Философские основания юриспруденции


Глава 2. ЮРИСПРУДЕНЦИЯ – НАУКА О ЮРИДИЧЕСКОЙ ФОРМЕ ПРАВОВЫХ СУЖДЕНИЙ



страница8/26
Дата30.12.2017
Размер1.27 Mb.
ТипКнига
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   26
Глава 2. ЮРИСПРУДЕНЦИЯ – НАУКА О ЮРИДИЧЕСКОЙ ФОРМЕ ПРАВОВЫХ СУЖДЕНИЙ
§ 1. Объект и предмет юридической науки.
Теоретическое познание начинается с постановки вопросов, формулирования задач исследования, осознания неких возможностей и ресурсов познания. «В реальной жизни человек приступает к предмету познания или практической деятельности, уже имея либо некоторое предварительное знание о самом этом предмете, либо знание, лишь косвенно относящееся к нему»203. Смутные очертания предполагаемого предмета в научной литературе именуют объектом познания. По мнению В.С. Нерсесянца, «объект – это то, что еще подлежит научному изучению с помощью познавательных средств и приемов соответствующей науки, …объект науки – это то, что мы о нем знаем до его научного изучения, а предмет – это изученный объект, то, что мы знаем о нем после научного познания»204. Что же можно знать о неизвестности?

Если следовать мысли В.С. Нерсесянца о том, что в процессе теоретического познания происходит превращение объекта в предмет, можно предположить, что задача юридической науки состоит в артикуляции метафизических оснований права посредством доктринальных суждений. Метафизика предшествует научному познанию. Прежде чем исследовать юридическую форму политической власти, мы имеем представление об иерархии мира и необходимости организованного принуждения. Прежде чем исследовать условия вынесения справедливого приговора, надо кое-что знать о справедливости или хотя бы допускать ее наличие, быть убежденными в принципиальной возможности справедливого суждения. Проще говоря, юриспруденция должна иметь в себе алгоритм перевода политических и моральных императивов в юридическую форму, когда бы утверждение о судьбе вещи или человека приобретало юридическую силу и значение непреложного юридического факта. Тогда общеизвестное положение о том, что предметом общей теории права выступает юриспруденция («общая теория всей юриспруденции»205, предмет, цели и задачи содержательной теории права206, закономерности права, учение о норме, законодательная техника и т.д.) нашло бы свое последовательное продолжение. Так, юридическая сила, образующаяся в процессе артикуляции правового суждения официальной инстанцией, свидетельствовала бы о правильности всей задействованной познавательной и оценочной технологии. И тогда на вопрос о том, что ты хочешь знать, любой адвокат мог бы заявить: я хочу знать, при каких условиях государственное учреждение обязано вынести нужное моему клиенту решение.

На пути к этой версии правового суждения нам следует преодолеть теоретические сложности, среди которых – утверждение Рудольфа Карнапа о мнимых предложениях метафизики, замечание о первичном значении опыта повседневного Альфреда Шюца и серьезная контраргументация Мишеля Фуко.

Так, Р. Карнап выступил с обвинением метафизики в использовании псевдопредложений, т.е. таких, где неопределенность исходных понятий лишает высказывание смысла207. Метафизика им не без юмора уподоблена рассуждениям о том, какие вещи «бабичны», а какие – нет. По сути дела им брошен вызов самой философии (по его мнению, «суррогату искусства»), которая – еще со времен Канта - не может позволить себе всякое предварительное уточнение понятий, ибо рациональное обоснование понятий и составляет ее главную задачу и основное назначение. Философия, опирающаяся на невесть кем «уточненный» заранее смысл и нормативно установленное значение слов, не нужна, так как все ее утверждения имели бы в этом случае ненадежный критерий истинности, который к тому же располагался бы за пределами ее собственных рассуждений. Напротив, сама логика нуждается в философском обосновании, поскольку субъект логического суждения – фигура достаточно загадочная и непростая, особенно если задаться вопросом о его заботливом отношении к языку общения. Логика не способна предчувствовать опасность знака и опошление языка, доверяясь первичным понятиям и т.н. протокольным суждениям.

