Философские основания юриспруденции



страница9/26
Дата30.12.2017
Размер1.27 Mb.
ТипКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   26
§ 2. Понятие и виды правовых суждений
Современная наука мыслит о праве как об объекте своего исследовательского интереса. Коль скоро познание имеет дело с тем, что есть, учёный стремится дистанцировать себя от объекта, низвести свою субъективность до ничтожно малого риска ошибки. Субъект познания во всем обращен в противоположную от себя сторону – к объективной реальности. Так в фундаментальной науке предмет приобретает господство над методом, дело которого – фиксировать эту реальность, раскрывать и воспроизводить ее с помощью собственных схем и категорий. Полагая, что весь научный инструментарий обусловлен теми или иными явлениями права, юрист, посвященный в теорию правоотношений, усматривает в реальности лишь то, о чем ему способен напомнить этот метод. Он ищет юридические факты, далеко не всегда подозревая о том, что они (эти факты) расположены не только в области объективной действительности, но и в его способности к суждению о должном. В области права событие может состояться, когда кто-то способен высказать нечто на языке правовых суждений.

Между тем, подчинив себя задаче наиболее полного описания того, что есть, учёный теряет всякие основания для того, чтобы оценить эту реальность с позиции должного. Непосредственному восприятию доступны лишь артикулированные суждения, которые исходят от представителей различных учреждений и субъектов права, и, конечно, текст юридических документов. На наш взгляд, именно с выявления специфики суждений о должном и должна заявить о себе правовая проблематика, анализ которой чрезмерно изобилует несостоявшимися понятиями. Правда, трудность, которая нас подстерегает здесь, заключается в уяснении онтологического статуса суждения. Суждение покоится на метафизических предпосылках и не тождественно фактической реальности, с которой у него особые отношения.

Если наука изучает право как объективную реальность, то как нам следует обосновать в таком случае выбор и принципы методологии, нацеленной на познание реальности субъективного? Как изучать то, чего ещё нет, но претендует на то, чтобы стать событием? И с помощью какой теории в таком случае можно осмыслить историю права и сам исторический факт, который в качестве прецедента всегда расположен за пределами прошлого и настоящего?

На методологическом уровне этот кризис правоведения ощущается как невозможность рассуждений о том, чему надлежит быть238. Должное в позитивистски ориентированном правоведении мыслится лишь как исторически детерминированное, как требование объективно существующего – того, что уже есть, но еще не завершено в некую последовательную цепь правовой системы. Здесь просматривается знакомая логика диалектики: должное – это закономерное, оно заявляет о себе как требование самой действительности. В философии Гегеля существующий мир предстает таким, каким он и должен быть239. В нарисованной им картине нет места самому субъекту, чье бытие – свобода, не нуждающаяся в санкции всеобщего закона. Если же признать, что субъект приобретает свое бытие от объекта, свобода уступает место необходимости, и тогда субъектом следует именовать лишь специфические способы действия детерминированной реальности.

Однако, то, что является объектом, не может именоваться субъектом. Объект – это любое «что», «это», к которому субъект находится в некотором отношении. Человек не может быть частью объективного мира, поскольку иметь отношение к чему бы то ни было по меньшей мере означает нахождение за его пределами. С другой стороны, человек не способен быть субъектом, не став объектом, поскольку всякое его действие, которым он оповещает о себе существующем, соотносит его с другими и выталкивает в область действительного. Сопряжена ли реализация субъективности с её утратой? Имеем ли мы право, иначе говоря, ставить вопрос о человеке как субъекте правового поступка и суждения, или же он перед нами всегда облечен в форму социального факта и его присутствие – аллегория, указывающая нам на что-то иное, но не на самого субъекта?

В судебной практике, далёкой от того, чтобы переводить житейский спор о праве на язык философских рассуждений, эта проблема присутствует и напоминает о себе всякий раз, когда человек, обладающий субъективным правом, вынужден оправдывать желание им воспользоваться – будь то в ситуации необходимой обороны или изменения условий договора при его пролонгации. Подлежит ли сама свободная воля оценке с позиции формализованных норм? Что в действительности влияет на размер наказания, когда судья, ссылаясь на уголовный закон, указывает в приговоре мотивы совершенного преступления?

Подобно тому, как в физическом мире деформация (скажем, простая вмятина) – это пространственная модель взаимодействия физических тел, но не вещь сама по себе, право также не имеет своей самостоятельной субстанциальной основы, оно – не предмет, который существует как некое природное явление. Мы не увидим вмятины, если будем смотреть на предмет. Право не может быть непосредственным объектом познания, поскольку во взаимодействии объектов участвует субъект, присутствие которого придает системе социальных отношений значение незавершенного диалога. Из этого, в общем-то, тривиального отступления следуют важные выводы. Чтобы понять внутреннюю логику развития тех или иных правовых институтов, следует не просто оговаривать наличие лиц, заинтересованных в реализации правовых норм, важно признать их первичность, онтологический приоритет по отношению к любой юридической форме. Не норма творит суждение о правильном, а субъект в суждении о должном нуждается в норме как формализованной гарантии смысла.

Субъект логического суждения мыслится нами, если воспользоваться языком Гегеля, как чистое сознание, не отягощенное последствиями от сделанного вывода. Правильно сформулированное логическое суждение всегда претендует на истинность. Но субъект правового суждения в истине не нуждается, он о ней не подозревает. Он не познаёт мир, но сам расположен в нем. В правовом суждении человек заявляет о себе, и если мы не претендуем на всеобщность, когда выступаем от имени нации, человечества или Абсолюта, то в своих притязаниях лишь артикулируем собственную волю, свой смысл, свой частный интерес. В противоположность формальной и деонтической логике, право имеет субъектом правового суждения личность, чей вывод ограничивает её возможности и обременяет необходимостью претерпевания последствий сделанного выбора. И потому в рамках теории права оправдан интерес к субъекту, способному на манифестацию открывшегося ему смысла, означивающему собственные притязания, подчиняющемуся логике правовой процедуры..

Для понимания специфики правовых суждений, посредством которых субъект права, т.е. наделенная пониманием личной судьбы и ответственности личность, сообщает о себе существующем, необходимо отказаться от методологии аксиологического и гносеологического обоснования права. Представленное как способ реализации ценности или детерминированный объект, право неминуемо принимает масштаб и черты того целого, в соотношении с которым оно предстает перед нами, в очередной раз разочарованными от такой встречи. Коль скоро в разговоре о праве юристы в конечном счете вынуждены рассуждать как культурологи, историки или экономисты, право теряет свою специфику в качестве самостоятельного предмета их профессионального интереса.

В первой трети ХХ века Ганс Кельзен создавал и отстаивал свою «чистую теорию права» в расчете на понимание тех правоведов, для кого ссылки на любую внешнюю детерминацию – экономическую, политическую, идеологическую или моральную – перестали быть удовлетворительными в объяснении специфики феномена права. Он редуцировал всю правовую жизнь к реализации нормы. Право покоится на норме, происхождение которой Г. Кельзена, как представителя юридической науки, не занимало. Справедливо критикуя современную ему юриспруденцию за утрату своего метода и некритичное расширение за счет психологии, социологии, этики и политической теории, он писал: «конкретное действие получает свой специфически юридический смысл, свое собственное правовое значение в силу существования некоторой нормы, которая по содержанию соотносится с этим действием, наделяя его правовым значением, так что акт может быть истолкован согласно этой норме. Норма функционирует в качестве схемы истолкования»240. В таком случае событие, интерпретируемое благодаря норме как юридический факт, событийно не в аспекте объективной действительности, а в плоскости самой интерпретации: так, преступление меняет представление о норме, о должном. И именно этим оно оказывается опасным для культуры как алгоритма воспроизведения неких масштабов поведения. Необходимость интерпретации нормы обусловлена не самой нормой, а наличием других конкурирующих друг с другом интерпретаций и смыслов.

В рамках какой теории мы сможем понять саму «схему истолкования», т.е. то, что на современном языке получило название юридического дискурса? Что же или кто нуждается в заданной правовой нормой парадигме восприятия события? Правовое суждение являет собою такое заявление о сущем, которому субъект придает нормативный смысл и воспринимает в качестве парадигмы своего социального существования в пространстве легитимной власти. Суждения государственной власти всегда принимают юридическую форму, за пределами которой ее утверждения о должном утрачивают свойство легитимности и приобретают значение политических решений и деклараций. Если в логике Аристотеля суждением именовано такое действие сознания, в котором содержится истина или ложь, то в правовых суждениях этот критерий перестает быть определяющим. Следует признать, что лишь юридическая сила являет собою отличительный признак правовых суждений. Сущность юридической силы правовых норм, обращенных к адресатам предписаний легитимной власти, и основанных на законной основе утвердительных суждений о должном, заключается в принуждении к такому дискурсу, где суждение приобретает императивный характер благодаря соблюдению процедуры, в которой происходит становление инстанции как высшей институциональной формы авторитетного суждения. Ценностное суждение не нуждается в правовой форме до тех пор, пока общество не сомневается в собственной способности распознавать должное. Но там, где от имени ценностей выступает нечто иное, способное подменить их собою, у общества не остается выбора: все обязываются к процедуре, внутри которой совет старейшин, князь, странствующий рыцарь, присяжные заседатели или государственный чиновник добиваются права на легитимное суждение, т.е. признания своего авторитета.

Свободная от дискурса правовых суждений речь полна моральных, религиозных, политических и иных критериев и оценок. Она может содержать в себе правовые притязания, но далеко не все притязания приобретают значение юридически обоснованных требований. Юридическая сила правовых суждений, образующих в своей совокупности единый на всем политическом пространстве легитимной власти дискурс, т.е. практику авторитетных суждений о должном, обнаруживает себя как невозможность признания правовых статусов и юридически значимых обстоятельств посредством какой-либо иной формы и в рамках какой-либо иной процедуры. Так, доказательством в суде не может быть сочтена информация о фактических обстоятельствах совершенного правонарушения лишь на том основании, что она соответствует действительности. Основанное на правдивой информации, правовое суждение будет ложным, ошибочным, т.е. не тем, каким оно должно быть – оно не будет правовым. У суда нет возможности оценивать действительные факты без обращения к судебной процедуре, заручившись поддержкой каких-либо расположенных за пределами процедуры источников и критериев. Можно без труда предсказать судьбу любого морального постулата или религиозного действия, на которые возлагается задача легитимизации каких-либо действий власти: со временем они приобретают черты правового института (вроде клятвы на Библии), поскольку только праву свойственно легитимировать власть и придавать новое качество социальному бытию – правомерность и правосудность.

Юридическая сила обнаруживает себя как императив языка, на котором люди заявляют о себе как субъектах правового общения. Поэтому проблематика правового суждения не исчерпывается логико-коммуникативными проблемами высказывания. Принудительный характер правовых суждений, внешне фиксируемый посредством их юридической силы, обусловлен особым способом существования человека, домогающегося справедливости и зависимого в ее достижении от ресурсов власти. Связь, как и зависимость, не расположена в природных объектах, но ставит вопрос о присутствии субъекта и долженствовании как особом модусе его бытия.

Задаваясь вопросом о каком-либо правовом явлении, трудно избежать рассуждений о праве в целом. Так, выяснение сущности правовой обязанности обращает нас к проблеме обоснования института юридической ответственности, легитимности законодательной власти, правосудия и юридической процедуры. Эта закономерность отчасти объясняет склонность правоведов к тавтологичному определению многих явлений правовой жизни (таковы понятия источников права, легитимности политической власти, правовой нормы и т.д.) Естественно, эта же опасность подстерегает нас и при исследовании специфики правового суждения. Указывая на правовое суждение как объект исследовательского интереса, можно лишь отметить, что оно непременно содержит в себе утверждение о принадлежности, поскольку само право – как требование должного и надлежащего – возникает из отношений собственности в широком смысле этого слова (субъектом правового притязания оказывается тот, кто принадлежит другому и сам наделен судьбой, т.е. подлежит ответственности). Сосуществование метафизического «Я» и предметно-осязаемого «моего» создает то напряжение, которое объясняет необходимость фиксации неустойчивого баланса «Я» и «моего» посредством институтов преемственности и ответственности, вменяемости и вины. Строго говоря, основанием права выступает не собственность, как вещное отношение, но собственное – как воспроизводимая в каждом акте социального действия связь метафизического «Я» со своей телесной и социальной предметностью – «моим»241. Смысл и его формальная организация посредством языка права и юридических процедур составляют предмет двух взаимосвязанных направлений юридической науки – аналитического правоведения (учения о правовой норме и суждении) и правовой семиотики (учения о правовой форме). Нас не должно смущать то обстоятельство, что эти наименования юридической науки практически не встречаются в современной литературе, поскольку отличительная особенность юридического исследования заключается в том, что оно раскрывает закономерности правовых суждений или правовых форм (учреждений и процедур).

Позволим себе некоторую небрежность и вначале станем рассуждать о правовом суждении как о речевом высказывании. О чем бы ни шла речь в диалоге субъектов права между собой или с представителями легитимной власти, суждение приобретает свое специфическое значение правового благодаря означиванию позиции, занимаемой субъектом. Высказывания не имеют своего места, которое принадлежит тому, кто помещен в некоторую ситуацию, кому принадлежит возможность выбора дискурса – того поля значений, границы которого задают некие пределы допустимых высказываний и способы идентификации события в качестве юридического факта. Пространственным бытием располагает субъект, который посредством правовых суждений перемещается в пространстве, т.е. соотносит себя с тем или иным участником правовой жизни. Само понятие «отношение», играющее в юриспруденции ключевую роль в идентификации правовых статусов, указывает на пространственные характеристики правовой ситуации.

Без способности человека к правовому суждению право не способно ни принуждать, ни регулировать, ни осуществлять формализацию прав и обязанностей. Поэтому все правовые оценки следует понимать как элементы правового суждения, которое высказывает человек в качестве законодателя, юрисдикционного органа, правоприменителя, участника правоотношения или субъекта правового притязания. Можно позаимствовать аргументы из критики Кантом понятия «эстетическое суждение» для того, чтобы доказать: «правовое суждение» указывает не на специфический объект суждения, а на специфического субъекта242. Так, непосредственный предмет правового суждения – субъективное право, юридический факт, компетенция органа государственного управления – всегда соотносится с неким имеющим правовое значение содержанием, которым располагает субъект права.

Развитие правовых институтов происходит как событие в жизни субъектов, общение которых и служит онтологическим основанием юридической регламентации. Не находясь с кем-то в измеряемых посредством формальных критериев отношениях, невозможно вывести правовое суждение, в таком случае оно беспредметно. Рассуждения о правовой материи, завершающиеся категорическими суждениями, лишены собственной онтологии, если они не имеют отношения к существованию тех, кто их высказывает.

Высказывание о себе, обнаружение собственной природы в области юриспруденции представлено иллокутивным суждением – заявлением, т.е. утверждением о том, чему надлежит быть. Заявление следует за явленным субъектом, анонимное существование в области права противоречит принципу ответственности. В заявлении всегда содержится просьба о признании права, наделении статусом, либо непосредственная демонстрация предполагаемого качества.

Субъект, добивающийся признания в форме правового суждения, – это фигура, всегда обремененная каким-либо содержанием. У него есть притязания, о которых он заявил, и статус, который он собирается изменить, наконец, – место, занимая которое, субъект испытывает потребность в правовом суждении не умозрительно, а в силу необходимости выразить свое отношение, засвидетельствовать свое правовое бытие в той или иной символической форме. В области права отношения объекта и субъекта не могут быть такими же, как в гносеологии, поэтому в правовых отношениях люди добиваются не знаний о себе самих, а утверждения того, что им стало известно о собственном предназначении. Субъекты права посредством заявлений о самих себе добиваются не подтверждения истинности собственных намерений, а государственной защиты того образа действий, осмысленный выбор которых составляет их исключительное право. Онтологическое обоснование права исключает постановку вопроса о существовании за пределами смысла. Социальное событие не состоится, если оно не наблюдается как «смысловой комплекс, означающий соотносительное акту наблюдения единство»243.

Правовое суждение, выхваченное из контекста правовой ситуации, не отличается от обычного речевого высказывания. Следует согласиться с западногерманским правоведом К.-Л. Кунцем в том, что высказывание не является само по себе правовым, но приобретает правовое значение только в определенном контексте и определенных ситуациях244. В то же время, речевое высказывание не всегда содержит знак, указывающий на местоположение субъекта. Когда кто-то выступает с требованием вернуть принадлежащую ему вещь из незаконного владения («дай!»), мы понимаем, что перед нами – собственник, поскольку во всех иных случаях такое требование неминуемо оказывается незаконным. Сама же конструкция речи таких сведений не содержит, поэтому и мошенник с грабителем, и законный собственник, с точки зрения грамматики русского языка, требуют одинаково.

Право нас обязывает к именованию. В деловой переписке и при обращении в официальные инстанции за защитой нарушенного права текст жалобы, как правило, должен включать в себя указание имени заявителя и обозначение адресата. Поиски этого загадочного долженствования в конечном счете завершаются признанием контекстуализации высказывания как необходимого условия его прочтения и восприятия. Поместив высказывание в контекст, мы постигаем смысл сказанного.

Контекст высказывания всегда есть некий знак к прочтению той или иной ситуации, ее узнавание и шаблонное воспроизведение посредством неких смысловых понятий. Сама же ситуация неизмеримо богаче контекста, она включает в себя многообразие обстоятельств. Прагматическое значение контекста состоит в том, что он содержит в себе некий набор стандартных позиций и решений. В правовом общении контекст символизирован процедурой, т.е. неким ритуальным действием, смысл которого заключается не столько в достижении практических результатов, сколько в демонстрации намерения воспользоваться предлагаемым внутри процедуры ограниченным набором специфических средств. Связь заявления с контекстом обеспечивается символической формой, в которую оно помещается. По этой причине исковое заявление, предназначенное инициировать судебное разбирательство, не следует воспринимать как просьбу, хотя оно всегда завершается просьбой о выполнении ответчиком тех или иных действий.

Ситуация однозначно грозит обернуться правовой, когда один из ее участников апеллирует к властной инстанции, которой принадлежит право окончательного суждения. В этом случае субъект прогнозируемого официального суждения производит некое символическое действие – он представляет себя в споре как узнаваемый объект покровительства, как охраняемый законом интерес.

Таким образом, контекст содержит в себе именование властной инстанции, обозначение связи инстанции с объектом правовой защиты и модель легитимного решения. Эти элементы взаимосвязаны, поскольку неким решениям юридическое значение может придать вполне определенная инстанция, а некоторые учреждения наделены полномочиями выносить лишь вполне определенные решения. Интегрирующим началом этих элементов выступает субъект права, который в акте символического означивания собственных притязаний приобретает внутри юридической процедуры свой процессуальный статус – истца, потерпевшего по уголовному делу и т.д.

Вместе со статусом субъект правового притязания приобретает универсальное значение, поскольку речь идет уже не о конкретном деле, а о праве, т.е. деперсонифицированной возможности, которой может воспользоваться любой другой в аналогичной ситуации. Одна из основных стратегических линий в практической юриспруденции заключается в том, чтобы придать частному интересу значение всеобщего. Так действует адвокат, усматривающий в судьбе своего клиента будущее страны, таким же образом действует его процессуальный противник – прокурор, уклоняющийся от излишне пропитанной прагматизмом постановки вопроса о том, «кому стало хуже от моего правонарушения».

Таким образом, метафизический субъект и субъект права отличаются друг от друга существенным образом. Субъект права, помещенный внутрь процедуры, строго говоря, более подходит под определение объекта, коль скоро его действия прогнозируемы, а статус определен. Правовой субъект не располагает метафизической возможностью хотеть то, что не предусмотрено компетенцией юрисдикционного органа или собственным статусом, он существует в пределах признаваемого притязания. Поэтому действия субъектов права внутри правовой процедуры прогнозируемы: нам всегда известно, что хочет истец, а что – ответчик, чего может добиваться следователь, а чего – адвокат. Когда же субъект права отказывается от своих притязаний, мы констатируем его отсутствие, а стало быть –неуместность правовой процедуры и ее завершение, например, в случае отказа истца от своих исковых требований. В повседневных ситуациях вопрос «кто ты такой?» очень часто созвучен другому – «что тебе надо?»

Субъект правовых отношений, не имеющий собственных притязаний, представлен в юриспруденции фигурой обязанного лица – это свидетели, эксперты, судьи и т.д. Они не добиваются реализации своих интересов, и потому представленные им правовые возможности преимущественно образуют совокупность каких-либо процессуальных прав, воспользовавшись которыми эти лица могут более полно и правильно исполнить возложенную на них обязанность – дать показания по делу, вынести законное решение и т.д. Как стороны правоотношений, они, безусловно, владеют некими полномочиями и возможностями. Как субъекты в метафизическом смысле, они лишены собственной судьбы: внутри процедуры не о них идет речь, не их интересы составляют предмет ожидаемого решения. Их вербальная речь содержит в себе суждения и выводы, но в их социальной практике правовое суждение не порождает события собственной жизни. Поведение такого рода участников правоотношений подчинено законам того институционального целого, с которым они связаны общей судьбой. Обвинительная речь прокурора, например, не свидетельствует о его личном отношении к содеянному, которое им было квалифицировано в обвинительном заключении как преступление.

В действительности моральный и метафизический субъект не имеют своей предметности, которую бы можно было отграничить от предметности субъекта права. Иное означало бы онтологическую несостоятельность права. Без права никто бы не смог что-либо назвать своим. Принципиальное различие субъектов прослеживается в избранном ими дискурсе: по тому, как говорит тот или иной участник общения, мы судим о том, в какой плоскости социального общения он с нами находится. Каков бы ни был наш ответ на заявленные притязания со стороны контрагента, в нём прежде всего фиксируется наше согласие или несогласие с избранной для общения формой. Так, не желая вступать в имущественный спор и привлекать к разрешению конфликта государственные учреждения, люди часто интерпретируют ситуацию в моральных терминах и прибегают к помощи неюридических ритуальных действий (просьбы, угрозы, шантаж, капризы, клятвы, заверения и т.д.)

Учреждения и юридические лица, лишенные собственной метафизики (бытия), не способны к избранию дискурса: они возникают и существуют лишь внутри правовой процедуры, и потому не могут практиковать моральные или какие-либо иные суждения помимо правовых. Любое учреждение можно интерпретировать как регламентированный порядок принятия решения. Когда заявления и жалобы граждан не подлежат рассмотрению и удовлетворению вследствие отсутствия соответствующих полномочий у должностных лиц, возникает проблема, более известная как политическая (пробел в праве, бюрократизм, паралич государственной власти).

Онемение, невозможность объяснения в правовой жизни каких-либо понятий права и стандартных решений объясняет происхождение презумпций. Там, где нельзя объяснить, презюмируют наличествующее основание для нормативного высказывания. Презумпции образуются вокруг аксиоматических представлений, однако в юриспруденции аксиоматика значительно удалена от ценностного содержания. Так, в праве предполагается, что субъекты всегда способны к пониманию легитимных решений. Недоуменное выражение лица не составляет юридическое основание, понуждающее властную инстанцию к разъяснению принятого решения либо его отмене. Поскольку же в борьбе мнений, столкновении позиций происходит совместное определение всеми участниками юридической процедуры неких рамок и критериев легитимного решения, можно сказать, что субъект правового суждения – будь то притязающий на признание своего права гражданин или инстанция, выносящая окончательное суждение, – находится в состоянии динамического становления. Каждый субъект права по окончании процедуры должен состояться: судья по завершении рассмотрения дела приобретает черты инстанции, способной к легитимному решению, истец из заявителя преобразуется в объект государственной защиты, ответчик – из процессуальной фигуры превращается в обязанную сторону гражданско-правовых или иных материально-правовых отношений. По сути дела субъект правового суждения жестко детерминирован как обстоятельствами, служащими предметом непосредственного суждения, так и особенностями процессуального порядка. Высшая степень достигаемого в обществе единства относительно всех поводов правовых суждений очерчена понятием легитимности власти и охраняемого правопорядка. Отсутствие единства грозит для социума хаосом и онтологической невозможностью образования юридической силы правовых норм и суждений. В этом случае право расходится со смыслом, и в обществе теряются основания, в силу которых правовые нормы могли бы претендовать на некую положительную роль.

Правовое суждение может состояться лишь при том условии, когда есть в наличии предмет утверждения – некий статус, право как легитимная возможность, как юридическое обстоятельство. Но в таком случае, утверждение о наличии права (статуса) совпадает с утверждением о присутствии того, кто им обладает и к кому относится суждение авторитетной инстанции. Норма может позволить себе говорить о праве как таковом, указывать на атрибут и умалчивать о субстанции. Но ее суждение, будучи дефинитивным, не тождественно признанию права как гарантированной возможности бытия конкретного субъекта.

В процессуальном смысле суждение принадлежит инстанции: она его выносит как свое заключительное слово по существу рассмотренного дела. Но в материально-правовом смысле суждение принадлежит самому субъекту права, поскольку это единственно возможное суждение о нём, и чем меньше инстанция дает поводов вспоминать о себе как самостоятельном субъекте, тем больше она принимает черты медиума, тем достовернее связь правового суждения и субъекта, чей правовой статус послужил предметом правовой оценки.

Понимая правовое суждение как речевое высказывание, мы могли бы констатировать, что оно внешне, т.е. текстуально, совпадает с правовым притязанием. Действительно, судебное решение в своей резолютивной части просто повторяет требования искового заявления. Однако между исковым заявлением и судебным решением, если отвлечься от стилевых и иных отличий, разница существенная: решение обязывает всех субъектов права к его исполнению, оно принуждает, оно обладает юридической силой, оно содержит в себе авторитетное суждение безликой инстанции, не обремененной своим, т.е. брошенным из особой точки расположения, взглядом на мир. Суждение инстанции – это и есть суждение самого мира, единичное по своей природе и абсолютное по своему значению. В праве любое официальное утверждение имеет универсальный, т.е. восходящий к единству социума, смысл. Отсюда следует, что субъект правового суждения располагает универсальными понятиями, в то время как метафизический субъект располагает лишь притязаниями, потому что исходит из представлений об уникальном («своём»). В поиске должного ему предстоит обрести способность к правовому суждению, что посредством правовой формы сопряжено с преодолением собственной единичности и единственности. Когда это происходит, мы констатируем подчиненность дискурсу и «смерть субъекта». Про судебное решение, указывал Гегель, никто не скажет: «оно состоялось, потому что я так хотел»245.

Итак, в процессе уяснения понятия субъекта правового суждения мы встретились с субъектом правового притязания (метафизическим субъектом, которому еще предстоит разлука с собственной уникальностью), инстанцией и субъектом права (носителем авторитетно гарантированной возможности того или иного поведения, поступка, социального действия). Эти субъекты не могут мыслить одинаково, поскольку их позиции не совпадают, обозреваемое ими пространство выглядит по-разному, содержание предпринимаемых ими действий обусловлено специфическими возможностями каждого из них. Различия в их образе действий заданы в свою очередь способами означивания объектов, которыми они располагают. Эти способы неотъемлемы от самой ситуации правоприменения: квалифицировать некую ситуацию в качестве правовой одновременно являет собою и выбор того или иного решения, который логически следует из акта квалификации. В области права постановка вопроса о том, что некое событие было квалифицировано неправильно, равнозначна сомнению в наличии самого события как юридического факта.

Специфика правовых суждений субъекта правового притязания обусловлена неоднозначной природой этого феномена. Положение этого субъекта двусмысленно по многим причинам. Он пока что непризнан в качестве субъекта права, но в своем заявлении уже рассчитывает на покровительство закона и власти. Он хочет быть услышан, и потому его суждение о должном прежде всего подчинено задаче приобретения свойств объекта, повода для заинтересованного участия в его судьбе высших сил, какие только могут действовать в пространстве легитимной власти. Субъект правового притязания находится в диалоге с иными участниками общения, но окончательный выбор дискурса еще не состоялся, поскольку у него нет статуса, достойного его представлениям о должном. Поэтому можно сказать, что субъект правового притязания не только предшествует оформлению неких субъективных устремлений в правовые формы, но и сопровождает эти формы, поскольку дискурс правовых суждений всегда расположен среди других конкурирующих дискурсов. Там, где возможность диалога чревата размыванием юридических правил и утраты статуса, субъект правового притязания просыпается в тех, кого называют носителями прав и обязанностей. Угроза от таких субъектов общения, которые игнорируют определенность юридической формы, возбуждает правовые притязания, и потому в акте осуществления права всегда присутствует озабоченность особого рода: субъект права помимо практической реализации своих законных интересов заинтересован также в юридической силе правовых суждений, легитимностью предпринимаемых контрагентом действий. Правовые суждения субъекта правового притязания помимо утверждения о занимаемой им позиции (предполагаемого статуса) содержат в себе метафизическое обоснование выбора дискурса правовых суждений (образ мира), что предполагает некие правила его сохранности. Озабоченность законностью и легитимностью суждений о должном, впервые обнаружив себя в культе как особом порядке обхождения со священными понятиями, сегодня мотивирует представителей процессуальной науки к изучению юридического процедуры, внутри которой только и может состояться правовое суждение. Притязание может быть высказано лишь на языке, общим для инстанции и адресата, который в таком случае принуждается к соответствию собственному образу перед лицом власти. Когда это условие не обеспечено, адресат не узнает себя в высказанном суждении, он не считает себя к чему-то обязанным, равно как и властная инстанция не усматривает повода для вмешательства и участия в разрешении спорной ситуации.

Высказываемое требование, о чем бы ни шла речь по существу, в первую очередь констатирует определенное состояние контрагента, объясняющее и оправдывающее выбор притязающего лица. Так, требование о возврате собственного имущества из чужого владения может быть предъявлено лишь тому, кто по каким-либо причинам стал владельцем, фактическим обладателем вещи. Притязание фиксирует внимание инстанции на том обстоятельстве, что обязанное лицо является «владельцем». Требование о возврате исключает иные качества субъекта, фиксируя то поле значений, которые в юриспруденции называют виндикационным иском. Именование адресата по сути дела есть обозначение возлагаемой на него обязанности. Когда мы слышим такие слова как «налогоплательщик», «участник дорожного движения», «свидетель», мы понимаем, какого рода обязанности могут быть наложены на них по инициативе притязающей стороны.

Обозначение своего контрагента есть утверждение о том, что он есть, и это «есть» приоткрывается посредством знака, символизирующего бытие притязающего и обязанного субъекта, инстанции и процедуры, посредством которой инстанция могла бы вынести свое суждение о должном. Требование о совершении каких-либо действий должно послужить знаком наличия правовых отношений, о содержании которых нам уже известно. Так, мы знаем о том, как должны общаться с собственником вещи, которая оказалась в зоне взаимных интересов. Мы знаем полномочия судебной инстанции, и прогнозируем ее процессуальные действия, когда обращаемся в суд за защитой нарушенного права. Оферта, объявление конкурса, подача жалобы, наложение ареста на имущество и многое другое следует воспринимать как символические действия в ущерб их прагматическому значению, которое, естественно, не исключается.

Если адресатом правового притязания оказывается контрагент, указание на его статус определяет пределы ожидаемого либо требуемого от него поведения, правовой характер действия. Если адресатом оказывается инстанция, указание на ее статус есть обозначение типа легитимности ожидаемого решения. Субъект правового притязания свободен в выборе адресатов, но связан юридическими последствиями своего выбора. Рискуя осложнить свое положение в ходе судебного разбирательства, где выяснится привлечение к процедуре ненадлежащего ответчика, истец может воспользоваться формальной возможностью предъявлять иски к неограниченному множеству людей и юридических лиц. Он также может игнорировать пределы компетенции юрисдикционного органа и бестолково обращаться со своими заявлениями во все доступные инстанции. Если же у лица есть намерение сформулировать притязание таким образом, чтобы оно могло послужить основанием подлежащего безусловному исполнению правового решения, в котором было бы признано его право, т.е. удостоверяемая легитимной властью возможность какого-либо социального действия, следует согласиться с выводом о том, что всякое артикулируемое вовне притязание должно иметь структуру, определяемую содержанием ожидаемой официальной реакции. Судебной практике известны трудности при вынесении справедливого и законного решения, когда имеется нарушенное, т.е. подлежащее восстановлению право, но отсутствуeт возможность совершения такого действия, к которому бы суд мог обязать ответчика для восстановления нарушенного права. Такие ситуации, в частности, возникают при обжаловании незаконных действий власти, когда ни у суда, ни у ответчика нет возможности повернуть время вспять и предотвратить причинение невосполнимого ущерба (отменить незаконный нормативный акт, который ко времени рассмотрения дела в суде претерпел изменения или утратил юридическую силу).

Помимо формы обращения элементами этой структуры выступают образ желаемого действия (суть требования), нормативное обоснование квалификации (юридическая, доктринальная аргументация), доказательная база фактических обстоятельств дела и наличие процессуальной возможности обращения, последнее обстоятельство чаще всего формулируется как отсутствие процессуальных препятствий рассмотрения дела по существу (истечение сроков для подачи заявления, наличие в суде тождественного иска и т.д.) Набор всех этих элементов здесь определен пока что достаточно приблизительно. Поскольку окончательное правовое суждение может быть вынесено судом, ибо в суде обжалуются все действия органов остальных ветвей государственной власти, можно предположить, что правовое суждение приобретает завершенный характер с приобретением легитимной формы в виде судебного решения.

Модальность правового притязания различается в зависимости от того, кто выбран его адресатом. Если адресатом оказывается контрагент, иной участник социального взаимодействия, притязание принуждает к соблюдению процедуры, внутри которой происходит реализация субъективного права. Если же адресатом притязания оказывается инстанция, то его юридическое значение заключается в обозначении, придания статуса субъекту притязания, т.е. в последнем случае речь идет не о реализации субъективного права, а о его признании. Требование признания субъективного права (статуса), обращенное к контрагенту, в случае его удовлетворения не придает легитимности ожидаемому суждению, хотя в практическом отношении оно не лишено смысла, поскольку предполагает совершение действий в интересах субъекта правового притязания. Так, можно прекратить конфликт, согласившись выполнить требования противоположной стороны. Но положительно воспринятое требование так и остается просьбой, т.е. суждением человека, чья возможность выбора определяется произвольно – добрым к нему расположением другого.

Таким образом, выбор дискурса и утверждение о принадлежности составляют две исходные модели правовых суждений. Если принуждение к дискурсу инициирует процедуру выработки правового суждения, то утверждение о принадлежности образует социальную структуру, внутри которой возможно юридическое событие. Единство юридического факта и его легитимной оценки, таким образом, составляют принцип действия самого права: всякое «что» предполагает инстанцию, артикулирующую его наличность. Одно без другого невозможно. Споры теоретиков уголовного права о том, что следует считать «деянием» и, соответственно, каковы материальные пределы оснований уголовной ответственности, не имеют прямого отношения к деянию как социально опасному событию, поскольку в деянии всегда присутствует оценочный момент – способность инстанции увидеть и констатировать, равно как и способность сторон к символическому действию – продемонстрировать (доказать) увиденное. Отождествление деяния с телодвижением обусловлено способностью инстанции к визуальному восприятию движения тела. Сложнее обстоит дело с «движениями» социальных тел – учреждений, юридических лиц, государственных образований. Так, арбитражный суд, рассматривая дела об экономических спорах, вынужден применять положения гражданского кодекса, в котором даны антропоморфные характеристики сторон, в то время как далеко не всегда государственные учреждения и юридические лица обладают способностью предпринимать действия, аналогичные человеческому поведению – например, «передать покупателю товар», как это предусмотрено при заключении договора купли-продажи (ст. 456 ГК РФ). Если предметом этой сделки выступают здания, большие объемы произведенной продукции, одноактного действия не происходит. И тогда право предусматривает некие символические действия (например, подписание акта о приемке), которые и дают основание инстанции для вывода о том, что передача товара произошла.

Принуждение к дискурсу, что в повседневной жизни представлено требованием к соблюдению неких условностей, влечет дистанцирование притязающего субъекта от смысла, в котором ему открывается собственное долженствование. Как стороны правоотношений и участники правовой ситуации мы часто не знаем того, что содержится в услышанном и даже – в нами сказанном.

Дело в том, что внутри процедуры смысл уже не присутствует. Мы не знаем, зачем человек добивается компенсации морального ущерба или восстановления на работе, поскольку на языке процедуры он не может быть высказан и для вынесения законного решения его артикуляция не имеет никакого значения.

Субъект правового притязания должен быть готов к тому, что логика смысла не вполне совпадает с логикой его выражения (языка). Инстанция, в свою очередь, должна быть готова к тому, что логика смысла не совпадает с логикой моральных ценностей, по причине чего она обязана мыслить себя субъектом исключительно правового, а не ценностного суждения.




Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница