкие, едва видимые

предметы. Нужно применить эти инструменты и к таким мельчайшим объектам, что

за их пределами уже ничего нельзя различить, и к таким крупным, изображения

которых бы сливались. Таким образом, следует проверить, смогут ли они ясно

обнаружить в моче то, что иным способом невозможно заметить? Смогут ли они в

драгоценных камнях, совершенно чистых и прозрачных, обнаружить зерна или

пятнышки? Смогут ли они показать как большие тела те мельчайшие пылинки,

которые летают в лучах солнца (и по поводу которых совершенно без всякого

основания упрекали Демокрита в том, что он будто бы видел в них свои атомы и

первоосновы вещей)? Могут ли они показать порошок, смешанный из белил и

киновари, в таком виде, что совершенно отчетливо будут видны зернышки белой

и красной красок? Или наоборот, смогут ли они более значительные объекты

(например, лицо или глаз) показать увеличенными в такой же степени, как они

увеличивают блоху или червячка? Смогут ли они показать полотно или

какую-нибудь другую, более тонкую и прозрачную ткань так, чтобы она

представлялась нашему взгляду подобной сетке? Но мы не будем задерживаться

дольше на усилении эксперимента, ибо все это по существу лежит за пределами

просто научного опыта и относится скорее к области причин и аксиом, т. е. к

Новому Органону. Ведь там, где мы встречаемся с отрицанием, изъятием,

исключением, мы начинаем видеть какой-то свет, указывающий путь к открытию

форм. Но об усилении эксперимента сказано достаточно.

Применение эксперимента есть не что иное, как изобретательный перенос

его на какой-нибудь другой полезный эксперимент. Можно привести такой

пример: каждое тело имеет определенный объем и вес. Золото обладает большим

весом и меньшим объемом, чем серебро, вода -- большим весом и меньшим

объемом, чем вино. Отсюда можно сделать весьма полезный практический вывод:

зная объем и вес предметов, можно определить, сколько серебра примешано к

золоту либо сколько воды смешано с вином, -- это и было знаменитой "эврикой"

Архимеда. Другой пример: мясо начинает портиться в одних помещениях быстрее,

чем в других; было бы весьма полезно перенести этот эксперимент на

исследование климата и применить этот принцип для того, чтобы определять

более здоровый и менее здоровый для жизни климат, т. е. там, где мясо

портится медленнее, там климат здоровее. Тот же самый принцип можно

применить и к определению более здорового и менее здорового времени года. Но

подобные примеры бесчисленны. Нужно только, чтобы люди не дремали, а

беспрерывно обращали свои взгляды как на природу вещей, так и на

человеческую практику. Но о применении эксперимента сказано достаточно.

Соединение эксперимента -- это тесная связь и сцепление его применений;

оно имеет место там, где отдельные явления не могли бы принести сами по себе

какой-то пользы, но в соединении с другими оказываются полезными. Например,

если хочешь получить поздние розы или фрукты, то этого можно добиться,

срезав ранние почки; того же результата можно достичь, оставляя до середины

весны корни растений не покрытыми землей; но намного вернее цель будет

достигнута, если соединить оба этих способа. Точно так же особенно сильное

охлаждение способны вызвать лед и селитра, если же их употребить вместе, то

результат оказывается еще более значительным. Но все это очевидно само по

себе. Тем не менее и здесь часто могут возникнуть ошибки (как и вообще в

любой области, где еще не существует аксиом), вызванные соединением

различных и обладающих противоположным действием веществ. Но о соединении

эксперимента сказано достаточно.

Остаются случайности эксперимента. Речь идет здесь о таком способе

эксперимента, в котором совершенно отсутствует какое-либо рациональное

начало, так что эксперимент производится чуть ли не в состоянии некоей

одержимости, когда вдруг человеку приходит в голову провести какой-то опыт

не потому, что размышление или какой-то другой эксперимент натолкнули его на

этот опыт: просто он берется за него только потому, что подобный эксперимент

до сих пор еще никогда не проводился. Однако я не уверен, что такой вид

эксперимента, о котором мы сейчас ведем речь, не скрывает в себе возможности

великого открытия, если только перевернуть в природе, так сказать, каждый

камень. Ведь великие тайны природы почти всегда лежат в стороне от

исхоженных дорог, вдали от известных путей, так что иной раз помогает даже

сама абсурдность предприятия. Но если в то же время сюда присоединится и

разумный расчет, т. е. если к тому соображению, что подобный эксперимент еще

никогда не предпринимался, присоединится еще и серьезная и значительная

причина предпринять такого рода эксперимент, то это даст самый лучший

результат и поможет вырвать у природы ее тайны. Например, при воздействии

огня на какое-нибудь природное тело, как известно, всегда происходит одно из

двух: или какая-то часть вещества улетучивается (как, например, пламя и дым

при обычном сгорании), или же по крайней мере происходит местное разделение

частей вещества, оказывающихся на известном расстоянии друг от друга, как

это имеет место в процессе дистилляции, когда гуща оседает на дне, а пары,

пробыв некоторое время в свободном состоянии, собираются в приемниках. Но

никто еще до сих пор не пытался произвести закрытой перегонки (именно так мы

можем называть ее). А между тем представляется вполне вероятным, что сила

тепла, если бы она действовала в закрытом теле, когда не может произойти ни

потери вещества, ни его освобождения, может заставить этого Протея материи

^, закованного, наконец, в цепи, совершить многочисленные трансформации, при

условии, конечно, если тепло будет регулироваться, с тем чтобы не произошло

взрыва сосуда. Этот процесс можно уподобить тому, что происходит в

естественной матке, где действующей силой является тепло и никакая часть

вещества не исчезает и не выделяется. Отличие состоит только в том, что в

матке происходит еще и процесс питания, что же касается изменений, то здесь

существует, по-видимому, полная аналогия. Таковы примеры случайностей

эксперимента.

В заключение мы хотим, имея в виду такого рода эксперименты, дать

следующий совет: не нужно падать духом и приходить в отчаяние, если

эксперименты, которым отдано столько сил, не приводят к желаемому

результату. Конечно, успех опыта значительно приятнее, но и неудача часто

обогащает нас новыми знаниями. И нужно всегда помнить о том (мы повторяем

это непрестанно), что к светоносным опытам следует стремиться еще

настойчивее, чем к плодоносным. Мы уже сказали раньше, что научный опыт в

пашем понимании -- это скорее проницательность и своего рода охотничье

чутье, чем наука. О Новом же Органоне мы ничего не будем говорить и не

станем даже вкратце касаться этой проблемы, потому что об этом (а ведь это

самая важная проблема из всех существующих) мы намерены с божьей помощью

написать специальное сочинение ^.

"Глава III"

Разделение науки об открытии доказательств на промптуарий ^ и топику.

Разделение топики на общую и частную. Пример частной топики в исследовании о

тяжелом и легком.

Открытие доказательств не является в собственном смысле слова

изобретением. Изобретать -- значит обнаруживать неизвестное, а не

припоминать и обращаться вновь к тому, что уже раньше было известно. Задача

же того открытия, о котором мы говорим в настоящий момент, сводится,

кажется, к тому, чтобы из всей массы знаний, собранных и сохраняющихся в

памяти, умело извлекать то, что необходимо для решения данного дела или

вопроса. Ведь если кому-нибудь мало или вовсе ничего не известно об

исследуемом предмете, тому не помогут и средства открытия; наоборот, тот, у

кого есть, что сказать по рассматриваемому делу, и без всякого искусства

изобретения сможет найти и привести достаточно аргументов (хотя, может быть,

он сделает это и не так быстро и не так ловко). Так что, повторяю, этот вид

открытия представляет собой, собственно, не изобретение, а лишь припоминание

или полагание и его практическое применение. Но поскольку этот термин

укрепился и получил распространение, то мы будем его употреблять. Ведь

охотиться на какого-нибудь зверя и поймать его в равной мере можно и когда

мы охотимся в диком лесу, и когда -- в ограде парка. Но, оставляя в стороне

словесные тонкости, ясно одно, что основной целью здесь является скорее

определенная готовность и умение использовать уже имеющиеся у нас знания,

нежели увеличение и развитие их.

Для того чтобы иметь в достаточном количестве средства вести спор или

рассуждение, можно избрать два пути. Первый путь обозначает и как бы

указывает пальцем, куда нужно направить исследование; это мы называем

топикой. Второй путь требует составить заранее и хранить до тех пор, пока

они не потребуются, доказательства, применимые ко всем особенно часто

встречающимся в спорах случаям: мы будем называть это "промптуарий"

(promptuarium). Этот последний путь едва ли заслуживает того, чтобы его

рассматривали как часть науки, ибо он нуждается скорее в простой

старательности, чем в научной подготовке. Тем не менее как раз в этой

области Аристотель остроумно, хотя и не совсем верно, высмеивает софистов

своего времени, говоря, что "они поступают совершенно так же, как тот, кто,

объявив себя сапожником, вместо того, чтобы показать, как нужно делать

башмаки, выставил бы только перед нами множество башмаков разного размера и

фасона" ". Но здесь можно возразить, что, если бы этот сапожник вообще не

имел в своей мастерской башмаков и шил бы их только на заказ, он бы стал

совсем нищим и имел бы очень мало покупателей. А Спаситель наш совсем иначе

говорит о божественной науке: "Всякий книжник, наученный царству небесному,

подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей старое и новое" ^. Мы

знаем, что древние учителя красноречия советовали ораторам иметь наготове

различные заранее обработанные общие места, которые можно использовать для

утверждения или опровержения любого тезиса, например в защиту духа закона,

против буквы закона, и наоб