С точки зрения А. Шюца «идеальные объекты, сконструированные обществоведом для познания этой социальной реальности, должны извлекаться из идеальных объектов, сконструированных обыденным сознанием людей, живущих своей повседневной жизнью в своем социальном мире»208. Опыт повседневности первичен. Первые представления об объектах социальной реальности теоретическое сознание заимствует у обыденного сознания. Его конструкции обладают свойством типичности и достоверности, с критики которого и начинается философское осмысление. Нам всегда следует иметь в виду предрасположенность исследователя к простейшим ориентирам. Однако именно с недоверия к мифам обыденного сознания о себе заявляет теоретическое познание и начинается собственно философское вопрошание. Важно при этом подчеркнуть, что теоретическое сознание не привносится откуда-то извне, оно порождается в самом обыденном сознании, к которому у субъекта утрачивается доверие.

Позиция М. Фуко радикальна: он не приемлет никакого предварительного объекта в научном познании и резко выступает против всяких метафизических предпосылок. «Необходимо усомниться во всех этих предзаданных общностях, группах, существующих до чистого рассмотрения, связях, чья истинность предполагается с самого начала; необходимо изгнать всю эту нечистую силу, которая обычно сковывает друг с другом различные дискурсы; необходимо извлечь ее из той темноты, где простираются ее владения. Во имя методологической строгости мы должны уяснить, что можем иметь дело только с общностью рассеянных событий»209.

Действительно, что, например, образует такую общность событий как «виновность»? Какие пласты реальности участвуют в том, чтобы состоялось грозное суждение «Виновен!»? Теория уголовного права утверждает, что основанием уголовной ответственности является состав правонарушения (признаки, характеризующие объект, объективную и субъективную стороны, а также субъекта преступления). Теория уголовного процесса утверждает, что таким основанием выступает система доказательств и сама юридическая процедура уголовного преследования, на завершающей стадии которой независимым судом исследуются материалы уголовного дела. А в плоскости классового анализа таковым следует считать эксплуатацию и отчуждение человека, поскольку преступление – это индивидуальный бунт, перераспределение распределенного210. Виновность принимает те или иные значения в зависимости от того, в какой картине мира наблюдатель расположил правонарушителя. Метафизическая способность человека ко злу (тезис классической школы уголовного права о «свободной воле») не признавалась основанием уголовной ответственности в учении сторонников уголовной антропологии, где воля исключалась причинно-следственной зависимостью человеческого поступка от предшествующих физиологических и психических актов. Так, Энрико Ферри утверждал в конце ХIХ века: «позитивная психо-физиология совершенно уже разрушила веру в свободу воли или в нравственную свободу, которая является чистой иллюзией, опирающейся на субъективную психологию»211.

Вообразить всестороннее обсуждение проблемы виновности представителями всех этих концепций невозможно, каждый из них будет говорить на специфическом для его науки языке, всякий раз возмущаясь тем, каким образом сторонниками спорной концепции была интерпретирована его собственная позиция. Энрико Ферри заявил о том, что с метафизикой в области правовых исследований покончено, а его современник в то же время писал из России: «Возражение против метафизики не может быть основано на отрицании существования абсолютного, потому что такое утверждение было бы само метафизично»212.

Если переложить мысль Фуко на язык отечественной юриспруденции, с известной степенью огрубления можно было бы заявить: объектом юридической науки выступают основания правового суждения. Задаваясь вместе с Фуко вопросом – что говорится в том, что было сказано? – мы всегда выделяли бы по меньшей мере два уровня, две области познания: объект и предмет. В таком случае юридическая доктрина не только свидетельствует о себе самой, но и о том модусе долженствования, о котором можно высказаться только посредством правовых суждений213. Так, единственно возможной формой высказывания о справедливости может быть только справедливый и законно вынесенный приговор. Любое другое суждение о справедливости проблематично, особенно если оно исходит от идеологически мыслящего философа или политика.

Впрочем, Фуко, озабоченный легитимностью утверждения, сам допускает «законные основания», когда ставит себе задачу поиска единиц дискурса214. Его замысел «чистого описания дискурсивных событий» представляет поиск горизонта для установления единств, которые себя в нем формируют215.

Действительно, выбрать объект исследования – это означает предвосхитить характер ответа, предугадать область, в которой расположен результат. Пространственное понятие «область», как и «горизонт», в настоящем случае использованы конечно же в качестве метафоры. При выборе объекта исследования речь идет о том, на каком языке и в рамках какой парадигмы мы собираемся задавать вопросы и, соответственно, получать ответы. Теоретическая сложность заключается в обосновании дискурса научной речи: о чем следует повествовать, чтобы высказаться о праве? Наука, считающая себя юридической лишь по той причине, что занимается правом, должна осознать неубедительный и тавтологичный характер подобного ответа216. Государство, как и право, обладая многочисленными атрибутами, вместе с тем не имеют своей очевидной предметности, указав на которую, мы бы смогли засвидетельствовать их существование на уровне факта.

С последним утверждением, по всей видимости, не все правоведы могут согласиться. Так, для Л.И. Спиридонова «факт объективного существования государства и права очевиден»217. Однако в его последующем рассуждении эта уверенность убывает, коль скоро предметом юридической науки названы закономерности возникновения, функционирования и развития государства и права218. Во-первых, закономерности не образуют область фактического, они не могут быть засвидетельствованы тем же образом, что и факт. Систему и закономерность созерцать невозможно. Иначе бы общество не испытывало потребности в науке. Во-вторых, попытки теоретического распознания закономерности как внешним образом фиксируемой повторяемости, однотипной реакции на явления, доминирующей тенденции в развитии права не могут быть свободными от практических целей субъекта познания, от т.н. «телеологической детерминации»219. В-третьих, факт, не отвечающий представлениям правовой науки о закономерности, не способен восприниматься в качестве повода научного высказывания. Любое утверждение о сущем опирается на наше представление о должном. Наука просто не догадается о том, что какое-то явление имеет отношение к праву, т.е. к области ее интересов, если оно не может быть интерпретировано с помощью ее познавательно-методологического инструментария. В-четвертых, невозможно представить себе восприятие правовой формы, которая лишена собственного предметного содержания. Предметное содержание наполняет деятельность и поступки человека. Нельзя увидеть оскорбление или преступление, которые в нашей жизни присутствуют прежде всего как факты житейской биографии – человеческая речь, поступок и жест. Лишь на особой шкале восприятия, именуемой правосознанием, нечто, в том числе и бездействие, приобретает значение преступления. Расположив право в области фактического, мы не поймем, что приобретает правовую форму.

Правовое качество возникает из соотнесения фактического с критериями, содержащимися в источниках права. Индивидуальное сознание не располагает знанием правовой нормы в отрыве от ее социального содержания. М.М. Бахтин в одной из своих работ писал о том, что «мы, в действительности, никогда не произносим слова и не слышим слова, а слышим истину или ложь, доброе или злое, важное или неважное, приятное или неприятное и т.д. Слово всегда наполняется идеологическим или жизненным содержанием и значением. Как такое мы его понимаем и лишь на такое, задевающее нас идеологически или жизненно, слово мы отвечаем»220.

Непосредственным предметом юридической науки выступает понятие, суждение и норма, согласованность которых имеет внешний вид обоснованного, т.е. соответствующего всей системе права утверждения о должном. В том случае, когда юристы вовлечены в спор о, казалось бы, далеких от права сущностях – компетенции учреждения или полномочиях должностного лица, федеральном устройстве государства или политическом режиме, они не теряют свой предмет, поскольку в любом случае речь идёт об объеме того или иного понятия, о том или ином значении нормы в конкретном правовом суждении. Для юриста государственное учреждение существует как способ формализации правового суждения; этим, например, суд отличается от правительства и законодательного собрания: они могут высказаться об одной и той же проблеме, но в одном случае это будет судебный приговор, в другом – распоряжение, в третьем – правило, т.е. юридическая норма. Последней целью и конечным предметом юриспруденции служит доктрина, т.е. сформулированный закон правовых суждений. Правовая политика испытывает потребность в знании того, какие условия диктуют правильный выбор юридических средств. Юриспруденция, лишенная своих доктринальных основ, не имеет возможности пользоваться собственным языком, в таком случае правоведы обречены сбиваться на несвойственный юриспруденции тип постановки вопросов и аргументации (например, целесообразно ли обменивать привлеченных к ответственности террористов на российских граждан, задержанных на территории иностранного государства?)

Правовые суждения, которые содержатся в решениях официальных органов власти, являют собой непосредственную реальность, обладающую всеми признаками факта, т.е. объективной действительности. Нам не дано наблюдать субъективное право или юридическую обязанность. В том случае, когда мы вступаем в общение с обязанным лицом, восприятию доступны действия, но не их правовые качества и «правовая форма». Наблюдая за работой офисного менеджера, мы не можем констатировать ни условия его трудового контракта, ни те правоотношения, в которые он вступает. Ю.Г. Ткаченко на этот счет высказалась очень определенно: «нет такого предмета, который обладает специфическим правовым характером»221.

В качестве фундаментального понятия юриспруденции марксистская теория права предложила рассматривать правоотношение. Метод исследования нормы права в неразрывной связи с правоотношением, возникающим вследствие применения содержащейся в норме модели поведения к конкретным фактическим обстоятельствам, сохраняет онтологически важную связь права с внешней ему действительностью222.

Для теории правоотношений предмет правового регулирования понимался не столько как внешний объект, пассивно воспринимающий правовое воздействие, сколько как формообразующее начало права, обусловливающее собою метод правового регулирования и даже отдельные приемы законодательной техники. Правовые понятия понимались как момент в развитии социальных отношений, из которых они были абстрагированы и которые лишь условно образовывали особую правовую реальность223.

Пристальному вниманию к правоотношению советские правоведы обязаны Е.Б. Пашуканису, который приступил к исследованию правового отношения как онтологического основания всей правовой надстройки. «Юридическое отношение – это первичная клеточка правовой ткани, и только в ней право совершает свое реальное движение», писал он в своей работе «Общая теория права и марксизм» (1924 г.)224. Правоотношение выполняет роль фундаментальной категории отечественного правоведения до настоящего времени. Это понятие отличается от многих других категорий юридической науки тем, что связано практически со всеми сторонами юриспруденции. Его универсальное методологическое значение, впрочем, не завершилось созданием развитой и глубокой концепции. В объяснении правоотношения основная смысловая нагрузка отведена метафоре, что для научной теории совсем нежелательно225. Можно и сегодня ломать копья в научном споре по поводу того, является ли правоотношение формой (каких бы то ни было) общественных отношений, либо является разновидностью последних, или же выступает юридической связью субъектов права. Нам не дано видеть эту скрытую от наблюдения предметность и непринужденно рассуждать о невидимом как об увиденном факте. И потому правоотношение в качестве понятия правовой науки служит лишь обозначением легитимной возможности правового суждения. Свои суждения о должном демонстрируют все, кто посвящен в язык культуры. У вменяемых и дееспособных лиц логика правовых действий воспроизводит логику правовых суждений. И потому наше суждение входит с поступком в смысловое единство. Участник правовых отношений имеет право на совершение определенных поступков, – это означает, что в свободе определять собственное поведение в обозначенных законом пределах его не заменит ни другая сторона правоотношения, ни кто-либо иной.

В 1974 г. Р.О. Халфина указывала на то, что «создание теории правоотношения требует глубокого изучения этого сложнейшего явления общественной жизни с более широких позиций, чем те, которые традиционно приняты в правовой науке»226. Тем не менее, именно категория «правоотношение» послужила концептуальным основанием советской юридической науки. С помощью этой категории юристы способны объяснить юридические последствия действий и событий, обосновать выбор метода правового регулирования и правовую квалификацию конкретных поступков.

В настоящей работе не оспаривается категориальное значение этого понятия. Но правоотношение нуждается в некоторой форме, посредством которой суждение о его наличии было бы доступно для аргументированного обоснования. Так, следователь не устанавливает, вступил ли обвиняемый в уголовно-правовые отношения с государством и, тем более, не спрашивает об этом самого обвиняемого. Его задача расположена на ином уровне – он собирает доказательства, совокупность которых позволила бы сделать однозначный вывод о наличии либо отсутствии таких правоотношений в конкретном случае. Правоотношение не может быть той непосредственной данностью, опираясь на которую юристы могли бы добиться консолидированных суждений о должном. Возвращаясь к вопросу о том, какого рода существование нуждается в правовых суждениях и правовой форме, выскажем предположение: юридическая (правовая) процедура возникла как исторически первая форма, посредством которой решения власти о принадлежности деяния тому или иному деятелю приобретали общепризнанную легитимность.

Без внутреннего напряжения, создаваемого отношением идеала (метафизических оснований) к действительности, право не способно к историческому развитию и изменению своей формы, тогда бы оно оставалось вековечной традицией, в которой должное совпадает с изначально сущим. Объективное содержание «позитивного» права – в виде юридических институтов, норм, правоотношений или актов применения права – образуется лишь из соотнесенности фактических условий социального общения (реальных правовых отношений) с императивными требованиями «естественного» права. Эта соотнесенность, рационально постигаемая в философии как метафизическая предпосылка способности к правовому суждению, в области практической юриспруденции принимает конкретные исторические формы, именуемые источниками права. Источник права – это форма, посредством которой становится возможным легитимное суждение о факте. Предмет юриспруденции образуют формы легитимных суждений.

Юридический позитивизм констатирует положительное право как очевидный факт, однако в основании этой парадоксальной способности – признавать норму (должное) фактом (сущим) – лежит наше ценностное отношение к бытию: право становится фактом, когда получает возможность произвести идеальное событие: неправосудный приговор не оставляет шансов для бытия справедливости.

Факт есть прерывание длительности, нарушение постоянства, изменение равновесия. Факт всегда событиен, его описание обязывает нас отграничить посредством понятий некую сферу деятельности: исторические факты определяются историческим субъектом (народом), правовые факты признаются таковыми лишь с позиции субъекта права. Факт всегда существует как точка приложения сил субъекта, иначе говоря, как обозначение способа его бытия, как его телесность. Фактическая реальность таит в себе момент инертности, ее сила возрастает в той мере, в которой угасает деятельная активность субъекта. Господство объективной реальности в то же время есть иным образом обозначенная полная пассивность субъекта: протекающие без его участия химические реакции факта не образуют, как не образуют его математические законы или логические выводы. И лишь там, где субъект заявляет о своем существовании, вторгаясь в область метафизики, нечто случается и осмысливается как факт. Констатация факта возможна как разрушение целостного восприятия объекта, когда возникает потребность в соотнесенности единичного с всеобщим. Эту мыслительную деятельность нельзя представить отдельно от осознания единства.

Посредством формы права государственная власть придает действиям людей качество юридически значимых поступков, доступных официальной оценке. Благодаря формам права не правовые нормы приобретают юридическую силу (без таковой их нельзя было бы предварительно рассматривать в качестве «правовых»), а отношения людей приобретают формализованный критерий, с помощью которого они оказываются предметом правовых оценок227.

В юридической науке источником права обычно именуют внешние формы объективации правовой нормы228. Более того, предлагается более узкий вариант обозначения такой объективации – «источник норм права»229. Как отмечается в современной литературе, такое понимание не может быть универсальным для разных типов правовых культур и традиций230. И даже внутри одной культуры – российской – выделяют множество нетрадиционных источников права231. Не отвлекаясь рассмотрением этой проблемы, отметим лишь, что любая объективация изначально предполагает внутреннее содержание, предшествующее его извлечению вовне.

Специфика юридической нормы как основной формы права, в которую облекаются нравственные и моральные требования, исторически обусловлена тем обстоятельством, что на определенной стадии исторического развития взаимные социальные притязания приобретают письменное выражение в виде первых реформ верховной власти, санкционировавших в какой-то части традиции, действующее обычное право. Из этого факта следует фрагментарность, формальная определенность правовых норм, письменная форма которых (текст) неизбежно придает понятиям, применяемым законодателем при формулировании правовых предписаний и при вынесении судебных решений, абстрактный, категориальный характер. Семантическая автономия официального текста порождает потребность в его интерпретации, особую культуру интерпретаторов и некоторую свободу нормы от ситуации, подлежащей юридической квалификации. Неизбежно ограничивая применение нравственного императива или морального требования рамками правовой процедуры или материально-правовой нормы, законодатель усматривает в правовых понятиях содержание, уже не совпадающее с их повседневным, обыденным значением: норма не связана с эмоциональным переживанием, она не индивидуальна. Как отмечает Н. Рулан, «если в письменности главным является сообщение, для передачи которого оно служит, а также стремление к анонимности общественных отношений, то устное общение, наоборот, ставит на первое место индивидуализацию общественных отношений»232. Правовым категориям вследствие формальной определенности правовых норм изначально свойственна некоторая доля условности, что объясняет игровой характер правоприменения как такового и возможность абстрактно-логической формы правового суждения.

В философском аспекте необходимость формальной определенности правовых норм обусловлена экзистенциальной ситуацией, в которой оказывается человеческая личность по мере осознания своей причастности к бытию: она нуждается в удостоверении своего бытия, а это всегда предполагает уяснение границ своей ответственности и потребность в авторитетном подтверждении собственного бытия, не растворенного ни в коллективной жизни социума, ни в космическом универсуме. Наличие правовых притязаний и неопределенность социальной ситуации, в которой они могут быть реализованы конфликтным образом, порождают потребность в их легитимном признании, что осознается законодателем как необходимость правового регулирования. На личностном уровне возникают притязания особого рода, теперь уже не участники социального взаимодействия, а законодательная власть выступает их объектом: ей предстоит оправдать социальные ожидания и придать юридическую форму человеческим отношениям. Таким образом, не официальные законоположения предполагают меру свободы, – к такому выводу о соотношении права и закона пришел В.С. Нерсесянц233, а свобода и «естественное право» как онтологически предшествующие законодательной власти сущности предполагают свою меру и формализацию в нормах и институтах позитивного права.

Сущностная природа легитимной оценки обусловлена ее истинностью. Справедливо то, что истинно. Формальная природа легитимной оценки обусловлена авторитетом ее субъекта (инстанции). Получая реальное бытие в пространстве государственной власти, право претендует на воплощение истины посредством формы, т.е. как институт, в котором идеал, нравственная цель им же и ограничены. С утверждением права справедливость теряет свое моральное содержание и понимается уже как то, что гарантировано властью и законом. Вне правосудия она квалифицируется как самосуд, уголовно наказуемый произвол.

Публичный интерес чувствителен лишь к тому, что опосредовано правом, что способно выступить в форме правовых ценностей, поскольку лишь перед лицом институциально оформленных ценностей воля другого может быть понята и обозначена. Право оказывается посредником в социальном общении, но не только лишь в виде особого звена или передаточного механизма, т.е. в качестве коммуникативной ценности, а прежде всего как состояние личности, ее статус, в котором другой может быть услышан и понят как правоспособный деятель, субъект полномочия либо обязанное лицо. Наше предположение состоит в том, что лишь внутри правовой процедуры, определяемой нормой, распоряжением или договором, правовые притязания приобретают легитимное подтверждение и значение субъективного права.

Борьба за право никогда не опиралась на объективные закономерности социальной системы как свой собственный тыл, но всегда была вызовом реалиям, в которых не находилось места человеку, уязвленному в своем достоинстве и не принявшему свое положение за достойный и равный себе статус. И потому историческое развитие форм права нельзя рассматривать в отрыве от содержания и эффективности легитимных суждений о должном. Постулат, разделяемый многими правоведами о том, что «норма права – это логическая модель социального отношения»234, что «логическое есть понятое (в понятиях выраженное) историческое»235, устраняет вопрос об исторической состоятельности нормы, которая может стать историческим фактом лишь благодаря практике основанных на ней формально-правовых суждений.

Философии небезразличен вопрос о форме права, это свидетельствует о ее принципиальной позиции, состоящей в том, что вне свойственной праву формы оно утрачивает свои свойства и сущность, становится неузнаваемым и потому несуществующим, устраненным из практики социальных отношений. Вопрос о форме права исходит от противополагающего себя реальности субъекта, в чьем опыте содержится страх его утраты или подмены. Право, как гарантированная властью справедливость, составляет важнейшую ценность, и чувствительное отношение к теме собственной свободы и справедливости заставляет людей быть неравнодушными к форме, посредством которой право не только существует, но и изменяется, развивается или же погибает236.

Интерес юридической науки к форме права, таким образом, – это интерес к тому, чтобы его узнанная и признаваемая нами сущность являла себя там, где мы вправе на это рассчитывать. Решения юрисдикционного органа наряду с другими легитимными суждениями (законодателя, суда) образуют предмет юридической науки237. Любое решение суда нам становится понятным, когда мы приходим к тому же выводу, либо осознанию того, как нужно рассуждать, чтобы состоялось такое, а не иное юридическое решение. Понятое как правовое суждение, решение выступает не своей материальной стороной, т.е. как текст, историческое действие, акт государственной власти, а логикой юридического действия. Там, где этой логики, т.е. формально заданной парадигмы, нет, официальное суждение не воспринимается в качестве предмета юридической науки – ей нечего сказать о том, что она не способна увидеть. В этом следует признать преимущество аналитического правоведения. В отличие от натуралистической традиции истолкования объекта юридической теории, согласно которой наука непосредственно воспринимает свой объект – правовую реальность, – аналитическое правоведение не способно признать достойным объектом что бы то ни было. Оно не может полагаться на одну лишь уверенность ученого в том, что воспринимаемое им явление действительно относится к сфере правовой реальности. До тех пор, пока то или иное событие в правовой жизни не получит интерпретацию в терминах правового суждения, оно может интересовать правоведов либо феноменологически (не без удивления относительно того, что в настоящей культуре считается правовым), либо как объект философского анализа становления права (того, что пытается приобрести юридическую форму и стать правом).

Поскольку аналитическому правоведению предстоит открывать законы правовых суждений, его предмет не столь подвержен историческим переменам, как сама правовая реальность, постоянно меняющаяся вследствие законотворческой и правоприменительной практики. Этот раздел юриспруденции должен быть консервативным, подобно тому, как консервативны и устойчиво традиционны основополагающие правовые понятия и логико-юридические конструкции. Возможно, именно этот консерватизм правовой культуры и служит причиной отсутствия должного внимания науки к проблематике правовых суждений – то, что невозможно потерять, не нуждается в особой охране.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница