Фрэнсис бэкон и принципы



страница1/2
Дата30.07.2018
Размер0.63 Mb.
  1   2

ФРЭНСИС БЭКОН И ПРИНЦИПЫ ЕГО ФИЛОСОФИИ

Я всего лишь трубач и не участвую в битве… И наша труба зовет людей не ко взаимным распрям или сражениям и битвам, а, наоборот, к тому, чтобы они, заключив мир между собой, объединенными силами встали на борьбу с природой, захватили штурмом ее неприступные укрепления и раздвинули… границы человеческого могущества.

Фр. Бэкон

Страницы жизни и деятельности

Он родился 22 января 1561 года1 в Лондоне, в Йорк-Хаузе на Стренде, в семье одного из высших сановников елизаветинского двора, хранителя большой печати Англии — сэра Николаса Бэкона.

Сын управляющего овцеводческим поместьем аббатства Бери Сент-Эдмундс, Николас Бэкон выдвинулся благодаря своей юридической и политической деятельности и получил от короны в собственность конфискованную монастырскую землю, на которой его отец ревностно служил у монахов. То был человек недюжинных способностей, здравого и крепкого ума, профессиональный государственный деятель почти 20 лет, вплоть до самой смерти, занимавший второй по значению пост в правительственном кабинете. Его жена, мать Фрэнсиса Бэкона, происходила из семьи сэра Антони Кука — воспитателя короля Эдуарда VI. Анна Кук была весьма образованной женщиной: она хорошо владела древнегреческим и латынью, интересовалась религиозными разногласиями и переводила на английский язык теологические трактаты и проповеди. Сестра Анны была замужем за Вильямом Сесилем, лордом-казначеем Берли, первым министром в правительстве королевы Елизаветы.

Это была «новая знать». Бэконы, Сесили, Расселы, Кавендиши, Сеймуры и Герберты вытесняли из придворной и общественной жизни страны старую родовую аристократию, обескровленную в многолетней «войне Роз» и потерявшую былое политическое значение перед лицом торжествующего абсолютизма Тюдоров. Выходцы из сельских джентри, они не наследовали ни титулов, ни обширных поместий, не имели ни свит, ни укрепленных замков. Всем, что они имели, они были обязаны абсолютистской монархии и за это платили ей служением не за страх, а за совесть. В их бдительной преданности, расчетливой умеренности и трезвом стремлении к порядку корона нашла стойкую поддержку всем своим мероприятиям. Ведь эти качества были для короны куда более желаемы, нежели труднообуздываемая строптивость старых ноблменов, ревниво оберегавших остатки своих средневековых вольностей, или же двуличие духовных перов, более преданных своей касте, чем королю и отечеству.

Такова была та среда, в которой рос и воспитывался будущий философ и лорд-канцлер Англии.

Весной 1573 г. мальчика посылают учиться в Тринити-колледж в Кембридж. Реформация в значительной мере ослабила зависимость от церкви и монашеских орденов двух основных национальных центров науки и образования Англии. Оксфорд и Кембридж уже приобрели к тому времени светский характер, и здесь обучалась молодежь, желающая в будущем получить какие-нибудь государственные должности. Вместе с тем в них еще господствовала старая схоластическая система образования, и, проучившись около трех лет в колледже, Бэкон поки­дает его, унося с собой сохранившуюся на всю жизнь неприязнь к философии Аристотеля, по его мнению пригодной лишь для изощренных диспутов, но бесплодной в отношении всего, что могло бы служить пользе человеческой жизни.

Думая подготовить сына к государственной службе, Николас Бэкон отправляет шестнадцатилетнего юношу в Париж, где он, будучи зачислен в состав английской миссии, выполняет ряд дипломатических поручений. Потрясаемая войнами между католиками и гугенотами, Франция переживала тогда тревожные времена. Дипломатическая работа позволила юному Бэкону ознакомиться с политической, придворной и религиозной жизнью и других стран континента — итальянских княжеств, Германии, Испании, Польши, Дании и Швеции, результатом чего явились составленные им заметки «О состоянии Европы».

Смерть отца в феврале 1579 г. заставляет Бэкона вернуться в Англию. Как младший сын в семье, он получает скромное наследство и теперь вынужден всерьез задуматься о своем будущем положении. Бэкон поступает в юридическую корпорацию Грейс-Инн, где на протяжении ряда лет изучает юриспруденцию и философию. По-видимому, именно в эти годы у него начинает созревать тот план универсальной реформы науки, который он впоследствии будет реализовывать в своих философских сочинениях, а пока излагает в не дошедшем до нас эссе, многозначительно названном «Величайшее порождение Времени».

В 1586 г. Бэкон становится старшиной юридической корпорации. Он строит себе в Грейс-Инн новый дом, пишет ряд трактатов по праву и ведет обширную судебную практику. До нас дошло свидетельство современника — известного английского драматурга Бена Джонсона — о том впечатлении, которое производило выступление на суде Бэкона-юриста. «Никогда и никто не говорил с большей ясностью, с большей сжатостью, с большим весом и не допускал в своих речах меньше пустоты и празднословия. Каждая часть его речи была по-своему прелестна. Слушатели не могли ни кашлянуть, ни отвести от него глаз, не упустив что-нибудь. Говоря, он господствовал и делал судей по своему усмотрению то сердитыми, то довольными. Никто лучше его не владел их страстями»2.

Между тем юриспруденция была далеко не главным предметом интересов широкообразованного и честолюбивого молодого юриста. По своему рождению и воспитанию Бэкон имел шансы получить выгодную должность при дворе, и именно этими мотивами пронизана почти вся дошедшая до нас его частная переписка тех лет. «Я сейчас, как сокол в ярости, вижу случай послужить, но не могу лететь, так как я привязан к кулаку другого, — такими словами сопровождает он свой новогодний подарок королеве Елизавете. — Я использую свое преимущество преподнести Вашему Величеству это скромное одеяние, столь же недостойное, как и ваш слуга, который его посылает, хотя приближение к вашей превосходной милости может придать ценность и тому и другому; в этом и состоит все счастье, к которому я стремлюсь»3.

Его не удовлетворяет ни назначение экстраординарным королевским адвокатом — на должность почетную, но не обеспеченную жалованьем, ни зачисление кандидатом на место регистратора Звездной палаты, которое он смог бы занять лишь через двадцать лет. Неоднократно обращается Бэкон с покорными просьбами к своим высокопоставленным родственникам Сесилям. «Я отлично вижу, что суд станет моим катафалком скорее, чем потерпят крах мое бедное положение и репутация»4, — жалуется он в письме к дяде — лорду-казначею Берли. А вот отрывок из другого его письма к Берли. В нем не только раскрывается более полно умонастроение Бэкона того периода, но и содержится намек на обстоятельства, побуждавшие Сесилей тайно препятствовать его карьере.

«Моим всегдашним намерением было в какой-нибудь скромной должности, которую я мог бы выполнять, служить ее величеству, не как человек, рожденный под знаком Солнца, который любит честь, или под знаком Юпитера, который любит деловитость, ибо меня целиком увлекает созерцательная планета, но как человек, рожденный под властью превосходнейшего монарха, который заслуживает посвящения ему всех человеческих способностей… Вместе с тем ничтожность моего положения в какой-то степени задевает меня; и, хотя я не могу обвинить себя в том, что я расточителен или ленив, тем не менее мое здоровье не должно расстраиваться, а моя деятельность оказаться бесплодной. Наконец, я признаю, что у меня столь же обширные созерцательные занятия, сколь умерены гражданские, так как я все знание сделал своей областью. О, если бы я мог очистить его от двух сортов разбойников, из которых один с помощью пустых прений, опровержений и многословий, а другой с помощью слепых экспериментов, традиционных предрассудков и обманов добились так много трофеев. Я надеюсь, что в тщательных наблюдениях, обоснованных заключениях и полезных изобретениях и открытиях я добился бы наилучшего состояния этой области. Вызвано ли это любопытством, или суетной славой, или природой, или, если это кому-либо угодно, филантропией, но оно настолько овладело моим умом, что он уже не может освободиться от этого. И для меня очевидно, что при сколь-либо разумном благоволении должность позволит распоряжаться с большим умом, нежели это может сделать человеческий ум сам по себе; это как раз то, что меня сейчас волнует более всего. Что же касается вашей светлости, то в такой должности вы не найдете большей поддержки и меньшего противодействия, чем в любой другой. И если ваша светлость подумает сейчас или когда-нибудь еще, что я ищу и добиваюсь должности, в которой вы сами заинтересованы, то вы можете назвать меня самым бесчестным человеком»5

Это письмо, датированное 1591 г., интересно как первое дошедшее до нас свидетельство широты философских замыслов Бэкона. И вместе с тем оно недвусмысленно указывает и на другую основную установку в его жизни: для него очевидно, что должность позволит распоряжаться с большим умом, чем это может сделать человеческий ум сам по себе. Сколько честолюбцев и до, и после него исходили в своих планах из той же очевидности! Правда, потом, когда его карьера государственного деятеля потерпит скандальный крах, он будет утверждать, что был рожден скорее для литературной, чем для какой бы то ни было иной, деятельности и оказался «совершенно случайно, вопреки склонности своего характера, на поприще активной деловой жизни»6. Но так будет потом, через тридцать лет, и это быть может будет правдой его старческой реминисценции, но неправдой всей прожитой им жизни.

В 1593 г. Бэкон избирается в палату общин от Мидлсекского графства, где вскоре приобретает славу выдающегося оратора. На короткое время он даже возглавляет оппозицию, когда палата общин пытается отстаивать свое право определять размер субсидий короне независимо от лордов. Вот что он говорил, выступая в парламенте против правительственного предложения об увеличении подати: «Прежде чем все это будет уплачено, джентльмены должны продать свою серебряную посуду, а фермеры — медную; что же касается до нас, то мы находимся здесь не для того, чтобы слегка ощупывать раны государства, а для того, чтобы их исследовать. Опасности заключаются в следующем. Во-первых, мы возбудим неудовольствие и подвергнем риску безопасность ее величества, которая должна основываться более на любви народа, чем на его богатстве. Во-вторых, допустив это в подобном случае, другие государи станут потом требовать того же, так что мы примем дурной прецедент для себя и для своих потомков; история же убеждает нас, что англичане менее всех других народов способны подчиняться, унижаться или быть произвольно облагаемы податью»7. В правительственных кругах эта речь была воспринята как оскорбительная, и Бэкон поспешил в письмах к высокопоставленным лицам объяснить, что выступал с наилучшими намерениями, что только завистник или официальный доносчик могли бы обвинить его в стремлении к дешевой популярности или оппозиции. Он просил «сохранить хорошее мнение о нем», «признать искренность и простоту его сердца» и «восстановить в добром расположении ее величества»8.

Между тем доброе расположение к Бэкону ее величества не простиралось далее милостивых бесед и консультаций по правовым и другим государственным вопросам. Как замечает В. Раули, хотя королева и «поощряла его со всей щедростью своей улыбкой, она никогда не поощряла его щедростью своей руки»9. Настойчивые и многолетние попытки влиятельных друзей и покровителей заполучить для Бэкона высокие должности коронного адвоката не приводили ни к каким результатам. Ничего не добился здесь и граф Эссекс, королевский фаворит и новый соперник дома Сесилей, искренне привязанный к Бэкону и употребивший в этом деле всю свою силу, влияние и связи. Чтобы как-то компенсировать эту неудачу и материально поддержать друга, граф подарил ему свое поместье в Твикнем-парк. А когда несколько лет спустя Эссекс — герой испанской войны и кумир лондонского Сити — потеряет былое доверие королевы и, отстраненный от занимаемых должностей, поднимет против нее демонстративный бунт, обвинение против него в суде будет поддерживать экстраординарный королевский адвокат Фрэнсис Бэкон. Он обвинит его в обдуманном и заранее подготовленном заговоре, а после его казни напишет обнародованную правительством «Декларацию о действиях и изменах, предпринятых и совершенных Робертом, графом Эссексом».

В 1597 г. вышло в свет первое произведение, принесшее Бэкону широкую известность, — сборник кратких очерков, или эссе, содержащих размышления на моральные и политические темы. Позднее он дважды переиздаст свои «Опыты и наставления», всякий раз перерабатывая и пополняя их новыми очерками. За год до смерти в посвящении к третьему английскому изданию Бэкон признается, что из всех его сочинений «Опыты» получили наибольшее распространение. «Они принадлежат к лучшим плодам, которые божьей милостью могло принести мое перо»10.

Новые перспективы открыло перед ним правление Якова I Стюарта. Тщеславному и мнящему себя крупным ученым монарху, этому запоздалому теоретику абсолютизма и автору трактатов о предопределении, колдовстве и о вреде табака, весьма импонировали литературная известность, остроумие и образованность до сих пор еще не оцененного по заслугам юриста. В день коронации короля Бэкона жалуют званием рыцаря. В следующем году он назначается штатным королевским адвокатом, в 1607 г. получает пост генерал-солиситора, а еще через пять лет — должность генерал-атторнея — высшего юрисконсульта короны. Эти годы ознаменовались и подъемом его философско-литературного творчества. В 1605 г. Бэкон издает трактат «О значении и успехе знания, божест­венного и человеческого», положивший начало вопло­щению его плана «Великого Восстановления Наук», в 1609 г. — сборник своеобразных миниатюр «О мудрости древних», а в 1612 г. подготавливает второе, значительно расширенное издание «Опытов и наставлений». По-видимому, в то же время он пишет и трактат «Описание интеллектуального мира», опубликованный только после его смерти.

Бэкон по-прежнему активно участвует в работах суда и парламента, хотя в палате общин, где он заседает, раз­даются голоса против присутствия в ней королевского поверенного и других чиновников короны: «глаза у них становятся слабыми, королевский паек застилает зре­ние» 11. Бэкон уже не фрондирующий парламентарий, а угодливый царедворец, ловко сочетающий свои благо­разумные советы Якову I держаться союза с органом «народного представительства» с самыми льстивыми вос­хвалениями его абсолютистских писаний и политической мудрости. Он трудится над упорядочением и собранием в единый свод законов Англии и вместе с тем, используя свое служебное положение, не раз побуждает судей при­менять законы в выгодном для короны смысле. В своем усердии генерал-атторней не останавливается и перед применением недозволенных средств дознания. Впослед­ст­вии, став лордом-канцлером, Бэкон будет всячески уси­ливать значение административного канцлерского суда, так называемого «суда справедливости» — одной из опор неограниченной монархической власти — в противовес базирующимся на английском национальном законода­тельстве «судам общего права».

В 1614 г. разъяренный требованием прекратить сбор всех не утвержденных палатой налогов, Яков I распу­скает парламент и в течение почти семи лет правит страной единолично, опираясь лишь на группу своих фа­воритов, среди которых на первый план выдвигается Джордж Вилльерс, впоследствии маркиз и герцог Бекин­гем — одна из самых одиозных фигур в английской поли­тической жизни того времени. В этот период начинается новое служебное возвышение Бэкона. В 1616 г. он назна­чается членом Тайного совета, на следующий год — хра­нителем большой печати, а в 1618 г. становится лордом-верховным канцлером и пером Англии. Король явно бла­говолит к Бэкону, фамильярно называя его своим добрым правителем, и, уезжая в Шотландию, поручает ему на время своего отсутствия управление государством. В свою очередь лорд-канцлер является послушным орудием в руках королевского любимца, «до сумасшествия высоко­мерного» Бекингема и волей-неволей оказывается втя­нутым в целый ряд его неприглядных махинаций. По за­мечанию историков, годы канцлерства Бэкона были самыми позорными годами ставшего прологом английской рево­люции царствования Якова 1. В государственном аппа­рате процветали казнокрадство и взяточничество, коро­левский двор еще никогда не был столь расточителен, в стране усилились политические и религиозные гонения. В эти годы в жизни английского двора происходит тот роковой поворот, то крайнее обострение феодальной реак­ции и изменение во внутренней и внешней политике, которые через двадцать пять лет с неизбежностью приве­дут страну к революционному взрыву.

В начале 1621 г., остро нуждаясь в субсидиях, Яков I вновь созывает парламент. Его депутаты выражают реши­тельное недовольство ростом монополий, с раздачей и деятельностью которых было связано множество злоупо­треблений. Парламент привлек к судебной ответственно­сти наиболее ненавистных предпринимателей-монополи­стов и повел расследование дальше. Комитет нижней па­латы, ревизовавший дела государственной канцелярии, предъявил обвинение во взяточничестве лорду-канцлеру. Король в своем послании общинам предложил образовать специальную комиссию по расследованию этого дела из членов обеих палат. В эти дни барон Веруламский и ви­конт Сент-Албанский Фрэнсис Бэкон писал Якову: «Было время, когда я приносил вам стон голубицы от других, теперь я приношу его от себя… Я никогда не был, как это лучше всех знает Ваше Величество, автором каких-либо неумеренных советов и всегда стремился решать дела наиприятнейшим образом. Я не был корыстолюби­вым притеснителем народа. Я не был высокомерным и нетерпимым в своих разговорах или обращении; я не унаследовал от моего отца ненависти и родился хорошим патриотом… Что же касается подкупов и даров, в кото­рых меня обвиняют, то, когда откроется книга моего сердца, я надеюсь, там не найдут мутного фонтана испор­ченного сердца, растленного обычаем брать вознагражде­ния, чтобы обмануть правосудие; тем не менее я могу быть нравственно неустойчивым и разделять злоупотреб­ления времени. И поэтому я решил, что, когда мне при­дется держать ответ, я не буду обманывать относительно моей невиновности, как я уже писал лордам, заниматься крючкотворством и пустословием, но скажу им тем язы­ком, которым говорит мне мое сердце, оправдывая себя, смягчая свою вину и чистосердечно признавая ее» 12.

Лорды поддержали обвинение против Бэкона, и он предстал перед судом. Он сознался в продажности и отка­зался от защиты. Приговор перов был суров, но они хорошо знали, что он будет смягчен королем, и могли проявить всю свою принципиальность. Бэкона пригово­рили к уплате 40 тысяч фунтов штрафа, заключению в Тауэр, лишению права занимать какие-либо государст­венные должности, заседать в парламенте и быть при дворе. Через два дня он был освобожден из заключения, а вскоре освобожден и от штрафа. Ему было разрешено являться ко двору, и в следующем парламенте он уже мог занять свое место в палате лордов. Но его карьера государственного деятеля кончилась. «Возвышение тре­бует порой унижения, а честь достается бесчестием. На высоком месте нелегко устоять, но нет и пути назад, кроме падения или по крайней мере заката — а это пе­чальное зрелище» 13, — писал Бэкон в одном из своих эссе — «О высокой должности». Справедливость этих слов подтвердила и жизненная судьба их автора. Из двух все­поглощающих стремлений — к служению науке и к пол­ноте придворной жизни, которыми была одержима эта натура, осталось лишь одно — занятия наукой.

В 1620 г. Бэкон опубликовал свое основное философ­ское сочинение — «Новый Органон» — по замыслу вторую часть так и незавершенного генерального труда своей жизни—«Великого Восстановления Наук». Теперь он весь отдается творчеству. Он составляет сборник англий­ских законов, работает над историей Англии при Тюдо­рах, готовит третье издание «Опытов и наставлений» и, наконец, в 1623 г. публикует свой самый объемистый труд «О достоинстве и приумножении наук» — первую часть «Великого Восстановления Наук». В эти же го­ды он пишет и свою философскую утопию «Новая Атлан­тида».

Его быт в Грейс-Инн, где он теперь живет, скромен и прост по сравнению с богатой обстановкой Йорк-Хауза времен его канцлерства, и Бэкону трудно с этим прими­риться. Он чувствует стеснение в средствах, так как при­вык жить на широкую ногу, и в своем письме к королю проникновенно умоляет о помощи, «чтобы я не был вы­нужден на старости лет идти побираться» 14. Последнее время он много болеет. Однажды холодной весной 1626 г. Бэкон решает проделать опыт с замораживанием курицы, чтобы убедиться, насколько снег может предохранить мясо от порчи. Собственноручно набивая птицу снегом, он простудился и, проболев около недели, умер в доме графа Аронделя в Гайгете 9 апреля 1626 г. В своем по­следнем письме он не забыл упомянуть о том, что опыт с замораживанием «удался очень хорошо».

Руководящая идея бэконовской философии

Размышляя сегодня над наследием Фрэнсиса Бэко­на — философией далекого английского Возрождения и вместе с тем европейского научного Возрождения, мы можем выделить в нем самые различные элементы и на­пластования — новаторские и традиционалистские, науч­ные и поэтические, мудрые и наивные, те, корни которых уходят в глубь средневековья, и те, которые протягивают во времени свои вечнозеленые побеги в миры иных со­циальных структур, проблем и умонастроений. Такова уже судьба классической философской мысли — долгая жизнь в отличие от эпигонских и плоских философство­ваний, философствований, претенциозность которых болезненно ощущается уже современниками. Анализ и оценка последних обычно не представляют труда и легко могут перекрыть их убогое содержание. Оригинальная же мысль всегда содер­жит в себе тайну метаморфозы, возможность многократного и неожиданного преломления в умах будущих поколений.

То было время великих усилий и значительных откры­тий, не оцененных по достоинству современниками и по­нятых лишь тогда, когда их результаты, наращиваясь от столетия к столетию, стали одним из решающих факторов в жизни человеческого общества. Именно тогда создава­лись основы современного естествознания и вместе с ними предпосылки ускоренного развития техники, которые привели потом к промышленному перевороту в экономи­ческой структуре общества и его дальнейшему развитию на индустриальной основе. Но это было и время сложного взаимодействия, причудливого переплетения новой науки и старого мировоззрения. Кропотливое изучение новых фактов, проникновение в науку точного эксперимента, разработка ее рабочего инструмента — новой математики сопровождались, пожалуй, даже усилением многих ста­ринных суеверий: астрологии, магии, теософии и каба­листики. Этим суевериям отдали дань Парацельс и Кар­дано, Порта и Кеплер. «Этими суевериями в той или иной мере увлекались все, и взгляды даже выдающихся людей списываемой эпохи нередко казались еще более грубыми и наивными, чем это было в средние века. Мышление людей, сбрасывавшее с себя традиционное иго, не успело еще отыскать себе новых принципов, а странные заблуж­дения, в которые оно вовлекалось, только затрудняли работу последующих реформаторов науки», — писал Поль Таннери 15.

В поисках нового мировоззрения, могущего противо­стоять опирающейся на авторитет Аристотеля схоластике, мыслители Возрождения обращались к неоплатонизму и пифагореизму, учениям Эмпедокла, Парменида, Гераклита и древних атомистов. Правда, у наиболее выдающихся и оригинальных из них то было лишь обличием в дейст­вительности новых идей. Но разве это единственный слу­чай, когда вином молодой науки наполняли старые мехи? Джироламо Фракасторо, Бернардпно Телезио и великий мученик Джордано Бруно — самые яркие звезды на не­босклоне этой натурфилософии. Именно это идейное тече­ние Возрождения наряду с крепкой, идущей от Вильяма Оккама и Роджера Бэкона традицией английского номи­нализма и эмпиризма подготовило почву и явилось пред­течей бэконовской философской реформации.

Апелляция к Природе, стремление к проникновению в нее становится общим лозунгом эпохи, выражением со­кровенного духа времени. Все эти занимавшие умы раз­ных писателей и философов рассуждения о «естествен­ной» религии, «естественном» праве, «естественной» мо­рали лишь теоретические отблески настойчивого желания возвратить Природе всю человеческую жизнь. Творчество Леонардо да Винчи, Вивеса, Галилея, Боккаччо, Рабле и Шекспира глубоко проникнуты этим духом. И эти же тенденции являются определяющими в той «естествен­ной» философии, которую создает и провозглашает Фрэн­сис Бэкон. Недаром его «Новый Органон» открывается афоризмом о великой доминирующей силе Природы: «Человек, слуга и истолкователь Природы, ровно столько совершает и понимает, сколько он охватывает в порядке Природы; свыше этого он не знает и не может ничего» 16.

Родоначальником материализма и всей опытной науки нового времени назовут Бэкона основоположники мар­ксизма. Последователем и продолжателем его дела считал себя английский физик Р. Бойль. Безусловным автори­тетом пользовался Бэкон у французских энциклопеди­стов, восторженные слова посвящает ему А. И. Герцен. Вместе с тем он объект самых резких нападок клери­кального философа и мистика Жозефа де Местра, крити­кующего Бэкона за материализм, атеизм и привержен­ность к рациональной методологии, и химика Юстуса Либиха, усмотревшего в его сочинениях лишь претенциоз­ность и профанацию научного метода. Бэкон принадлежит к тем фигурам, вокруг которых еще долго после их смер­ти идет острая идейная борьба. И все же передовая наука и философия не имели двух мнений о творчестве Бэкона. Ученые оценили его попытку создать философию экспе­риментального естествознания, выяснить условия пра­вильности выводов и обобщений из опытных наблюдений. А философы — им еще долго пришлось бороться за науку против невежества, суеверия и догматического идеализма — увидели в нем одного из вершителей той глубокой перестройки всего мировоззрения, которое было связано с отказом от верований в зависимость природных явлений от сверхъестественных сил и сущностей и привело к при­нятию тех принципов понимания знания, которыми руко­водствуется научное исследование и поныне.

Деятельность Бэкона как мыслителя и писателя была направлена на пропаганду науки, на указание ее перво­степенного значения в жизни человечества, на выработку нового целостного взгляда на ее строение, классифика­цию, цели и методы исследования. Он занимался наукой как ее лорд-канцлер, разрабатывая ее общую стратегию, определяя генеральные маршруты ее продвижения и принципы организации в будущем обществе. Идея Ве­ликого Восстановления Наук — Instaurationis Magnae Scientiarum — пронизывала все его философские сочине­ния, провозглашалась им с многозначительностью, афо­ристичной проникновенностью, завидной настойчивостью и энтузиазмом.

Нет, в науку следует идти не ради забавного времяпре­провождения, не ради любви к дискуссиям, не ради того, чтобы высокомерно презирать других, не из-за корыстных интересов и не для того, чтобы прославить свое имя или упрочить свое положение. В отличие от античных и сред­невековых ценностей Бэкон утверждает новую ценность науки. Она не может быть целью самой по себе, знанием ради знания, мудростью ради мудрости. Конечная цель науки — изобретения и открытия. Цель же изобретений — человеческая польза, удовлетворение потребностей и улуч­шение жизни людей, повышение потенциала ее энергии, умножение власти человека над природой. Только это и есть подлинная мета на ристалище знаний, и если науки до сих пор мало продвигались вперед, то это потому, что господствовали неправильные критерии и оценки того, в чем состоят их достижения.

Кажется, Бэкон хотел одним ударом решить эту из­вечную проблему соотношения истины и пользы — что в действии наиболее полезно, то в знании наиболее истинно. Однако было бы слишком поспешно упрекать его на этом основании в утилитаризме или же прагматизме. Прагма­тикам Бэкон мог бы ответить примерно так же, как отве­чал он любителям интеллектуальной атараксии, жаловав­шимся, что пребывание среди быстро сменяющихся опы­тов и частностей приземляет их ум, низвергает его в преисподню смятения и замешательства, отдаляет и от­вращает от безмятежности и покоя отвлеченной мудро­сти. «Я строю в человеческом понимании истинный образ мира, таким, каков он есть, а не таким, каким подсказы­вает каждому его разум. А это нельзя сделать без тща­тельного рассечения и анатомирования мира. И я счи­таю, что те нелепые и обезьяньи изображения мира, которые созданы в философских системах вымыслом лю­дей, вовсе должны быть развеяны… Поэтому истина и полезность суть одни и те же вещи и сама деятельность ценится больше как залог истины, чем как созидатель жизненных благ» 17.

Итак, только истинное знание дает людям реальное могущество и обеспечивает их способность изменять лицо мира; два человеческих стремления — к знанию и могу­ществу — находят здесь свою оптимальную равнодейст­вующую. В этом состоит руководящая идея всей бэко­новской философии, по меткой характеристике Фарринг­тона, — «философии индустриальной науки» 18. И здесь же коренится одна из причин столь продолжительной популярности его взглядов.

Как и всякий радикальный реформатор, Бэкон в слишком мрачных тонах рисует все прошлое, тенденциозно относится к настоящему и исполнен самых радужных надежд на будущее. До сих пор состояние наук и механических искусств (так называет он различные тех­нические достижения) было из рук вон скверное. Из двадцати пяти столетий едва ли можно выделить шесть благоприятных для их развития. Это эпохи греческих досократиков, древних римлян и новое время. Все осталь­ное — сплошные провалы в знании, в лучшем случае крохоборческое движение, а то и топтание на одном месте, пережевывание одной и той же умозрительной филосо­фии, переписывание одного и того же из одних книг в другие. Бэкону иногда и в голову не приходит, что он может быть неправ по отношению к подлинному Аристо­телю, к арабским ученым, к тем многочисленным ма­тематикам и естествоиспытателям, работы которых он скопом характеризовал как слабые и незначительные. Подвизавшиеся в научной сфере были либо эмпириками, либо догматиками. Первые, подобно муравьям, только собирали и использовали собранное; вторые, как пауки, вытягивали из самих себя ткань спекулятивной науки. Деятельность же подлинных ученых должна быть орга­низована наподобие работы пчелиного улья — с методич­ным разделением труда, разумной иерархией и оправда­нием всего в конечном продукте. Современность в осо­бенности ставит такую задачу, и Бэкон берет на себя миссию провозгласить принципы этой реформации.

«Разве можно не считаться с тем, — восклицает он, — что дальние плавания и путешествия, которые так уча­стились в наше время, открыли и показали в природе множество вещей, могущих пролить новый свет на фило­софию. И конечно, было бы постыдно, если бы в то время, как границы материального мира — земли, моря и звезд — так широко открылись и раздвинулись, умствен­ный мир продолжал оставаться в тесных пределах того, что было открыто древними» 19. И Бэкон призывает не воздавать слишком много авторам, не отнимать прав у Времени — этого автора всех авторов и источника вся­кого авторитета. «Истина — дочь Времени, а не Автори­тета», — бросает он свой знаменитый афоризм.

Предпринимая глобальный обзор современного ему знания и искусств, чему собственно и посвящен трактат «О достоинстве и приумножении наук», Бэкон не только предлагает их разветвленную классификацию, но и кри­тически оценивает достигнутый уровень, старается про­следить направления их дальнейшего развития, опреде­лить те проблемы, которые особенно нуждаются в разра­ботке. Читатель, ознакомившись с этим сочинением, конечно, составит себе представление о древе бэконов­ской классификации наук, оценит его стремление отли­чить и охарактеризовать самые разнообразные области науки. Мы же отметим, что здесь Фрэнсис Бэкон явился достойным продолжателем классической философской традиции. И если первое, самое общее деление знания Бэкон (как и Платон) основывает, исходя из трех раз­личных духовных способностей человека, то дальнейшее подразделение им осуществляется (как и у Аристотеля), исходя из соображений, что у каждой отрасли знания должна быть своя особая сфера бытия. Бэконовская клас­сификация была поистине энциклопедией для своего вре­мени; она оказала значительное влияние и на последую­щие времена. Во всяком случае д'Аламбер ссылается на нее и приводит ее подробную схему в своей вступительной статье к знаменитой французской «Энциклопедии, или Толковому словарю наук, искусств и ремесел».

Было бы слишком неблагодарно по отношению к Фрэнсису Бэкону скрупулезно обсуждать и оценивать все его многочисленные соображения о тех или иных научных проблемах, все его предложения поставить та­кие-то эксперименты и осуществить такие-то изобретения. Некоторые из них представляются нам сегодня наивными и несостоятельными, за ними чувствуется и дилетантизм, и скороспелость выводов. Некоторые порождены архаичны­ми, уже канувшими в Лету естественнонаучными и фило­софскими представлениями. И вместе с тем то тут, то там вдруг блеснут догадки такой глубины, как будто они выхва­чены лучом его жадной фантазии не из хаоса еще полусред­невековой науки, а из непосредственного или даже отдален­ного ее будущего. Природа, человек, общество, история, политика, мораль, психология, поэзия — все живо интере­сует его, во всем он хочет обнаружить нечто поучительное, важное и полезное. Самое главное, чтобы люди не дремали, а беспрерывно обращали свое внимание и на природу вещей, и на свою собственную природу, и на использова­ние всех знаний в интересах человечества.

Бэкон верил, что идее его философии суждена не просто долгая жизнь академически признанного и канони­зированного литературного наследия — еще одного мнения среди множества уже изобретенных человечеством. Он считал, что идея эта станет одним из конструктивных принципов самой человеческой жизни, которому «завер­шение даст судьба человеческого рода, причем такое, какое, быть может, при настоящем положении вещей и умов не легко постигнуть или представить» 20. В извест­ном смысле он оказался прав. И сейчас, столетия спустя, мы как бы сызнова осознаем пророческую силу пред­сказания этого герольда новой науки, но к неистощимому бэконовскому оптимизму в сознании нашего современ­ника примешивается и горечь за все перипетии, пере­житые на этом пути в прошлом, и тревога за то, что ожидает нас в будущем. Общественный прогресс не носит такого однолинейного, однонаправленного характера, как это представлялось Фрэнсису Бэкону. Развитие общества определяется не только силами научной мысли и техни­ческого изобретательства. И если Бэкон снисходительно оставлял сферу гражданской жизни, политики и общест­венных наук «ходячим монетам» риторической аргумен­тации, смутных, плохо очерченных понятий и традицион­ного авторитета, то такую установку уже никак не назо­вешь прогрессивной. Критический пафос жадно ищущего истину реформатора здесь сменяла умеренная рекоменда­ция искушенного в государственных делах лорда-канц­лера, и мы, к сожалению, не можем упрекнуть Бэкона в том, что его слова расходились с его делами.

Критика обыденного и схоластического разума

Вопрос об «истинных» и «мнимых», «объективных» и «субъективных» компонентах человеческого знания вос­ходит к самой сущности философии как науки и в антич­ности отчетливо осознается уже Демокритом и элеатами. Этот вопрос живо обсуждался современниками Бэкона — Галилеем и Декартом. Одним из вариантов той же темы явилось и бэконовское усмотрение в познании того, что «соотнесено с человеком» и что «соотнесено с миром», его развернутая критика Идолов Разума. «В будущие вре­мена обо мне, я полагаю, — писал Бэкон, — будет выска­зано мнение, что я не совершил ничего великого, но лишь счел незначительным то, что считалось великим» 21. Он при этом мог иметь в виду свое учение об очищении интеллекта, о врожденных и приобретенных идолах, отя­гощающих человеческий разум и порождающих его мно­гочисленные ошибки и заблуждения. Первые проистекают из самого характера человеческого ума, который питают воля и чувства, окрашивающие все вещи в субъективные тона и, таким образом, искажающие их действительную природу; вторые же вселились в умы людей из разных ходячих мнений, спекулятивных теорий и превратных доказательств. Это одна из самых интересных и популяр­ных глав бэконовской философии, поистине очиститель­ная пропедевтика к его учению о методе познания.

Разве люди не склонны верить в истинность предпоч­тительного и стараться всячески поддерживать и обосно­вывать то, что они уже однажды приняли, к чему при­выкли и в чем заинтересованы? Какова бы ни была зна­чимость и число обстоятельств, свидетельствующих о противном, их или игнорируют, или же превратно истол­ковывают. Как часто отвергается трудное потому, что нет терпения его исследовать, трезвое — потому, что оно угне­тает надежду, простое и ясное — из-за суеверий и прекло­нения перед непонятным, данные опыта — из-за презре­ния к частному и преходящему, парадоксы — из-за обще­принятого мнения и интеллектуальной инертности! И к этому же типу врожденных Идолов Рода, или Племени, Бэкон причисляет склонность к идеализации — предпола­гать в вещах больше порядка и единообразия, чем это есть на самом деле, привносить в природу мнимые подо­бия и соответствия, осуществлять чрезмерные отвлече­ния и мысленно представлять текучее как постоянное. Совершенные круговые орбиты и сферы античной астро­номии, комбинации четырех основных состояний (тепла, холода, влажности, сухости), образующие четвероякий корень элементов мира (огонь, землю, воздух и воду) в философии перипатетиков, аристотелевская абстракция бесконечной делимости — все это примеры проявления Идолов Рода.

И разве каждый человек в силу своих индивидуаль­ных особенностей, порожденных характером его психи­ческого склада, привычек, воспитания, атмосферы, в кото­рой он жил, и множеством других обстоятельств, не имеет своего неповторимого, только ему присущего угла зрения на мир, «свою особую пещеру, которая разбивает и иска­жает свет природы» 22, как выражается Бэкон, используя знаменитый образ из платоновской гносеологии? Так, одни умы более склонны видеть в вещах различия, дру­гие же — сходство; первые схватывают самые тонкие оттенки и частности, вторые улавливают незаметные ана­логии и создают неожиданные обобщения. Одни, привер­женные к традиции, предпочитают древности, другие же

"

всецело охвачены чувством нового. Одни направляют свое внимание на простейшие элементы и атомы вещей, дру­гие же, наоборот, настолько поражены созерцанием цело­го, что не способны проникнуть в его составные части. И тех и других эти Идолы Пещеры толкают в крайность, не имеющую ничего общего с действительным постиже­нием истины.



Врожденные идолы искоренить невозможно, но мож­но, осознав их характер и действие на человеческий ум, предупредить умножение ошибок и методически правиль­но организовать познание. Вообще каждому исследующе­му природу рекомендуется как бы взять за правило счи­тать сомнительным все то, что особенно захватило и пленило его разум. Энтузиаст новой науки отнюдь не усматривал в слепой одержимости фактор, способствую­щий постижению истины, и склонялся к идеалу уравно­вешенного и ясного критического понимания.

«Плохое и нелепое установление слов удивительным образом осаждает разум» 23, — писал Бэкон о третьем, с его точки зрения самом тягостном, виде идолов, о так назы­ваемых Идолах Площади, или Рынка. Эти идолы прони­кают в сознание исподволь, из естественной связи и обще­ния людей, из стихийно навязываемого этим общением штампов ходячего словоупотребления. К ним относятся и наименования вымышленных, несуществующих вещей, и вербальные носители плохих и невежественных аб­стракций. Давление этих идолов особенно сказывается тогда, когда новый опыт открывает для слов значение, отличное от того, которое приписывает им традиция, ког­да старые ценности теряют смысл и старый язык симво­лов уже перестает быть общепонятным. И тогда то, что объединяет людей, является фактором их взаимопонима­ния, «обращает свою силу против разума» 24.

Эту мысль философа можно проиллюстрировать сло­вами поэта — Вильяма Шекспира, также большого масте­ра изобличения разного рода идолов на театральных под­мос­тках. Героине его трагедии Джульетте Капулетти с младенчества внушили, что ее родовое имя обладает безусловной реальностью и что в нем содержится ее под­линная и высшая честь. Но вот Джульетта полюбила человека, принадлежащего к враждебной ее семье фами­лии Монтекки. И она мучительно задумывается:

Не ты, а имя лишь твое — мой враг,


Ты сам собой, ты вовсе не Монтекки.
Монтекки ли — рука, нога, лицо
Иль что-нибудь еще, что человеку
Принадлежит? Возьми другое имя.
Что имя? Роза бы иначе пахла,
Когда б ее иначе называли?

Она хочет доискаться, в чем же в конце концов реаль­ность имени и, переоценивая ценности, готова утвердить над именем приоритет природы. Джульетта готова ниспро­вергнуть «Идол Имени» — один из мировоззренческих устоев ее феодальной среды:

Ромео, если б не Ромео стал, —
Свое все совершенство сохранил бы
И безыменный. Сбрось, Ромео, имя,
Отдай то, что не часть тебя, — возьми
Меня ты всю 25.

Но основной удар своей критики Бэкон направляет против Идолов Театра, или Теорий. Да, он не очень-то высокого мнения о существующих философско-теоретиче­ских представлениях и считает себя вправе взирать на них как бы с высоты некоего амфитеатра. Сколько есть изобретенных и принятых философских систем, столько поставлено и сыграно комедий, представляющих вымыш­ленные и искусственные миры. Человечество уже видело и еще увидит много таких представлений с Субстанцией, Качеством, Бытием, Отношением и другими отвлечен­ными категориями и началами в главных ролях. «В пье­сах этого философского театра, — писал он, — мы можем наблюдать то же самое, что и в театрах поэтов, где рассказы, придуманные для сцены, более слажены и изысканы и скорее способны удовлетворить желаниям каждого, нежели правдивые рассказы из истории» 26. Одержимые этого рода идолами стараются заключить многообразие и богатство природы в односторонние схемы отвлеченных конструкций и, вынося решения из меньшего, чем следует, не замечают, как абстрактные штампы, догмы и идолы насилуют и извращают естест­венный и живой ход их разумения. Так, продукты интел­лектуальной деятельности людей отделяются от них и в дальнейшем уже противостоят им как нечто чуждое и господствующее над ними. Кажется, здесь Бэкон вплот­ную подходит к определению и анализу того, что на современном философском языке именуется отчуждением. При этом он, видимо, не заблуждается относительно механизма образования этого отчуждения. Единогласие в философских мнениях далеко не всегда основывается на свободе суждений и исследований, чаще оно программи­руется авторитетом, послушанием и подчинением. Имен­но таким образом, по его мнению, большинство пришло к согласию с философией Аристотеля, этого «счастливого разбойника» и «первейшего софиста».

В многочисленных ссылках на Аристотеля, которыми изобилуют философские сочинения Бэкона, можно обна­ружить все градации его критического отношения. Иногда это мимоходом брошенные колкости вроде того, что «Аристотель только указал на эту проблему, но нигде не дал метода ее решения» 27 или же «Аристотель издал по этому вопросу небольшое сочинение, в котором есть кое-какие тонкие наблюдения, однако, как обычно, он счи­тает свою работу исчерпывающей» 28. Иногда же это тяж­кие обвинения, например, в том, что Аристотель «своей логикой испортил естественную философию, построив весь мир из категорий» 29, что он слишком «много при­писал Природе по своему произволу», больше заботясь, «чтобы иметь на все ответы и словесные решения, чем о внутренней истине вещей» 30, что он, «произвольно установив свои утверждения, притягивал к ним искажен­ный опыт» 31. Стагириту приходилось отвечать не только за собственные промахи и недоработки, но и за дотошных комментаторов и изощренных схоластиков, за суеверных теологов и догматиков всех мастей, подкреплявших свои измышления его авторитетом и рассматривавших весь мир исключительно сквозь призму его трактатов.

Из античных философов Бэкон высоко ценит лишь древнегреческих материалистов и натурфилософов. Ему импонирует, что «все они определяли материю как ак­тивную, как имеющую некоторую форму, как наделяю­щую этой формой образованные из нее предметы и как заключающую в себе принцип движения» 32. Он привет­ствует их метод глубоко и тонко проникать в тайны природы и, игнорируя ходячие представления, подчинять свой разум природе вещей, «анализировать природу, а не абстрагировать ее» 33. Поэтому Анаксагор с его гомео­мериями и особенно Демокрит с его атомами часто при­водятся им как авторитеты. И Бэкон сетует, что эта глу­бокая: традиция предана забвению, в то время как фило­софия Платона и Аристотеля шумно пропагандируется в школах и университетах. Время, как поток, выносит на своих волнах то, что легче, тогда как более весомое то­нет — прибегает он к одной из тех риторических фигур, которые не раз витиевато украшают стиль его сочинений. Но самое любопытное впереди. Несмотря на непримири­мую вражду к перипатетикам и схоластике, свой по­стоянный протест против них, идущий «от того непо­корного элемента жизни, который, улыбаясь, смотрит на все односторонности и идет своей дорогой» 34, сам Бэкон не освобождается вполне от их влияния и в выработке основного понятия своей метафизики едва ли идет даль­ше преобразования перипатетического учения о формах как вечных и неизменных природных сущностях.

Столь критическое отношение к распространенным в то время философским концепциям многие исследователи сравнивают с методическим сомнением Декарта. Послед­ний считал, что, коль скоро речь идет о познании истины, универсальное сомнение должно служить первым шагом и условием для отыскания несомненных основ знания. Для Бэкона, как и для Декарта, критицизм означал прежде всего высвобождение человеческого ума из всех тех схоластических пут и предрассудков, которыми он обременен. Для Бэкона, как и для Декарта, сомнение не самоцель, а средство выработать плодотворный метод познания. В дальнейшем их пути расходятся. Декарта интересуют прежде всего приемы и способы математиче­ского знания, опирающиеся на имманентные уму крите­рии «ясности и отчетливости», Бэкона—методология естественнонаучного, опытного познания. Но Декарт, конечно, подписался бы под бэконовским осуждением про­поведников акаталепсии — жрецов Идола Непознаваемого, как он подписался бы и под его критикой слепого Идола Эмпирической науки, ориентирующего не на теорию, а на случайный и частный эмпирический поиск.

Есть еще один источник появления идолов — это сме­шение естествознания с суеверием, теологией и мифиче­скими преданиями. В этом прежде всего повинны пифа­горейцы и платоники, а из новых философов те, кто пы­тается строить естественную философию на Священном писании. И если рационалистическая философия и со­фистика запутывают разум, то эта, полная вымыслов и поэзии, льстит ему, подыгрывает его склонности к во­ображению и фантазии. Такое «поклонение суетному равносильно чуме разума», и его надо тем более сдержи­вать, «что из безрассудного смешения божественного и человеческого выводится не только фантастическая фи­лософия, но и еретическая религия», между тем как вере следует оставить «лишь то, что ей принадлежит» 35.

Отношение Бэкона к религии типично для передового ученого Возрождения. Человек призван открывать за­коны природы, которые бог скрыл от него. Руководствуясь знанием, он уподобляется всевышнему, который ведь тоже вначале пролил свет и уже потом создал материальный мир (это одна из любимых бэконовских аллегорий). И Природа, и Писание — дело рук божьих, и поэтому они не противоречат, а согласуются друг с другом. Недопу­стимо только для объяснения божественного Писания прибегать к тому же способу, что и для объяснения пи­саний человеческих, но недопустимо и обратное. Призна­вая истину и того и другого, Бэкон отдавал свои силы пропаганде постижения лишь естественного. У боже­ственного и без него было слишком много служителей и защитников. И так преобладающая часть лучших умов посвящала себя теологии, испытатели же природы насчи­тывались единицами. Отделяя естественнонаучное от тео­логического, утверждая его независимый и самостоятель­ный статус, он, таким образом, вовсе не порывал с ре­лигией, в которой видел главную связующую силу обще­ства. Он писал, что только поверхностное знакомство с природой отвращает от религии, более же глубокое и проникновенное возвращает к ней. И все же в знамена­тельном для того времени компромиссе между научным и религиозным воззрениями прогрессивность позиции определялась тем, в интересах какой из этих братаю­щихся концепций принимались и оценивались утвержде­ния другой. Пройдет некоторое время, и материалистиче­ская философия выдвинет тезис, что вся эта идея согла­сия науки и религии есть не более чем ложная и вредная иллюзия. «Ярким пламенем вспыхнуло рациональное вольнодумство, не идущее на какой-либо компромисс. Но ошибся бы тот, кто полагал бы, что этим пламенем горел дух Бэкона. Он был в принципе только одним из набож­ных «поджигателей»»36.

И еще одна линия бэконовской критики — это «изоб­личение доказательств». Он считает, что «логика, которая теперь имеется, бесполезна для научных открытий» 37. Своему основному философскому сочинению он дает на­звание «Новый Органон», как бы противопоставляя его «Органону» Аристотеля—этому компендиуму логических знаний античности, содержащему принципы и схемы де­дуктивного рассуждения и построения науки. «Органон» имел огромное значение для всего последующего разви­тия логической мысли, определив направление научных интересов римских, византийских и арабских мыслите­лей. «Органон» переводили, комментировали, составляли на его основе многочисленные руководства по логике. Его идеями в значительной мере жила средневековая схола­стическая наука, их широко использовала и теология для рационализации своих доктрин и доказательств.

Нет, Бэкон не сомневается, что в силлогизме заклю­чена некая математическая достоверность. Но посмотрите, как используются силлогистические доказательства! До­статочно наполнить их путаными, опрометчиво абстраги­рованными от вещей и плохо определенными понятиями, как все рассуждения рушатся. Это по существу, А по ви­димости такая логическая организация порочных понятий может служить закреплению и сохранению ошибок, так как создает иллюзию обоснованности и доказательности там, где нет ни того ни другого. Такова мысль Бэкона, и с ней трудно не согласиться. Такова одна из тайн мисти­фикации любой схоластики — и старой, и новой. Такова причина, почему Бэкон считал, что аристотелевская ло­гика «более вредна, чем полезна».

Однако в бэконовской критике силлогистики имеется и другой акцент, отмечающий узость этих схем умоза­ключения, их недостаточность для выражения логических актов творческого мышления. Бэкон чувствует, что в фи­зике, где задача состоит в анализе природных явлений, а не в созидании родовых абстракций и уже, конечно, не в том, чтобы «опутать противника аргументами», сил­логистическая дедукция не способна уловить «тонкости совершенства природы» 38, в результате чего от нас ускользает и истина. Позднее, в своем письме к Баран­зану, он выскажет более терпимое отношение к возмож­ностям аристотелевской логики. «Силлогизм — это вещь скорее неприменимая в отдельных случаях, нежели беспо­лезная в большинстве их» 39. Он отметит его роль в мате­матике и согласится с мнением своего корреспондента, что, после того как посредством индукции введены хо­рошо определенные понятия и аксиомы, вполне безопасно применение силлогизма и в физике. Ну а если все же не вполне хорошо определенные, имеет ли тогда дедукция хотя бы эвристическое познавательное значение? Слиш­ком живые для того времени примеры бесплодных спеку­лятивных дедукций схоластики, кажется, мешали Бэкону не только положительно ответить на этот вопрос, но даже и поставить его.

Эмпирический метод и теория индукции

Своеобразие интеллектуального ига схоластики ска­зывалось не только в регламентации свободы научной мысли религиозными догматами и предписаниями авто­ритетов, но и в отсутствии каких-либо строгих критериев для отличения истины от вымысла. Схоластика была «книжной» наукой, т. е. пользовалась сведениями, полу­ченными из книг. Поэтому натренированные в полемике умы, отстаивая тот или иной тезис пли антитезис, чисто умозрительно могли подвергать сомнению любую из об­щепринятых истин, что порой сопровождалось как отри­цанием достоверности самых бесспорных фактов, так и апологией самых фантастических измышлений. Ригоризм и догматизм, таким образом, даже способствовали извест­ной свободе мышления, неспособной, однако, побудить к действительно плодотворным исследованиям. Ощущался недостаток не столько в идеях (некоторые из них в ре­зультате бесконечных дискуссий были разработаны даже слишком утонченно), сколько в методе для получения новых открытий, в том твердом основании, на котором только и могло быть воздвигнуто здание критически вы­веренного и вместе с тем позитивного научного знания, — в организации эффективного экспериментального иссле­дования. Это обстоятельство было в полной мере осозна­но Бэконом и положено во главу угла как его критики, так и его методов.

Чтобы дать более конкретное и наглядное представле­ние о сложившейся в науке XVII в. ситуации, сошлемся на пример физики, этой, по мнению Бэкона, важнейшей части естествознания. С этой целью предоставим слово Р. Котсу — известному редактору и издателю «Матема­тических начал натуральной философии» И. Ньютона. В своем издательском предисловии к «Началам» Котс рас­сказывает о трех подходах к физике, существенно отлич­ных друг от друга именно в философско-методологиче­ском отношении.

Схоластические последователи Аристотеля и перипа­тетиков приписывали разного рода предметам специаль­ные скрытые качества и утверждали, что взаимодействия отдельных тел происходят вследствие особенностей этой их природы. В чем же эти особенности состоят и каким образом осуществляются действия тел, они не учили. «Следовательно, в сущности, они ничему не учили, — за­ключает Котс. — Таким образом все сводилось к наиме­нованию отдельных предметов, а не к самой сущности дела, и можно сказать, что ими создан философский язык, а не самая философия» 40.

Другие (и здесь Котс имеет в виду сторонников кар­тезианской физики) считали, что вещество Вселенной однородно и все наблюдаемое в телах различие происхо­дит от некоторых простейших и доступных пониманию свойств частиц, из которых состоят эти тела. Восходя от более простого к более сложному, они были бы правы, если бы приписывали этим первичным частицам лишь те свойства, которыми их действительно наделила природа. Между тем они чисто гипотетично и произвольно измыш­ляли различные виды и величины частиц, их расположе­ния, соединения и движения. И далее этот ньютонианец замечает: «Заимствующие основания своих рассуждений из гипотез, даже если бы все дальнейшее было ими раз­вито точнейшим образом на основании законов механики, создали бы весьма изящную и красивую басню, но все же лишь басню» 41.

Третью категорию составляют приверженцы экспери­ментальной философии, т. е. экспериментального метода исследования явлений природы. Они также стремятся вывести причины всего сущего из возможно простых на­чал, но они ничего не принимают за начало, кроме того, что подтверждается совершающимися явлениями. Они не измышляют гипотез и вводят их в физику не иначе как в виде предположений, справедливость которых подлежит исследованию. Они пользуются двумя методами — анали­тическим и синтетическим. Силы природы и простейшие законы их действия они выводят аналитически из каких-либо избранных явлений и затем синтетически получают законы остальных явлений. «Вот этот-то самый лучший способ исследования природы и принят преимущественно перед прочими нашим знаменитейшим автором» 42, — пишет Котс, имея в виду Исаака Ньютона. А мы можем добавить, что первые кирпичи в фундамент именно такой методологии закладывал Фрэнсис Бэкон — этот «настоя­щий родоначальник английского материализма и всей со­временной экспериментирующей науки» 43.

Заслуга Бэкона, в частности, состоит в том, что он со всей определенностью подчеркнул: научное знание про­истекает из опыта, не просто из непосредственных чувст­венных данных, а именно из целенаправленно организо­ванного опыта, эксперимента. Более того, наука не может строиться просто на непосредственных данных чувства. Наивный сенсуалистический реализм столь же несостоя­телен, как и абстрактно-спекулятивная метафизика. Одно в сущности стоит другого: «Диалектики, — пишет Бэ­кон, — преклоняются перед первыми понятиями ума и на­конец успокаиваются на непосредственных данных чув­ства» 44. Есть множество вещей, которые ускользают от чувств, с другой же стороны, свидетельства чувств субъ­ективны, «всегда соотнесены с человеком, а не с ми­ром» 45. И если чувства могут отказывать нам в своей по­мощи пли обманывать нас, то нельзя утверждать, что «чувство есть мера вещей». Наивный сенсуализм оказы­вается перед лицом гносеологической антиномии, чрева­той крайностями скептицизма и солипсизма. Рационалист Декарт, размышляя о том, насколько адекватно чувствен­ные восприятия соответствуют внешней реальности, апел­лировал к «правдивости бога», который, не будучи обман­щиком, не мог допустить в наших мнениях лжи без того, чтобы не дать и какой-нибудь способности для ее исправ­ления. Бэкон предлагает гораздо более современное и трезвое решение. Компенсацию несостоятельности чув­ства и исправление его ошибок дает правильно организо­ванный и специально приспособленный для того или иного исследования опыт или эксперимент. Именно его «мы готовим в качестве светоча, который надо возжечь и внести в природу» 46. И далее он делает крайне важное разъяснение: «поскольку природа вещей лучше обнару­живает себя в состоянии искусственной стесненности, чем в естественной свободе» 47.

При этом для науки важны не всякие опыты, но прежде всего поставленные с целью открытия новых свойств явлений, их причин или, как выражается фило­соф, аксиом, дающие материал для последующего более полного и глубокого теоретического понимания. Отстаи­вая ценность и значение специализированного научного эксперимента, Бэкон проводит свое знаменитое различие двух родов опытов—«светоносных» и «плодоносных», то почти тривиальное для современного ученого разграни­чение эксперимента, ориентированного исключительно на получение нового научного результата, от опыта, пресле­дующего ту пли иную непосредственную практическую пользу. Он предупреждает против преждевременной по­гони за немедленным получением новых практических результатов и утверждает, что открытие и установление правильных теоретических представлений, вооружая нас не поверхностно, а глубоко, в конце концов повлечет за собой многочисленные ряды самых неожиданных прило­жений. Как видно, этот теоретик эмпирической науки был далек от недооценки теории как в структуре самого научного знания, так и в ее многообещающем значении для практики.

Формируя теоретические аксиомы и понятия о при­родных явлениях, не следует полагаться на абстрактные обоснования, какими бы заманчивыми и справедливыми они ни казались. Надо расшифровывать тайный язык природы из документов самой же природы, из фактов опыта. Иной альтернативы в научном познании не су­ществует. Самое главное — выработать правильный ме­тод анализа и обобщения опытных данных, позволяющий постепенно проникнуть в сущность исследуемых явлений. По Бэкону, таким методом должна стать индукция, од­нако не та, которая заключает на основании простого перечисления ограниченного числа благоприятных фак­тов. Простая перечислительная индукция чаще приводит к ошибочным, чем к истинным, обобщениям и в лучшем случае имеет эвристическое значение наведения на более или менее вероятное предположение. И Бэкон ставит перед собой задачу сформулировать принцип научной индукции, «которая производила бы в опыте разделение и отбор и путем должных исключений и отбрасываний делала бы необходимые выводы» 48.

Это очень важная установка. В случае индукции мы, вообще говоря, имеем незавершенный опыт, и Бэкон по­нимает необходимость выработки таких эффективных средств, которые позволили бы, говоря современным язы­ком, осуществлять возможно более полный и глубокий анализ информации, заключающейся в посылках индук­тивного вывода. Этот пункт станет основным в построе­нии всех последующих логических теорий индукции, и разные теоретические модели индукции, вообще говоря, будут различаться принятием тех или иных средств и методов такого анализа. Основоположники индуктивной логики Фр. Бэкон, Дж. Гершель и Дж. Ст. Милль, также как и некоторые из последующих и современных нам ло­гиков — Дж. Венн, г. Греневский и Н. Решер, стремятся построить индукцию как строгое умозаключение наподо­бие дедуктивного. Если при этом некоторые из них и до­пускают неопределенность индуктивного заключения, то не применяют к его оценке функцию «вероятность». Дру­гие же исследователи — П. Лаплас, Дж. М. Кейнс, Р. Кар­нап и г. Рейхенбах — подходят к построению ее теории с точки зрения вероятностной оценки индуктивного обоб­щения.

Бэкону не только была чужда идея вероятностного подхода к индукции, но он, кажется, с излишним опти­мизмом считал, что предлагаемые им средства индуктив­ного анализа являются достаточной гарантией необходи­мости и достоверности получаемого заключения. Вот в кратких словах суть его индуктивного метода, его таблиц Открытия — Присутствия, Отсутствия и Степеней. Соби­рается достаточное количество разнообразных случаев некоторого «простого свойства» (например, плотности, теплоты, тяжести, цвета и т. п.), природа или «форма» которого ищется. Затем берется множество случаев, как можно более подобных предыдущим, но уже таких, в ко­торых это свойство отсутствует. Затем — множество слу­чаев, в которых наблюдается изменение интенсивности интересующего нас свойства. Сравнение всех этих мно­жеств позволяет исключить факторы, не сопутствующие постоянно исследуемому свойству, т. е. не присутствую­щие там, где имеется данное свойство, или присутствую­щие там, где оно отсутствует, или же не усиливающиеся при его усилении (соответственно не ослабевающие, где оно ослабевает). Таким отбрасыванием в конце концов получают определенный остаток, неизменно сопутствую­щий интересующему нас свойству,—его «форму».

Аналогия и исключение составляют главные приемы этого метода. По аналогии подбираются эмпирические данные для таблиц Открытия. Она лежит как бы в фун­даменте индуктивного обобщения, которое достигается посредством отбора, выбраковки ряда обстоятельств из обилия первоначальных возможностей. Этому процессу анализа могут способствовать исключительные ситуации, в которых исследуемая природа по тем или иным причи­нам обнаруживается более очевидно, чем в других. Бэкон насчитывает и излагает 27 таких преимущественных примеров (прерогативных инстанций). Сюда относятся те случаи, когда исследуемое свойство существует в предметах совершенно различных между собой во всех других отношениях. Или, наоборот, это свойство отсут­ствует в предметах, совершенно подобных между собой. Или это свойство наблюдается в наиболее явной, макси­мальной (соответственно минимальной) степени. Или же выявляется очевидная альтернативность двух или не­скольких причинных объяснений, и тогда дело остается лишь за experimentlim crucis и т. д.

Но вот особенности бэконовской трактовки индукции, связывающие собственно логическую часть учения Бэ­кона с его аналитической методологией и философской метафизикой. Во-первых, средства индукции предназна­чаются для выявления форм «простых свойств», или «природ», как называет их Бэкон, на которые, вообще говоря, разлагаются все конкретные физические тела. Индуктивному исследованию подлежат, например, не зо­лото, вода или воздух, а такие их свойства или качества, как плотность, тяжесть, ковкость, цвет, теплота, лету­честь и т. п. Такой аналитический подход в теории по­знания и методологии науки впоследствии превратится в прочную традицию английского философского эмпиризма. И вместе с тем нельзя игнорировать тот факт, что фи­зика (и не только в XVII столетии) занималась изуче­нием как раз такого рода феноменов, исследуя природы плотности, упругости, тяготения, теплоты, цвета и маг­нетизма.

Во-вторых, задача бэконовской индукции — выявить «форму» — в перипатетической терминологии «формаль­ную» причину, а отнюдь не «действующую» или «мате­риальную», которые, по мнению философа, частны и пре­ходящи и поэтому не могут быть неизменно и сущест­венно связаны с теми или иными простыми свойствами. Здесь мы вплотную сталкиваемся с бэконовской «мета­физикой», так как именно она призвана исследовать формы, «охватывающие единство природы в несходных материях» 49, в то время как собственно физика имеет дело с более частными материальными и действующими причинами — преходящими и как бы внешними носите­лями этих форм. Вот каким примером поясняет сам Бэ­кон это различие. «Если будет идти речь о причине бе­лизны снега или пены, то правильным будет определение, что это тонкая смесь воздуха и воды. Но это еще далеко от того чтобы быть формой белизны, так как воздух, смешанный со стеклянным порошком или порошком хру­сталя, точно так же создает белизну, не чуть не хуже, чем при соединении с водой. Это лишь действующая при­чина, которая есть не что иное, как носитель формы. Но если тот же вопрос будет исследовать метафизика, то ответ будет приблизительно следующий: два прозрачных тела, равномерно смешанные между собой в мельчайших частях в простом порядке, создают белый цвет» 50. Быть может, это рассуждение и покажется современному чи­тателю несколько наивным, тем не менее оно иллюстри­рует, что именно Бэкон понимал под «метафизикой». Бэ­коновское понимание метафизики отличается от перипа­тетического; его метафизика не совпадает с «матерью всех наук» — первой философией, а является частью са­мой науки о природе, как бы высшим, более абстрактным и глубоким разделом физики. «Не беспокойся о метафи­зике, — напишет впоследствии Бэкон в письме к Баран­зану. — Не будет никакой метафизики после обретения истинной физики, за пределами которой нет ничего, кроме божественного» 51.

Таким образом, Бэкон рассматривал индукцию не как средство узкоэмпирического исследования, в каковое она фактически превращается уже в представлении Дж. Ст. Милля, а как метод выработки фундаментальных теоре­тических понятий и аксиом естествознания, или, как он сам выражался, естественной философии. И это обстоя­тельство может если и не оправдать, то в какой-то мере все же объяснить то удивительное пренебрежение, кото­рое так часто проявлял этот энтузиаст новой науки к открытиям современного ему опытного естествознания, полученным по не предусмотренной им методе.

Но что же все-таки он подразумевал под «формой»? «Вещь отличается от формы не иначе, чем явление отли­чается от сущности, или внешнее от внутреннего, или вещь по отношению к человеку от вещи по отношению к миру» 52, — читаем мы в «Новом Органоне». Понятие «форма» восходит к Аристотелю, в учении которого она наряду с материей, действующей причиной и целью, один из четырех принципов бытия. Форма — это принцип, де­лающий вещь тем, что она есть, и в этом смысле — сущ­ность вещи. Будучи сопринадлежной материи и вместе с тем отличной от нее, форма сообщает материи, этой чи­стой возможности, подлинную действительность, образуя из нее специфичную конкретную вещь. И вместе с тем форма есть принцип общности в вещах, умопостигаемый и определяемый с помощью понятия. Это учение Аристо­теля было воспринято средневековой схоластикой. И здесь форма трактовалась как основной принцип, сущность вещи, источник ее действительности, качественной опре­деленности или специфики, выразимой лишь в понятиях и определениях.

В текстах бэконовских сочинений встречается множе­ство различных наименований «формы»: essentia, res ipsissima, natura naturans, fons emanationis, definitio vera, differentia vera, lex actus puri 53. Все они характеризуют с разных сторон это понятие то как сущность вещи, то как внутреннюю, имманентную причину или природу ее свойств, как их внутренний источник, то как истинное определение или различение вещи, наконец, как закон чистого действия материи. Все они вполне согласуются между собой, если только не игнорировать их связь со схоластическим словоупотреблением и их происхождения из доктрины перипатетиков. И вместе с тем бэконовское понимание формы по крайней мере в двух пунктах су­щественно отличается от господствовавшего в идеалисти­ческой схоластике: во-первых, признанием материально­сти самих форм, во-вторых, убеждением в их полной познаваемости 54, Форма, по Бэкону, это сама материаль­ная вещь, но взятая в своей подлинно объективной сути, а не так, как она является или представляется субъекту. В связи с этим он писал, что материя скорее, чем формы, должна быть предметом нашего внимания — ее состояния и действие, изменения состояний и закон действия или движения, «ибо формы суть выдумки человеческого ума, если только не называть формами эти законы действия» 55. И такое понимание позволило Бэкону поставить задачу исследования форм эмпирически, индуктивным методом.

Вообще Бэкон различает двоякого рода формы — формы конкретных вещей, или субстанции, и формы простых свойств, или природ. Так как любая конкрет­ная вещь есть сочетание, сплав простых природ, то и форма субстанции есть нечто сложное, состоящее из мно­жества форм простых природ. Последние называются им формами первого класса. Эти формы вечны и непо­движны, но именно они — разнокачественные, индивидуа­лизирующие природу вещей внутренне присущие им сущности — придают неповторимое своеобразие бэконов­ской философской онтологии. «У Бэкона, как первого своего творца, материализм таит еще в себе в наивной форме зародыши всестороннего развития. Материя улы­бается своим поэтически-чувственным блеском всему че­ловеку» 56, — писал К. Маркс. И вместе с тем, поскольку дело касается исследования конкретных форм, и прежде всего различных форм движения, мы не можем не по­чувствовать, как концепция Бэкона уже проникается ду­хом механического естествознания.

Собственно простых форм существует конечное число, и они наподобие букв алфавита, из которых составляют всевозможные слова, своим количеством и сочетанием определяют все разнообразие существующих вещей. Возьмем, например, золото. Оно имеет желтый цвет, такой-то вес, ковкость и прочность, имеет определенную текучесть в жидком состоянии, растворяется и выде­ляется в таких-то реакциях. Исследуем формы этих и других простых свойств золота. Узнав способы получе­ния желтизны, тяжести, ковкости, прочности, текучести, растворимости и т. д. в специфичной для этого металла степени и мере, мы сможем организовать соединение их в каком-либо теле и таким образом получить золото. Не правда ли, задача как будто напоминает ту, которую ста­вили перед собой алхимики и приверженцы натуральной магии? Да и разве сам Бэкон не писал, что, подобно тому как механические искусства составляют практику физики, магия (правда, понимаемая им в «очищенном смысле слова») призвана стать практикой метафизики. Как ни стремился Бэкон выработать принципиально новую фи­лософскую систему понятий и терминологии, над ним все же тяготел груз традиционных представлений, словоупот­реблений и даже постановок проблем. Такое положение довольно обычно для состояния культурных феноменов в переходные эпохи. И все же Бэкона отличает от алхи­миков и адептов натуральной магии ясное сознание того, что любая практика может быть успешной, если она ру­ководствуется правильной теорией, и связанная с этим ориентация на рациональное и методологически выверен­ное понимание природных явлений. И, несмотря на под­час наивную непосредственность его воззрений, мы не можем не оценить того чрезвычайно важного обстоятель­ства, что Бэкон еще на заре современного естествознания, кажется, предвидел, что его задачей станет не только познание природы, но и отыскание новых, не реализован­ных самой природой возможностей.

Вместе с тем в этом бэконовском постулате об огра­ниченном количестве форм, можно усмотреть наметку очень важного принципа индуктивного исследования, в том или ином виде предполагаемого и в последующих теориях индукции. По существу примыкая в этом пункте к Бэкону, сформулирует свои «Правила умозаключений в физике» И. Ньютон:

«Правило 1. Не должно принимать в природе иных причин сверх тех, которые истинны и достаточны для объяснения явлений.

По этому поводу философы утверждают, что природа ничего не делает напрасно, а было бы напрасным совер­шать многим то, что может быть сделано меньшим. При­рода проста и не роскошествует излишними причинами вещей.

Правило II. Поэтому, поскольку возможно, должно приписывать те же причины того же рода проявлениям природы.

Так, например, дыханию людей и животных, падению камней в Европе и в Африке, свету кухонного очага и Солнца, отражению света на Земле и на планетах» 57.

Этот принцип молчаливо подразумевает Дж. Ст. Милль, поскольку в каждом конкретном случае применения его индуктивных методов опытного исследования причинной зависимости рассматривается и может рассматриваться лишь ограниченное множество обстоятельств, среди кото­рых ищется причина (или следствие) интересующего нас явления. И уже в наше время Дж. М. Кейнс примет его в качестве одного из фундаментальных постулатов своей индуктивной логики под названием «принцип ограниче­ния независимого разнообразия»: во всем многообразии исследуемых фактов или свойств можно выделить неко­торое ограниченное множество независимых конституент, из комбинаций которых слагаются все свойства этого многообразия.

Итак, бэконовская теория индукции тесно связана с его философской онтологией, с аналитической методоло­гией, с учением о простых природах, или свойствах, и их формах, с концепцией разных видов причинной зависи­мости. И здесь создатель первого варианта индуктивной логики преподает нам еще один урок, который должен быть особенно поучителен для тех, кто до сих пор при­держивается в логике формалистических и номинали­стических позиций. Выражаясь современным языком, ло­гика, понимаемая как интерпретированная система, то есть как система с заданной семантикой, всегда имеет какие-то онтологические предпосылки и по существу строится как логическая модель некоторой онтологиче­ской структуры. Сам Бэкон еще не делает столь опреде­ленного и общего вывода. Но он определенно замечает, что логика должна исходить «не только из природы ума, но и из природы вещей»58, и пишет о необходимости «видоизменения способа открытия применительно к ка­честву и состоянию того предмета, который мы иссле­дуем» 59. И бэконовский подход, и все последующее раз­витие логики свидетельствуют, что для существенно раз личных задач, вообще говоря, требуются и различные логические модели, что это справедливо как для дедук­тивных, так и для индуктивных логик. Поэтому при усло­вии достаточно конкретного и деликатного анализа мы будем иметь не одну, а множество систем индуктивных логик, каждая из которых выступает специфической логической моделью определенного рода онтологической структуры.

Как метод продуктивного открытия индукция дол­жна работать по строго определенным правилам, как бы по некоторому алгоритму, не зависящему в своем применении от различий индивидуальных способностей исследователей, «почти уравнивая дарования и мало что оставляя их превосходству» 60. Так, циркуль и линейка при начертании окружностей и прямых линий нивели­руют остроту глаза и твердость руки. В другом месте, регламентируя познание «лестницей» строго последова­тельных индуктивных обобщений, Бэкон даже прибегает к такому образу: «Разуму надо придать не крылья, а скорее свинец и тяжесть, чтобы они сдерживали всякий прыжок и полет» 61. Это очень точное метафорическое выражение одного из основных методологических прин­ципов научного познания. Определенная регламентация всегда отличает научное знание от обыденного, как пра­вило недостаточно ясного и точного и не подлежащего методологически выверенному самоконтролю. Такая рег­ламентация проявляется, например, в том, что любой экспериментальный результат в науке принимается как факт, если он повторяем, если в руках всех исследова­телей он один и тот же, что в свою очередь предполагает стандартизацию условий его осуществления; она прояв­ляется также и в том, что объяснение должно удовлетво­рять условиям принципиальной проверяемости и обладать предсказательной силой, а все рассуждение строится по законам и нормам логики.

Саму эту мысль рассматривать индукцию как систе­матическую процедуру исследования и попытку сформу­лировать ее точные правила, конечно, нельзя недооцени­вать. Однако предложенная Бэконом схема не гаранти­рует определенности и достоверности получаемого ре­зультата, поскольку не дает уверенности, что процесс исключения доведен до конца. Сам Бэкон надеялся обрести эту уверенность на пути создания исчерпываю­щего и точного списка всех «простых природ». Это было бы бесперспективной и метафизической затеей. Реальной коррективой к его методологии было бы более вни­мательное отношение к гипотетическому элементу при осуществлении индуктивного обобщения, всегда имею­щему здесь место хотя бы в фиксировании исходных для выбраковки возможностей. Любопытно, что три столетия спустя в самой индуктивной логике произойдет характер­ное изменение в анализе — проблема индукции «дедукти­визируется» и на первый план в ней выдвинется задача подтверждения (верификации или фальсификации) ги­потез.

В пылу своей критики умозрительных абстракций и спекулятивных дедукций перипатетиков Бэкон недооце­нил и роль гипотез, и возможности гипотетико-дедук­тивного метода в науке. А этому методу, состоящему в том, что выдвигаются определенные постулаты или гипо­тезы, из которых затем выводятся следствия, проверя­емые на опыте, следовал не только Архимед, но и Стевин, Галилей и Декарт — современники Бэкона, заложившие основы нового естествознания. Опыт, которому не пред­шествуют какая-то теоретическая идея и следствия из нее, просто не существует в естествознании. По-видимому, с этим просчетом Бэкона связан и его взгляд на значение и роль математики. Бэкон предвидит, что, по мере того как физика будет наращивать свои достижения и открывать новые законы, она будет все более нуж­даться в математике. Однако математику он рассматри­вал преимущественно как способ завершающего оформле­ния естественной философии, а не как один из источни­ков ее понятий и принципов, не как творческое начало и аппарат в открытии законов природы. Бэкон был далек от мысли Галилея, что книга природы написана языком математики и понять ее может лишь тот, кто научился понимать этот язык. Метод математического моделирова­ния естественных процессов он был склонен оценивать даже как Идол Рода человеческого, и именно это, по-видимому, помешало ему принять теорию Коперника и открытия Кеплера. Между тем математические схемы в сущности есть сокращенные записи обобщенного фи­зического эксперимента, моделирующие исследуемые процессы с точностью, позволяющей предсказывать ре­зультаты будущих опытов. Соотношение того и дру­гого (эксперимента и математики) для различных отрас­лей науки, вообще говоря, различно и зависит от развития как экспериментальных возможностей, так и имею­щейся в нашем распоряжении математической техники. И надо сказать, что во времена Бэкона эксперименталь­ная физика уже заговорила языком математической де­дукции, приобретающей значение логической основы науки.

Привести философскую онтологию в соответствие с этим методом нового естествознания выпало на долю уче­ника Бэкона и «систематика» его материализма Томаса Гоббса, И если Бэкон в естествознании уже пренебрегает конечными, целевыми причинами, которые, по его сло­вам, подобно деве, посвятившей себя богу, бесплодны и не могут ничего родить, то Гоббс отказывается и от бэко­новских «форм», придавая значение лишь материальным и действующим причинам. Программа исследования и построения картины природы по схеме «формы — сущ­ности» уступает место программе исследования по схеме «причинности». Соответствующим образом меняется и общий характер мировоззрения. «В своем дальнейшем развитии материализм становится односторонним… — пи­сал К. Маркс. — Чувственность теряет свои яркие краски и превращается в абстрактную чувственность геометра. Физическое движение приносится в жертву механиче­скому или математическому движению; геометрия провоз­глашается главной наукой» 62. Так идейно было подготов­лено главное научное произведение века — «Математиче­ские начала натуральной философии» Исаака Ньютона, блестяще воплотившее в себе эти два, казалось бы, поляр­ных подхода — строгий эксперимент и математическую дедукцию.

Мы не будем ставить в вину Фрэнсису Бэкону, что от его первоначально грандиозного замысла, от претендую­щей на универсальность методологической концепции последующими поколениями была воспринята лишь общая идея и, быть может, некоторые технические част­ности. Подобными метаморфозами наполнена и история конкретных наук, что нисколько не исключает того, что эти первоначальные концепции фактически и историче­ски образуют те леса, с помощью которых возводится величественное и основательное здание научного знания. Бэконовская индукция оказалась недостаточным, можно даже сказать упрощенным, решением сложнейшей пробле­мы научно-теоретического обобщения эмпирического ма­териала, той проблемы, которая, как мы теперь склонны считать, вообще не имеет своего единственного и универ­сального способа решения. Но вместе с тем бэконовская индукция содержит в себе в каком-то приближении, в мо­дели те простые качественные схемы экспериментального установления зависимости (или независимости) между явлениями, которые впоследствии были специально выде­лены Гершелем и Миллем и названы методами сходства, различия и сопутствующих изменений. Эти схемы не­трудно обнаружить и сегодня в реализации многих экспе­риментальных исследований. И в этом смысле Фрэнсис Бэкон также может быть назван одним из родоначальни­ков современной экспериментирующей науки. Но еще важнее, пожалуй, то, что пионер естественнонаучной мето­дологии не относился к своему учению как к истине в последней инстанции. Он прямо и откровенно ставил его лицом к лицу с будущим. «Я не утверждаю, однако, что к этому ничего нельзя прибавить, — писал Бэкон. — На­оборот, рассматривая ум не только в его собственных спо­собностях, но и в его связи с вещами, следует признать, что искусство открытия может делать успехи вместе с успехами самих открытий» 63.

Моралист, политик, писатель

Антиклерикальная Реформация в Англии привела к значительным изменениям в религиозном сознании. В свой поздний Ренессанс страна вступила фактически без господствующей религии. К концу XVI столетия на это не могли претендовать ни официально насаждаемое англиканство, ни подорванное Реформацией католичество, ни многочисленные преследуемые секты протестантов и пуритан. Попытки короны приобщить страну к «единой религии» оставались безуспешны, а сам факт, что дела церкви и религии решала светская власть, способствовал тому, что секуляризация захватила и прочие сферы ду­ховной жизни общества. Повсюду слово Священного пи­сания и догму церкви теснил авторитет Человеческого разума, здравого смысла и интереса. Фрэнсис Бэкон, пио­нер разработки «естественной» философии, был и одним из тех, кто положил в Англии начало концепции «есте­ственной» морали, построению этики хотя и сопричаст­ной теологии, но в основном без помощи религиозных представлений, исходя из рационально понятых посю­сторонних жизненных устремлений и аффектов человече­ской личности. Бэкон по-своему делал в Англии то же самое, что несколько раньше во Франции — Монтень и Шаррон.

Не уподобляясь тем, кто, желая научить искусству письма, лишь демонстрирует его образцы, не объясняя, как надо выписывать буквы, Бэкон мало интересовался впечатляющими описаниями высоких и достойных по­дражания образцов Добродетели, анализом их видов, частей и отношений. Еще менее он интересовался рас­суждениями о том, существуют ли добродетели в чело­веке от природы, или же они в нем воспитываются, прео­долимо ли различие между благородными и низкими душами и т. п. Вслед за Платоном античные и христиан­ские авторы все это не раз изображали и обсуждали до него. Он ставил перед собой другую задачу: обратившись к примерам реальной, даже обыденной жизни, попы­таться разобраться в путях, средствах и стимулах того человеческого волеизъявления, которое подлежит той или иной моральной оценке.

Определяя источники нравственности, Бэкон реши­тельно утверждал примат и величие общего блага перед индивидуальным, деятельной жизни перед созерцатель­ной, общественного престижа перед личным удовлетво­рением. Такая позиция позволяла ему подвести под об­щий знаменатель и под удар своей критики все те нравственные ценности, вокруг которых кристаллизова­лись этические теории древних киренаиков, эпикурейцев, скептиков и стоиков. Ведь как бы ни украшали личную жизнь человека бесстрастная созерцательность, душевная безмятежность, самоудовлетворенность или же стремле­ние к индивидуальному наслаждению, они не выдержи­вают критики, если только подойти к этой жизни с точки зрения критериев ее общественного предназначения. И тогда окажется, что все эти «гармонизирующие душу» блага есть не более чем средства малодушного бегства от жизни с ее треволнениями, искушениями и антагониз­мами и что они никак не могут служить основой для того подлинного душевного здоровья, активности и мужества, которые позволяют противостоять ударам судьбы, преодо­левать жизненные трудности и, исполняя свой долг, пол­ноценно и общественно значимо действовать в этом мире.

Солидаризуясь с христианским тезисом о первостепен­ном значении общего блага, Бэкон вместе с тем не очень-то хотел быть связанным со всем грузом его тео­логического содержания. Он стремился строить этику, столь же ориентированную на человеческую природу, как и на нормы моральных аксиом, которая и «в своих соб­ственных границах могла содержать немало разумного и полезного» 64, и хотел прочитать этот тезис в ее транс­крипции. Но в таком понимании общее благо созидалось волей, умом и расчетом отдельных лиц, общественное благополучие складывалось из совокупного стремления каждого к благополучию, общественное признание полу­чали выдающиеся в том или ином отношении личности. Поэтому наряду с тезисом «общее благо превыше всего» Бэкон защищает и развивает и другой: «человек сам куз­нец своего счастья». Надо только уметь разумно опреде­лять значение и ценность всех вещей в зависимости от того, насколько они способствуют достижению наших це­лей — душевного здоровья и сил, богатства, обществен­ного положения и престижа. И о чем бы ни писал Бэкон — об искусстве беседы, манерах и соблюдениях приличий, об умении вести дела, о богатстве и расходах, о достиже­нии высокой должности, о любви, дружбе и хитрости, о честолюбии, почестях и известности, он постоянно имел в виду и эту сторону дела и исходил в своих оценках, суждениях и рекомендациях из соответствующих ей кри­териев.

Быть может, Англия столь же обязана Бэкону так привившемуся в ее литературе жанру эссеистики, как сам Бэкон был обязан им Мишелю Монтеню. Правда и здесь, отдавая дань излюбленным своим древним авто­рам, Бэкон указывает как источник избранного им жанра на послание Сенеки Луцилию. Однако это не может ввести нас в заблуждение. «Опыты» Бэкона и Монтеня роднит общность жанра, тематики, даже наименования ряда очерков. Заимствовав манеру своих размышлений от Монтеня, Бэкон вместе с тем делает совершенно иные акценты. У Монтеня в центре внимания человек как су­щество естественное, живое, непосредственно чувствую­щее и мыслящее и широкое критическое исследование всех условий его существования. Фокус бэконовского вни­мания сужен и сосредоточен на человеческом поведении и оценке его с точки зрения достижения определенных результатов. В его размышлениях нет монтеневской само­углубленности, мягкости, скептицизма, юмора, светлого и независимого восприятия мира, но лишь холодный объективизм и сосредоточенный анализ того, что должно обеспечить человеку его положение и преуспеяние.

Вот, например, его эссе «О высокой должности». По теме оно совпадает с монтеневским «О стеснительности высокого положения», но различие чувствуется уже в названиях. Лейтмотив рассуждений Монтеня таков: я предпочитаю занимать в Париже скорее третье, чем пер­вое место, если я и стремлюсь к росту, то не в высоту — я хочу расти в том, что мне доступно, достигая большей решимости, рассудительности, привлекательности и даже богатства. Всеобщий почет, могущество власти подавляют и пугают его. Он готов скорее отступиться, чем перепры­гивать через ступень, определенную ему по способностям, ибо всякое естественное состояние есть и самое справед­ливое, и удобное. Не переоценивая высокого положения, он и не видит в его потере того, что усмотрит здесь Бэ­кон — не со всякой высоты непременно падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься.

Внимание Бэкона целиком направлено на выяснение того, как достигнуть высокой должности и как вести себя, чтобы на ней удержаться. Его рассуждения трезвы и практичны. Он, правда, может немного пожаловаться, что власть лишает человека свободы, делает его невольником и государя, и людской молвы, и своего дела. Но это да­леко не самое главное, потому что достигнувший власти считает естественным держаться за нее и бывает счаст­лив, когда пресекает домогательства других. «Нет, люди не в силах уйти на покой, когда хотели бы; не уходят они и тогда, когда следует; уединение всем нестерпимо, даже старости и немощам, которые надо бы укрывать в тени; так, старики вечно сидят на пороге, хотя и пре­дают этим свои седины на посмеяние» 65. Потеря высо­кого положения, падение или закат — для Бэкона си­туация поистине трагическая.

Читая сочинения Фрэнсиса Бэкона, никогда не те­ряешь ощущения, что они написаны деятелем, с головой погруженным в политические контроверзы своего вре­мени, политиком до мозга костей, приобщающим к глуби­нам государственной мудрости, наставляющим в изощ­ренной стратегии и опыте жизненной борьбы. Бэкон стоял за сильную централизованную власть, подчиняющую себе противоречия различных социальных сил, классов и пар­тий в интересах созидания военного, морского и полити­ческого могущества национального государства, и пред­лагал целую систему мер для ее укрепления. В эссе «Об искусстве повелевать» он советует, как ограничить влия­ние надменных прелатов, в какой мере подавлять старую феодальную знать, как создать ей противовес в новом дворянстве, порой своевольном, но все же являющемся надежной опорой трона и оплотом против простого на­рода, какой налоговой политикой поддерживать купече­ство. В то время как английский король фактически игнорировал парламент, Бэкон, имея в виду опасности деспотизма, рекомендовал его регулярный созыв, видя в парламенте и помощника королевской власти, и посред­ника между монархом и народом.

Его занимали не только вопросы политической так­тики и государственного устройства, но и широкий круг социально-экономических мероприятий, которыми жила тогда Англия, уже прочно встававшая на путь буржуаз­ного развития. Процветание своей страны и благосостоя­ние ее народа Бэкон связывал с поощрением мануфактур и торговых компаний, с основанием колоний и вложением капитала в сельское хозяйство, с сокращением числен­ности непроизводительных классов населения, с искоре­нением праздности и обузданием роскоши и расточитель­ства. Как государственный деятель и политический писа­тель, он отдавал свои симпатии интересам и чаяниям тех преуспевающих слоев, которые ориентировались одновре­менно на выгоды и торгово-промышленного развития, и абсолютизма королевской власти, могущей и защитить от опасных конкурентов, и организовать захват колониаль­ных рынков, и выдать патент на доходную монополию, и оказать любую другую поддержку сверху. Между тем корабль Великобритании уже берет курс на океан бурь социальной революции.

В поздних политических очерках и заметках Бэкона зазвучат мотивы конгениальные макиавелливскпм. Знаме­нитый автор «Князя» оказывал влияние на многих поли­тических писателей и деятелей XVII—XVIII вв., явно или не явно опиравшихся на него в своей защите абсолю­тизма против носящихся уже в воздухе идей суверени­тета народа. В бэконовском эссе «О смутах и мятежах» мы читаем: «Пусть ни один правитель не вздумает судить об опасности недовольства по тому, насколько оно спра­ведливо; ибо это значило бы приписывать народу чрез­мерное благоразумие, тогда как он зачастую противится собственному своему благу» 66. Для предотвращения этой опасности Бэкон предлагает, например, и такое средство: «Искусно и ловко тешить народ надеждами, вести людей от одной надежды к другой есть одно из лучших проти­воядий против недовольства. Поистине мудро то прави­тельство, которое умеет убаюкивать людей надеждами, когда оно не может удовлетворить их нужды» 67. А вот его рекомендации по борьбе с недовольными. Следует привлекать на свою сторону их лидеров, разделять и рас­калывать враждебные правительству группы и партии, стравливать их между собой и создавать в их среде и среди их предводителей взаимное недоверие. Гений Ник­коло Макиавелли поистине водил рукой, писавшей эти строки.

И все же Бэкон не был бы Бэконом, если бы он считал, что нет подлинных и надежных моральных крите­риев и все измеряется лишь степенью полезности, выгоды и удачи. Его этика была относительной, но она не была утилитаристской. Во всяком случае Бэкон стремился от­личить допустимые приемы от недопустимых, к которым, в частности, относил и рекомендуемые Макиавелли, осво­бождавшим политическую практику от какого-либо суда религии и морали. Какие бы цели ни осуществляли люди, они действуют в сложном, многогранном мире, в котором есть все цвета палитры, есть и любовь, и добро, и кра­сота, и справедливость и которого никто не имеет права лишать этого его богатства. Ибо «само бытие без нравст­венного бытия есть проклятие, и, чем значительнее это бытие, тем значительнее это проклятие» 68. Во всей этой картине беспрерывной, не знающей ни минуты покоя, ни единого дня отдыха лихорадочной людской погони за счастьем есть и высшее сдерживающее начало, которое сам Бэкон усматривал в благочестии. Религия как твер­дый принцип единой веры была для него как бы высшей нравственной связующей силой общества. Это, конечно, «теологическая непоследовательность» Бэкона, но такая, которая предохраняет, по его мнению, картину челове­ческих взаимоотношений от всепожирающего адского пла­мени.

Однако в бэконовских «Опытах» помимо отягощаю­щего их относительного морального сознания есть и дру­гое, связанное с глубоким пониманием человеческой психологии и зарисовками с панорамы страстей, чувств, характеров людей и поведения их в различных ситуа­циях. Этот чисто человеческий компонент изменяется несравнимо медленнее, чем конкретные социальные и политические условия бытия. Поэтому можно согласить­ся со знатоком и издателем бэконовских сочинений Дж. Спеллингом, который писал, что «Опыты» не раз­делили судьбу остальных философских работ Бэкона, уже более не говорящих нам того, что они говорили своим современникам.

Во Фрэнсисе Бэконе жило призвание литератора. Он любил слово, его неожиданные возможности и постоянно искал колоритного и точного выражения своей мысли. При этом он часто ссылался на сентенции и тексты древ­них авторов и в подтверждение своих соображений при­водил и толковал примеры из античной истории и мифо­логии. Но разве это не было признаком хорошего тона для всей литературы Возрождения? Последующим, более изысканным писателям английского Просвещения его стиль покажется искусственным и вымученным. «Стиль Бэкона неловок и груб; его остроумие часто блестящее, в то же время часто неестественно и надуманно; он пред­ставляется первоисточником резких сравнений и выму­ченных аллегорий»,—напишет Давид Юм 69. Но не будем забывать, что Юм упрекал в грубости и отсутствии утон­ченности и Вильяма Шекспира. Бэкон любил собирать и приводить разные пословицы и изречения и исполь­зовал для этого все подходящие случаи. В одну из книг своего трактата «О достоинстве и приумножении наук» он вставил своеобразное собрание тематически подобран­ных афоризмов. И стоит обратить внимание, насколько с бóльшим вкусом он это делает, чем многие современные издатели чужой заемной мудрости. Этот метафизик в фи­лософии отлично понимал антитезы всех вещей и, при­водя крылатые изречения, выстраивал их по фигуре кон­траста, сопоставляя различные мысли об одном и том же и «за», и «против».

Бэконовские «Опыты» содержат порой довольно тон­кий анализ и живое описание целого спектра человече­ских проявлений — скрытности и лукавства, любви и за­висти, смелости и хитрости, доброты и подозрительности, эгоизма и тщеславия, высокомерия и гнева. Бэкон обсуж­дает все эти свойства человеческой натуры, указывает на их разновидности и градации, приводит примеры, дает оценки и выносит свои заключения. Это еще не художе­ственные описания в собственном смысле слова. Их трез­вость исключает поэтику, фрагментарность — подлинную образность, объективизм — проникновенность и эмоцио­нальную напряженность. «Я вовсе не хочу, чтобы в этике все эти характеристики воспринимались как цельные образы людей (как это имеет место в поэтических и исторических сочинениях и в повседневных разгово­рах), — писал он, — скорее это должны быть какие-то бо­лее простые элементы и отдельные черты характеров, смешение и соединение которых создает те или иные образы. Нужно установить, сколько существует таких элементов и черт, что они собой представляют и какие допускают взаимные сочетания» 70. Тем не менее этот жанр концентрированной морально-психологической эссеистики всегда так или иначе смыкался с литературой художественной. «Характеры» Теофраста связаны с позд­ней греческой драмой. «Характеры» Лабрюйера, по мне­нию Лессинга, служили источником типажей для коме­дий Ж.-Ф. Реньяра. Наблюдения Бэкона могут заинтере­совать не только как свидетельства нравов его времени и круга. В толковании им одной из соломоновых притч мы обнаруживаем набросок ситуации, поразительно близ­кой той, которая будет классически разработана Молье­ром в «Тартюфе». Вот она.

«В каждой семье, где царят раздоры и несогласия, всегда появляется какой-нибудь слуга или бедный друг, приобретающий большое влияние и становящийся арбит­ром во всех семейных спорах и неурядицах; в результате все семейство и сам глава семьи чувствуют себя обязан­ными ему. Если этот человек преследует собственные интересы, он может еще сильнее ухудшить положение этой семьи…» 71

На закате своих лет Бэкон начал писать философскую повесть, социальную утопию «Новая Атлантида». В ней он снова, правда в ином жанре, возвращается к основной своей теме — пропаганде научно-технического прогресса, усматривая в нем залог безграничной власти человече­ского общества над природой и над самим собой. В своих взглядах канцлер Бэкон не был наследником и продол­жателем взглядов канцлера Мора. Социалистическая «Утопия» последнего предполагала обобществление соб­ственности и коммунальный уклад жизни, правда остав­ляя науке и производству их средневековую патриар­хально-ремесленную организацию. «Новая Атлантида» принадлежит к иной литературной традиции. Ее не отли­чает ни глубина социальной мысли, ни широта политиче­ских горизонтов. «Общественный строй, изображенный в утопии Бэкона, есть лишь идеализация английской абсо­лютной монархии времен Бэкона. Мы узнаем в нем и королевскую власть, и парламент, и церковь, занимаю­щую важное место в жизни государства, и чиновничество различных степеней и рангов» 72. Зато здесь рассказывает­ся о таких научно-технических достижениях, в которых, если исключить явно невозможное вроде осуществления вечного двигателя, наш современник без труда узнает то, что дала наука и техника лишь XIX—XX вв., или даже то, что они только сегодня пытаются дать.

Строй Бенсалема, утопического острова в Атлантиче­ском океане, который описывается Бэконом, — это закон­сервировавшееся в своем благополучии классовое обще­ство, процветающая монархия, изолированная от всего мира из опасения «новшеств и влияния чуждых нравов». Правда, изоляция не мешает островитянам различными способами получать информацию из других стран, или, выражаясь современным языком, вести повсюду широкий научно-технический шпионаж. Главный институт Бенса­лема — орден «Дом Соломона» — научно-технический центр, мозг страны, и вся жизнь в Бенсалеме, кажется, подчинена интересам его успешного функционирования. По существу вся повесть нужна Бэкону, чтобы изложить проект новой всегосударственной организации науки — идеализированное предвосхищение будущих европейских академий наук, как впоследствии не раз отметят многие ученые. Так, организаторы Лондонского королевского общества Спрат, Бойль и Гленвиль прямо заявляли, что они только выполняли бэконовскую программу. Вместе с тем прерогативу бенсалемского «Дома Соломона» состав­ляют не только планирование и организация научных исследований и технических изобретений, но и распоря­жение производительными силами страны, ее природ­ными ресурсами и производством. Ему принадлежит за­бота о внедрении в промышленность, сельское хозяйство и быт достижений науки и техники, а также монополия внешних сношений. Его члены — технократическая, эли­тарная каста, занимающая высшее положение в государ­стве и не очень-то подчиняющаяся политическим прави­телям. В этом незаконченном сочинении Бэкона мы мо­жем усмотреть первый набросок и прообраз тех социаль­ных технократических утопий, которые впоследствии составят целую литературную традицию.

А. Л. Мортон в своей книге очерков «От Мэлори до Элиота» заметил, что Бэкона гораздо меньше интересо­вали общественная проблематика и вопросы морали, чем технический прогресс и наука. Это замечание можно при­нять лишь с известной оговоркой. Едва ли не половину многотомного собрания сочинений Фрэнсиса Бэкона за­нимают работы, посвященные политике, праву, истории, теологии и морали. Точнее было бы сказать, что в своих политических и моральных взглядах он менее ярок и оригинален, чем в собственно философских и общенауч­ных. Тем не менее написанное им в этой области, по-своему, также показательно для Бэкона — мыслителя и человека, как и для времени и общества, в котором он жил. И все же оно не только показательный и знамена­тельный документ времени. Работы Фрэнсиса Бэкона от­носятся к тем замечательным произведениям истории, знакомство с которыми продолжает обогащать нас и се­годня, поскольку людей вообще обогащает и чему-то научает человеческое идейное прошлое в откровенном и впечатляющем изложении талантливого и умного писателя

**
*

Настоящее двухтомное издание «Сочинений» вклю­чает основные философские труды, достаточно полно ха­рактеризующие Бэкона как мыслителя. Первый том составляет трактат «О достоинстве и приумножении наук». Во второй входят — «Новый Органон», «Опыты и наставления нравственные и политические», «О мудрости древних» и «О началах и истоках». Большинство работ дается в новых переводах с латинского или английского оригиналов, остальные переводы сверены с оригиналами.






Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница