Философские основания юриспруденции



страница7/26
Дата30.12.2017
Размер1.27 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26
§ 4. Метафизические основания юридической науки
Для российского правоведения, долгое время находившегося под идеологическим надзором теории научного коммунизма и пережившего в ХХ веке период увлечения идеей отмирания государства, вновь, как когда-то перед представителями старой, дореволюционной школы юриспруденции, стоит задача осмысления собственных теоретических основ – уже с учетом исторического опыта демократических преобразований России, первых результатов конституционной реформы 1993 г. и новых аргументов в арсенале радикально мыслящих аутсайдеров и сторонников авторитарной, не связанной какими-либо правовыми обязательствами власти. «Сложный процесс правоосмысления и правопонимания, – замечает Н.И. Матузов, – который происходит сегодня в отечественной юридической науке (применительно к новым российским реалиям), предполагает выяснение и обоснование (курсив мой – Ю.П.) понятий права как в объективном, так и в субъективном смысле»160.

Обоснование понятий права составляет задачу отечественной философии права, которая пока еще не обрела своих ясных очертаний, ее предмет размыт и подчас неотличим от предмета теории права. В этой связи некоторыми авторами высказывается сомнение относительно возможности философии права сказать что-либо существенно иное, нежели то, что уже давно практикует диалектический материализм и общая теория права. «Гносеология, как и остальные разделы диалектического материализма, составляет фундамент методологических и теоретических исследований юристов и никак не втискивается в тематику философии права», – утверждает В.М. Сырых161. Эта позиция ошибочна, потому что методология философского познания имеет существенные отличия от научного. Вместе с тем, следует согласиться с В.М. Сырых в том, что философская проблематика права не совпадает с разделами диалектического материализма, что и побуждает современных российских ученых расширять привычные рамки научной методологии и обращаться к постановке метафизических вопросов о бытии права. В конечном счете, назначение философии права состоит в том, чтобы посредством исследования его оснований объяснить авторитет права и выявить источник юридической силы его норм162. В решении этой теоретической задачи важно не смешивать задачи и возможности, которыми человеческая рациональность располагает на своих разных уровнях – в богословии, философии и науке163. Иначе научной спор и философский диалог будут воспроизводить модель общения, практикуемую сегодня при обсуждении проблемы смертной казни, где каждый высказывает свои убеждения, полагая, что оперирует некими аргументами.

Если не забывать о существенных отличиях в методах теоретического освоения правовой реальности, практикуемых общей теорией права, социологией и философией, постановка вопроса о поиске специфических особенностей познавательных средств не совсем корректна: философия права не столько познает его в качестве внешнего предмета (онтически), сколько определяет его границы посредством деонтических представлений. Иначе говоря, предмет философских исследований задается не объективно, как это имеет место в науке, изучающей право как внешнюю реальность, а субъективно – исходя из того, какое представление о должном («идея права») лежит в основе сфокусированного внимания исследователя на предмете, подлежащем научному познанию. По этой причине следует различать философские рассуждения о праве и государстве, не образующие единой и внутренне связанной совокупности высказываний и оценок, от философии права как «единого высказывания» (И.П. Малинова), способной послужить спекулятивно-метафизическим основанием объяснения и конструирования нормативно регулируемой социальной реальности.

Полагая, что право производно от определенной системы ценностей, ряд ученых сегодня по сути дела отказывают праву в свойстве всеобщего, связывая его возникновение с теми или иными особенностями исторической эпохи или национальной культуры. По замечанию Н.Н. Тарасова, «для большинства исследователей вопрос о собственных основаниях и закономерностях права продолжает оставаться не слишком популярным. Одна из причин этого состоит, видимо, в неясности его перспектив и значения для решения стоящих перед юриспруденцией конкретных прикладных задач. Однако не связан ли обсуждаемый кризис, например, западной правовой традиции, не говоря уже о России, с господствующим отношением к праву как способу оформления ценностей современной цивилизации?»164 Современные трактовки сущности права порой очень трудно применить к правовым системам средневековья или древних цивилизаций. Не следует также забывать, что констатация отсутствия права возможна лишь из предположения об универсальности некоторых его форм.

Наряду с нравственностью и моралью право являет собою способ, посредством которого человек обретает бытие и оформляет предметность своего индивидуального и коллективного существования. Недосказанность многих теорий происхождения права обусловлена тем неверным мнением, пусть прямо и не высказываемым, будто право возникает объективно как один из многих социальных институтов. Отождествляя право либо с нормами, содержащимися в традициях, законах или решениях органов власти, либо с такими институтами власти как суд или законодательный орган, правоведы обычно приступают к изучению права на основе исторических фактов, когда прошлое содержит в себе объект исследовательского интереса, оставляя в стороне то обстоятельство, что сами эти факты свидетельствуют не только о правовой культуре и правовых явлениях, но и о субъективных устремлениях личности, без которых они не состоялись бы в качестве исторических событий, столь важных для объективного научного исследования. Оставляя без внимания правовые притязания личности, мы не способны определить круг фактов, именуемых «правовыми»165. Однако, сконцентрировав свое внимание лишь на них, мы не способны понять происхождение юридической силы, которая образуется как реальность, подчиняющаяся собственной логике, т.е. при наличии согласованных оснований права, среди которых притязания личности, безусловно, являются онтологически определяющими, хотя и не единственными.

Коль скоро нас интересует право, мы не можем отрицать, что уже до всякого познания обладаем некоторым представлением об интересующем нас предмете. И даже в том случае, когда философские исследования начинаются с выяснения онтологических предпосылок существования социальной жизни, исследовательский интерес, коль скоро он присутствует и в постановке метафизических вопросов, все же располагает парадигмой, допускающей конечный вывод. Утверждение «права нет и быть не может» даже в случае своей абсолютной достоверности лишь оттеняет уверенное предположение о его наличии в качестве мыслительной фигуры, идеальной сущности, «как такового». И потому в самом начале должен быть поставлен вопрос не о происхождении и существовании права, а о том, как нечто преобразуется в юридическую форму, как безмерные притязания личности приобретают значение субъективного права, как мысль о должном преобразуется в действие самого права – правовое суждение, правовой поступок и правовое решение. Право, если попытаться обойти капканы тавтологичных определений, лишь тогда образуется как предмет познания, когда исследование овладевает его языком и логикой. И лишь тогда наука о праве имеет веские основания именовать себя юридической, когда ее безусловные суждения (аксиоматика) совпадают с суждениями самого закона и высших судебных инстанций, т.е. когда среди источников позитивного права доктрина занимает первенствующее положение, знаменуя случившееся совпадение науки и практики синхронным звучанием текста.

Там, где официальные суждения подчинены сюжету повседневных событий и лишь озвучивают ожидаемые оценки известных мыслительных фигур (вроде пресловутого «врага народа» или «пережитков прошлого в сознании отдельных лиц») мы встречаемся с логикой обыденного, наивно приписывающей по примеру героев Салтыкова-Щедрина генералу генеральское вещество. Обыденное сознание, строго говоря, не воспринимает факт вне его соответствия шаблону, типовой ситуации, сюжету, запечатленных в бытовой культуре. Императивы и фантазмы обыденного сознания проникают в науку и философию, что мы можем наблюдать каждый раз, когда отрицают возможность сомнения в очевидном, апеллируют к здравому смыслу или в качестве научных категорий употребляют понятия, не обусловленные методологией исследования, т.е. лишенные какого-либо концептуального значения. Они играют свою роль в научном тексте, особенно в феноменологической методологии, и, вероятно, находятся в логическом отношении к теоретическому знанию, в котором всегда чувствуется потребность в самодостоверных понятиях и утверждениях. Таковы, в частности, ссылки на «историческую необходимость» или «экономические отношения» при анализе правообразования: коль скоро виновники события (причины явлений) названы, устраняется напряжение от неопределенности, неизбежно сопровождающее исследователя в познавательной ситуации. Вопрос о методологической достоверности выводов здесь не важен.

Наивное сознание склонно персонифицировать не только объективные проявления права, но и научную концепцию, и потому вносит в научный спор элементы интриги. Однако это сознание повседневности и простых решений крепко держится на своей основе и не изменяет себе: оно не подчиняется логике правовых оценок, поскольку не способно мыслить мир посредством понятий. Повседневный опыт, нагруженный узнаваемыми персонажами и эмоциональными впечатлениями, не умещается в форму логического суждения. Обыденное сознание видит мир единичных сущностей. Оно не способно, например, к обобщающему суждению типа «Украина, как всякая страна, располагающая своим государственным суверенитетом…». Раз нечто названо Украиной, отношение к объекту мысли эмоционально и содержательно определено, и потому превращение предмета эмоционального восприятия в объект мысли и логического суждения затруднен или же и вовсе невозможен. Что бы о каком-либо предмете ни подсказывали обыденному сознанию философия и наука, для самого обыденного сознания превращение объекта в нечто иное, отличающееся от первоначального представления, было бы сопряжено с появлением новой сущности, но не развитием и становлением прежнего понятия. Логические выводы не способны опровергнуть обыденные оценки.

Область человеческого познания, где право выступает как осознаваемый внешний, объективный и верифицируемый факт, т.е. некий понятийно очерченный фрагмент объективной реальности, доступный для формального суждения о нем, представлена наукой. Теоретическое познание начинается с определения (и, соответственно, ограничения) своих задач, выявления собственного предмета и методологии, что объясняет наличие в каждой науке исходных предположений и аксиом166. Основания права аксиоматически заданы в правоведении и потому никогда не могли быть непосредственным объектом исследований по теории и истории права.

Научное допущение того, что какие-то объективные исторические факты неминуемо порождают право и определяют его формы, может иметь место только в детерминистической картине мира. Именно этим, по всей видимости, объясняется несогласие отдельных российских авторов с постановкой вопроса об основаниях права, поскольку объективных фактов, состоящих в причинно-следственных отношениях с правом и его конкретными проявлениями, очень много, и ни один из них не может наделяться преимущественными способностями к детерминации.

Научный факт доступен познанию и существует лишь внутри научной парадигмы. По этой причине наука, сколько бы ни совершенствовали ее методологию, никогда не сможет задаваться метафизическими вопросами, опровергать выводы философских рассуждений или, более того, свидетельствовать о кризисе метафизики и опровергать ее основания. Там, где юридическая наука пользуется метафизическими категориями, всегда происходит подмена понятий167. Неудивительно, что философская теория договорного происхождения и сущности государства встретилась с такими критическими доводами, как отсутствие свидетельств этого исторического события, а нынешние сторонники теории «естественного права» до сих пор отвечают на упреки в дуализме.

Право изучается наукой в той мере, в которой оно способно высвечиваться посредством рациональных понятий, обозначающих собою какой-либо фрагмент объективной реальности. Какую бы сторону жизни наука ни изучала, она ее изучает как вычлененную посредством понятия область объективной, вне человеческого сознания существующей реальности (природы), верифицируемые факты социальной деятельности, в то время как философия располагает возможностями рассуждать о должном168.

Давняя традиция, которой следуют многие ученые и философы, заключается в том, чтобы отождествлять право с противостоящей человеку действительностью – прежде всего с системой норм, исходящих от государственной власти либо санкционированных ею. В этом случае право изучается как форма – официально выраженное императивное суждение о должном. Сегодня в исследовании права подчеркивается роль нормативного сознания. Цель философских исследований права усматривается в философском анализе юридической нормы169. Интерпретация в XIX в. Джоном Остином права как команды, сопровождаемой санкцией, по мнению С.В. Моисеева, приводит к абсурдным сентенциям и отвергается как ошибочная170. Между тем, «приказное» право приходит на смену юридической норме для восполнения каких-либо свойств, которыми норма не располагает. Однако, нормативизм, сконцетрировав свое внимание на изучении нормы, упускает из внимания то, ради чего нормы создаются – правовое суждение.

Достоинство аналитического правоведения (догматики права) следует признать в обнаружении аксиоматических и парадигмальных оснований, внутренней логики права, без которой законодательство и правоприменительная практика, не имея опоры внутри себя, часто оказываются подчиненными внешнему диктату: идеологии, политическим интересам, «исторической необходимости» и другим формам нейтрализации принципов верховенства права и законности. Вместе с тем, очевидна ограниченность такого взгляда на право: правило, установленное правовой нормой, всего лишь продукт правотворчества, претендующее на то, чтобы стать социальным действием. Отождествляя право с совокупностью санкционированных государством норм, сторонники нормативизма мистифицируют правовую реальность, поскольку приписывают правовым институтам цели и способности, свойственные правоприменителям. Такое положение дел, например, сложилось в теории уголовного права, в которой постановка вопроса о целях уголовного наказания не вызывает возражения у специалистов, знакомых с содержанием статьи 43 «Понятие и цели наказания» Уголовного Кодекса Российской Федерации (далее – УК РФ). Правовая норма хоть и содержит в себе модель правовых отношений, но сама по себе не обладает регулятивными способностями.

Формализация должного в тексте нормативно-правового акта способна послужить моделью правового суждения лишь для такого субъекта, который располагает объективными возможностями и внутренними ресурсами следовать правовым предписаниям.

Формализм «нормативной» теории права преодолевается посредством другой научной концепции, именуемой политикой (или социологией) права, рассматривающей право как поведение, реальное взаимодействие людей, в котором воплощаются общеобязательные нормы. Усматривая преимущества социологии права в том, что она не порождает необоснованные умозрительные представления, польский правовед А. Подгурецкий пришел к выводу, что «основной проблемой юриспруденции являются исследования социально-правовой действительности, а аналитико-языковые исследования, которыми занимается главным образом теория государства и права, имеют лишь инструментальную, вторичную, вспомогательную ценность по отношению к основным исследованиям»171.

Спор о приоритете методов изучения права породил в научной среде оппозицию формально-догматического и эмпирического (социологического) направления в исследовании права лишь среди тех, кто мыслит единую науку о праве. Между тем, различие методов в исследовании всегда ведет и к различиям в самом предмете: когда мыслят по-разному, право по-разному мыслится. Оно представимо так, как это предписано научным методом.

Социология изучает «право в действительности», она противится сакрализации законодательной власти, когда ключ к решению социальных проблем усматривают лишь в артикуляции народной воли. Эта наука вбирает в свой предмет как процесс формирования правовых норм, так и процесс их реализации172. Причем, не будучи связанной собственно юридическими определениями и оценками действующего законодательства, социология исследует обусловленность правовых норм в широком диапазоне, по причине чего в сфере ее интересов оказываются самые разнообразные факторы, определяющие правовое поведение индивидов и эффективность правовых норм. Поскольку же социальный механизм реализации права включает в себя свойства самого правоприменителя – его ценностные ориентации, правовые знания, представления о справедливости, притязания и т.д. – современное правоведение, констатируя наличие правовых субкультур (национальных, религиозных, профессиональных, возрастных, региональных, криминальных и т.д.), по сути дела отказывается от оценки санкционированных государством норм в качестве единственного и определяющего фактора правового поведения. «Реальность права полагается здесь миром социальных деятелей, миром совместно конструируемых и воспроизводимых ими смыслов, миром социокультурных текстов (знаковых систем)»173. Официальные нормы права конкурируют с социальными нормами иного, самого разнообразного происхождения. И выбор норм, установленных законодательством, в качестве предметности действующего права, осуществлен социологией по формальному основанию. В таком случае основания права мыслятся лишь феноменологически, исходя из того, какая система правовых норм является таковой по определению самих реципиентов.

Все, что представимо в нашей голове, обладает свойством определенности и может мыслиться нами из некоторых различий. Человеческая мысль способна вычленять факты из окружающего мира и рассматривать их раздельно, аналитически, посредством выявления и обобщения их существенных признаков. Без этой способности человек не обладал бы способностью к суждению о праве. Коль скоро предмет науки очерчивается посредством понятий, т.е. формально, неизбежно возникает ситуация, когда на роль права претендует любая система санкционированных государственной властью норм, а на роль государства – любое организованное сообщество, нуждающееся в легитимации и практикующее организованное насилие. И тогда возникает потребность в философско-онтологических исследованиях права, где формально определенная предметность, предрешающая вопросы о том, что есть право, не может быть взята за отправную точку познания.

Правоведение пытается избавиться в своих выводах и методологии от влияния метафизических предположений, предпочитая иметь дело лишь с причинно обусловленными фактами и их доказательствами. Производная от лежащей в ее основе аксиоматических оснований, наука полностью подчинена мировоззрению исследователя и его философской концепции, в которой постулированы те или иные ценности. Однако в научном суждении не так-то просто найти место, уготовленное для метафизики.

Юридическая наука, посвятившая себя исследованию правовых норм, рискует оказаться одним из разделов культурологии, если не обоснует специфику правовых норм. Их историческое содержание и социальная многозначность нуждаются в осмыслении с помощью теории, которая могла бы найти сущностное сходство и принципиальные отличия между разными регулятивными системами. Но, как заметил в свое время Г. Радбрух, общность понятий, вырабатываемых теорией права, еще не служит гарантией их ценности174. Для юридической науки, заинтересованной в том, чтобы рекомендуемые её специалистами решения могли бы иметь значение в законодательной деятельности и правоприменительной практике, учение о происхождении юридической силы правовых норм и суждений объективно претендует на роль ее фундаментального основания.

Юридическая сила составляет специфическую особенность правовых норм и должна бы занимать центральное место среди вопросов, образующих предмет теории права. Однако она не может стать непосредственным объектом научного интереса правоведов, поскольку лишена свойств объективной реальности: спор о юридической силе тех или иных правовых норм всегда обращен к методам их интерпретации. Чтобы ввести вопрос о сущности юридической силы в круг обсуждаемых наукой проблем, необходимо онтологически обосновать юридическую силу как человеческую способность к правовому суждению, но онтологическая проблематика права сегодня вытеснена из многих разделов социальной философии. Об обществе и праве рассуждают феноменологически, признавая за должное те формы и принципы, которые самопроизвольно образуются в той или иной культуре.

Человеческую мысль о мире и сущем всегда завершает вывод о надлежащем, т.е. признание некоего долженствования. Сформулировать основания какого-либо социального явления и признать его существование как должное демонстрируют нам по сути дела взгляд с двух сторон на один предмет. Поэтому представляется правильным выбор современных исследователей, которые дали опубликованной недавно рукописи М.М. Сперанского, написанной им в 1828 г. для правового просвещения государственных чиновников, название «Основания российского права»175. В отличие от повсеместно практикующегося ныне понятия «основы права», обозначающего свод основных принципов той или иной правовой системы, категория «основания» несёт в себе более ёмкую смысловую нагрузку: постановка вопроса об основаниях права обращает нас к метафизике, проблеме онтологии права. О праве невозможно было бы рассуждать, если оставить в стороне вопросы о его соотношении с человеческим бытием, благом и справедливостью. Детерминистический взгляд на основания права усматривает проблему в том, чтобы найти у права такие причины, которые бы с необходимостью обусловливали его появление и воспроизведение. Не находя таких причин, сторонники каузального объяснения объявляют об отсутствии у права оснований и закрывают тему.

О проблеме оснований неуместно спрашивать в отсутствие субъекта, поскольку это вопрос о том, как ему удается существовать, следуя правилу и не находя причин для вывода о собственном безрассудстве. Выживший в четырех концетрационных лагерях Виктор Франкл утверждал: «человек не свободен от условий. Но он свободен занять позицию по отношению к ним»176. Если каждый человеческий выбор имеет причину в выбирающем, описание выбора расположено в области метафизики, – в той картине бытия, где существование невозможно за пределами смысла.

Логика права, развитию которой препятствует традиционный взгляд на нее как область применения аристотелевской логики и понятийно выраженную динамику исторического, сегодня также нуждается в глубокой метафизике, она не может быть основана на случайных для нее понятиях. Однако отношение современных исследователей к метафизике преимущественно настороженное и недоверчивое. Между тем, в основе той или иной логической модели правового суждения всегда расположена аксиоматически заданная система координат, в широком смысле слова – правовая ментальность, дискурс. Правовые суждения, на которые рассчитывает законодатель, когда издает нормативные акты, могут послужить реализации права лишь в том случае, когда в правовой культуре практикуются логические понятия и приемы. Несоответствие языка права практикуемым в обществе механизмам согласования смыслов порождает ситуацию отрыва законодателя от действительности или, что еще хуже, наделению правовых новелл в процессе их толкования тем смыслом, которым они ни при каких обстоятельствах наделены быть не могут.

В отличие от науки, философия не начинается с утверждения каких-либо аксиом, потому что сама задает себе и науке эти аксиомы, ее знание безпредпосылочно и непрагматично177. У философии есть возможность оспаривать метафизическую картину мира, производные от нее аксиомы и мыслить предельными категориями человеческого бытия. Возможности философского познания ограничены лишь собственной личностью философа и производной от личности исследователя совокупностью практикуемых им познавательных приемов и средств. В конечном счете философия права, как справедливо замечает И.П. Малинова, нацелена на выявление человеческого содержания в предметных формах права178.

Философия осмысливает оформление посредством права действительности человека, и в этом аспекте ее ценность определяется тем, насколько применимы ее критерии в оценке истинности самой действительности. В такой интерпретации право вызывает к себе интерес как осуществление постигнутой человеком идеи, как метод императивно-рационального обережения открывшейся ему истины. Философская мысль движется к выражению смысла, и было бы ошибкой помещать ее в рамки гносеологического отношения к познаваемому объекту. Осмысление этой особенности философского знания приводит к предположению о субъекте философствования: им может быть лишь человеческая личность, а не «чистое» сознание, не имеющее ни своих духовных источников, ни, строго говоря, места в мире. Любая констатация «смерти субъекта» или конца философии предполагает их пространственное несовпадение: личность не удовлетворена тем, каким философом она себя находит. Поэтому смерть субъекта не страшна, если этому тезису постмодернистской философии не придавать тотальное значение – невозможность мыслить.

После Аристотеля, создавшего учение об идеях как формах вещественного мира, соответствие права собственной идее (сущности) понималось в античном мире непременным условием причастности права самому бытию. Онтологическими основаниями располагают лишь совершенные вещи, эту мысль в Новое время Лейбниц доказывал тем, что Бог избирает наисовершеннейшее179. По этой причине философия нашла возможным игнорировать сведения о фактах – не потому что мало интересуется частными вопросами, а потому что факты не исчерпывают всей действительности, хотя и образуют ее содержание. Если свершившееся не тождественно сущему, факт как доказательство в философии ничтожен. Он сопутствует недосказанности, без которой наука не имела бы своего предмета.

Философия находит свой предмет там, где его потеряла наука: она задается вопросом о том, что предназначено к свершению, что должно быть. «Философия, пребывающая в полной силе, – писал Сартр, – никогда не выступает как нечто инертное, как пассивное и завершенное единство знания; порождаемая общественным движением, она сама представляет собой движение и простирает свое влияние на будущее…»180. В этом смысле можно согласиться с И.П. Малиновой в том, что предметом философии права выступает логика развития права181. В таком обозначении интереса философии нет принуждающей к простой рефлексии исторической предметности. Философия задается вопросом о целом, «но целое не наблюдаемо, оно не может быть схвачено в предметном знании»182.

Как философов, нас прежде всего интересует механизм согласования смыслов, и здесь мы вступаем в диалог как с классической философией, предпринявшей попытку обоснования доверия к собственной рациональности и чувственности, так и с экзистенциальной философией, для которой более важно понять способность человека к усвоению опыта как внутреннего пространства собственной субъективности и субъективности другого, без чего невозможно соизмерение себя с другими, признание ценности права, всеобщей свободы и справедливости. Круг этих проблем образует метафизику права как такой предмет человеческой мысли, который в качестве основания научного знания расположен за пределами самой науки. Позитивная наука о праве не обращена к метафизике непосредственно, однако она нацелена на решение метафизических проблем, по причине чего даже юридическая антропология предназначена для того, чтобы свидетельствовать, по мнению Н. Рулана, «о продолжающихся поисках смысла, о протесте людей, древних и нынешних, против хаоса, в котором они пытаются распознать связь и, возможно, преемственность»183.

Настоящее исследование опирается на традицию философствования В.С. Соловьева, М. Хайдеггера и Н. А. Бердяева, для которых понятие «основание» означало не внешний фактор, детерминирующий позицию человека и его моральный выбор, а некую внутреннюю интенцию, мотив к бытию, иллокутивное (предназначенное к свершению) полагание сущего. В своей работе «О существе основания» М. Хайдеггер пояснил, что «учреждение, почвенное укоренение и правовое обеспечение всякий раз по-своему возникают из заботы о постоянстве и состоянии, которые сами возможны лишь как временность»184.

Если понятие «метафизика» означает общую теорию действительности, т.е. такую обширную область познания, где применение научной методологии и аксиоматических оценок оправданно для упрощения и схематизации объекта, т.е. области ограниченного смысла, следует признать, что в процессе толкования права мы довольно часто вступаем в сферу поиска возобновляемых оснований нормативных определений. Если бы интерпретация правового текста всегда являла собой применение нормы, оно было бы неотличимо от установления тождества, квалификации. И тогда судебные инстанции, на которые возложена обязанность официального толкования права, формулировали бы нормативные суждения, всегда оставаясь в ситуации действия той или иной нормы права. Однако в действительности посредством толкования права суд или иной уполномоченный на эту деятельность орган государственной власти вынужден не искать подлежащую применению норму, а создавать ее, предвосхищая будущее императивным суждением о настоящем. Воспроизведение нормы порождает смысл. Наиболее наглядно это проявляется в том случае, когда интерпретация правила, регулирующего поведение, определяется тем, какое правило интерпретации следует применять. Законодательная власть не наделена способностью предвосхитить методологию толкования, поскольку эту работу выполняет каждый правоприменитель самостоятельно. Норма должна быть узнана, правовая ситуация – квалифицирована. Так, при определении объема толкования юридического термина «право на референдум» Конституционному Суду Российской Федерации в 2003 г. при рассмотрении жалобы на несоответствие Конституции некоторых поправок, внесенных в Федеральный Закон «О референдуме», пришлось выяснять вопрос о том, находятся ли в зависимости друг от друга содержание конституционного права на референдум и сроки его реализации, ограниченные двумя годами, следующими после проведения выборов президента и депутатов Федерального Собрания. Если бы эта зависимость поддавалась фиксации с помощью научных методов как объективная связь, т.е. некий процесс социального действия, Конституционный Суд не мог бы вынести решения, поскольку такой процесс исторически пока не состоялся. В момент рассмотрения данного дела он был возможен лишь теоретически, следовательно, предметом настоящего дела была теоретическая конструкция, некое логическое допущение. Можно сделать вывод, что на самом деле Конституционный Суд устанавливал логическую связь понятий и, соответственно, объем высказывания, что, собственно говоря, и являет собою вопрос, относящийся к логике права. В таком случае право, о котором рассуждали стороны судебного процесса, можно мыслить лишь как идеальную сущность, но не как реально существующую вещь или «фактическое» правовое отношение.

Тогда сделаем выводы и будем последовательны: деятельность Конституционного Суда не имеет никакого непосредственного отношения к судьбе участников данного процесса. Но в той мере, в которой решение затрагивает метод толкования нормы Конституции, имеющей прямое действие, вывод судей задает параметры законодательной и правоприменительной практики. Толкование Конституции не создает новой нормы, но обрисовывает смысловое пространство, в котором норма приобретает черты элемента правового суждения. И поскольку любая онтологическая пред-заданность языка или презюмированность наличия факта понимается в истории философии как метафизика, у нас есть повод вернуть этому забытому в отечественной юриспруденции понятию его высокое значение.

Необходимость онтологических исследований права не исключается ни феноменологическим, ни герменевтическим подходом к исследованию правовых явлений. В.А. Суслов, один из современных отечественных авторов, для которого герменевтические установки в исследовании права имеют безусловную эвристическую ценность, вместе с тем признает приоритет онтологии права. Он, в частности, об этом пишет так: «Вопрос, при каком условии субъект совершает то или иное действие, заменяется вопросом, кто этот субъект и что это за существо, бытие которого заключается в процессуальной или другой юридически значимой деятельности (например, гражданско-правовой). Проблематика становится областью аналитики бытия, которое существует познавая, осознавая, принимая и доказывая»185. Можно сослаться также и на то обстоятельство, что к исследованию языка Эрнст Кассирер приступил со следующим признанием: «философское умозрение начинается с понятия бытия»186.

С учетом вышесказанного нельзя согласиться с мнением о метафизике как недостойном предмете современного исследования. Так, И.Л. Честнов, в частности, считает, что «о метафизической природе индивида – источнике естественного права – говорить в конце ХХ в. просто неудобно, поэтому оставим теории юснатурализма ХVIII в. историкам»187. Этот вывод тем более представляется странным, поскольку в другой работе этот же автор справедливо указывал на опасность крушения глубинных оснований юридической науки оставляемыми без должной критики тезисами современного постмодернизма188. Следует согласиться с И.Л. Честновым в том, что невнимание к онтологической проблематике права лишает нас возможности оперировать надежными критериями в адекватном описании бытия права. Но бытием помимо метафизики некому более заниматься.

Отказ от метафизики в познании сущности права невозможен, поскольку всякое обоснование права непременно будет опираться на понятия порядка, блага (ценности) и справедливости, т.е. те категории, выяснением содержания которых и занимается во все времена философская метафизика. Без обозрения ценностных оснований права правоведам было бы затруднительно разработать учение о субъекте правового общения, поскольку признание ценностей ввергает нас в пространство деятельного, обустраивающего свой социальный мир человека. Минувший век обострил социальные и теоретические противоречия. Неприемлемость тотальной борьбы за фундаментальные ценности, которая завершается войной всех против всех, пододвигает отдельных мыслителей к отказу от назидательности и принудительного подтекста ценностного утверждения. Постмодернизм, продолжая начатую неклассической философией критику «божественного бытия старой метафизики» (Ж. Делёз), дистанцируется от какой бы то ни было веры в единство означивающего и означаемого. Отдавая приоритет жизни знака, он озадачен связью знака и означаемого в ущерб означивающему, в фигуре которого еле узнается прежний нравственный субъект Канта.

Деконструкция речи не могла не затронуть философский статус идеи права и справедливости, поскольку любая обобщающая концепция, претендующая на логическое обоснование закономерностей, грозит оказаться всего лишь «маской догматизма», проявлением «метафизики» со свойственным ей стремлением к универсализации189. Выявляя структуры мышления, посредством которых безмерные притязания человека оформляют себя в согласованные и санкционированные властью суждения о праве, постмодернизм способен оказать большую помощь в разоблачении некоторых схем манипулирования общественным сознанием. Однако, тезис о том, что за множеством дискурсивных практик не стоит ничего, что являло бы основательный повод для философской речи, юристами не принимается. «Нужно идти не назад к пройденному, просто повторяя прекрасные аксиомы, а вперед, в ХХI век, истолковывая прежние идеи с позиций не либерально-индивидуалистического, а современного, в известной мере социализированного и коллективизированного общества»190. Мы надеемся, что в нынешнем философском споре правовое мышление приобретет новые аргументы для отстаивания человеческого права на суждение об истине. Но чтобы этот спор состоялся, его участникам необходимо содержательно заявить о занимаемых ими позициях191.

Присутствие метафизики в рассуждениях о праве, как и в самой сердцевине юриспруденции, задано тем обстоятельством, что правовые нормы выражают некое отношение к сущему, подобно тому, как и в рассуждениях о праве мы всегда усматриваем отношение исследователя к той форме, которая оценивается им посредством теоретических рассуждений. Однако, как об этом писал М. Хайдеггер, любое отношении к сущему есть интенциональность, возможная в силу трансценденции, т.е. превосхождения192. Поскольку трансцендирующее мышление составляет область интересов метафизической философии, именно ей и свойственно задаваться вопросом об основаниях сущего. В таком случае философствование, обращенное к метафизике, есть онтологическое обоснование объекта как нормы человеческого существования193. Отрицающий правомерность метафизических рассуждений в современной философии И.Л. Честнов, тем не менее, признает саму постановку об основаниях права и государства: «В связи с тем, что понятие права (тип правопонимания) является априорным (трансцендентным) относительно юридической науки основанием, его обоснование – принципиально метаюридическое. Оно может быть обнаружено только в социальной философии (или теоретической социологии)»194.



Основания права, если подвести черту предшествующим рассуждениям, не составляют предмет научного познания, поскольку его субъект в силу практикуемых наукой методов, безразличен к тем научным результатам, которым не может быть приписано значение объективного знания. Указывая на то обстоятельство, что именно в процессе метафизического философствования право впервые обратилось к своим мыслительным основаниям, И.П. Малинова защищает убеждение в том, что только в рамках метафизической традиции возможно совмещение событийного и идеального планов реальности, рассмотрение логики развития идеи права как области развития человеческого мышления195. Стало быть, метафизика права не должна быть ограничена так называемой «классической» традицией, нашедшей достойное воплощение в работах Канта и Гегеля. Современное представление о реальности не может отказаться от значимости участвующего в ней человека, чей субъективный образ мира сегодня определяет возможность существования человечества. Событием становится едва заметное извне движение души, перемена в настроении, не говоря уже об энергии идей, овладевающих людскими массами. Метафизическая проблематика никогда не будет исчерпана – ни тематически, ни глубиной содержательного анализа правовых явлений196. Предпринимая действия исходя из понятого смысла, человек обречен сталкиваться со множеством других смыслов и интерпретаций его собственного поведения. Он встречает, как писал об этом С.И. Гессен, «множественность ограничивающих друг друга и из недр самого общества возникающих правопорядков»197. Доверившись государственной монополии на признание правопорядка посредством законодательного узаконения одного из них, человек может в традиции патерналистского отношения к власти избежать выяснения собственного отношения к закону, но цена этого выбора достаточно высока: в таком случае власть принимает абсолютистский характер и оказывается не только над правом, но и над его субъектами, не помышляющими об основаниях права и высоко стоящей над ними власти. Но и противоположное решение не облегчает участь членов гражданского общества. Отказавшись от взгляда на общество как монистический мир, в котором правит одна воля, они имеют перед собой дробящуюся социальную реальность, которая требует предпринять усилия по согласованию элементов её структуры и выработки универсальных определений. Конвенциональное решение этой проблемы в условиях конкурирующих ценностных обоснований права, на чем настаивает Ю. Хабермас и которой придерживается либеральная традиция, оставляет в стороне вопрос о достоинствах конвенции и ее ценностном преимуществе198. Согласования, достигаемые в ущерб смыслу, экзистенциально уязвимы и не могут послужить основанием подчинения человека логике правовых суждений. Человеческое общение, основанное на правовых началах, возможно лишь при постоянно воспроизводимой в процессе взаимодействия онтологической уверенности в легитимности, высшей оправданности разнообразных форм социального бытия199. И лишь на этом пути правовая теория, опирающаяся на философское обоснование должного, социологический анализ возможного и нормативно доказуемое правильное (законное) может оказаться востребованной как политической властью, так и гражданским обществом.

Общая теория права, если подвести итог вышесказанному, в строгом смысле слова не является внутренне единой самостоятельной наукой, для которой характерно единство предмета и метода познания. Её задача состоит в согласовании результатов философии права, социологии права и юриспруденции, внутри которой следует различать аналитическое правоведение – теорию правовых суждений и учение о правовой форме. Иначе говоря, идеальная сущность (образ) права, правовая политика и правовая доктрина должны находиться между собой в некотором единстве, результатом которого выступает нормативность социальной жизни, чувствуемая нами как состояние законности, прочность и легитимность государственной власти.

Чтобы правовая норма оказалась в центре исследовательского интереса и вызывала к себе внимание в качестве важнейшей теоретической проблемы, необходимо отказаться от мифологического по своей сути объяснения ее происхождения – либо в виде Богом данного миропорядка, либо в виде отражения законодателем в законе фактических отношений. Деятельному человеку внешний мир дан не как повод для совершенствования его рефлексивных возможностей, а как социальное пространство его деятельной жизни. Поэтому Э. Кассирер так определил назначение познания: «Функции чистого познания, языкового мышления, мифологическо-религиозного мышления, художественного мировоззрения следует понимать так, что во всех них происходит не столько оформление мира (Gestaltung der Welt), сколько формирование мира (Gestaltung zur Welt), образование объективной смысловой взаимосвязи и объективной целостности воззрения»200.

Правовой нигилизм, рискованное увлечение нелегитимными формами правления, собственно не-право как специфическая форма социальных отношений в последнее время стали предметом монографических и диссертационных исследований201. Разделяя интерес авторов к проблеме отрицания права по идеологическим, богословским, рациональным или эмоциональным основаниям, в то же время трудно согласиться с методологией, практикующей отношение к отрицательному понятию как сущему202. Правовой нигилизм не может быть понят как негативное отношение к норме, поскольку отрицательное понятие исключает его содержательный анализ. Между тем, даже само право весьма часто воспринимают именно как отрицательную величину. Чтобы раскрыть положительное содержание права и обосновать его онтологическую состоятельность, надо исходить не из тех теоретических посылок, где его противопоставляют чему-либо, а из того, что бытию права в качестве сущего (объективного, позитивного права, представленного разнообразием юридического инструментария) предшествует право как специфическая форма социального долженствования. Без понимания права как особого типа социального долженствования трудно понять, почему сказанное в правовом суждении не раскрывается более нигде. В случае успешного решения этой теоретической задачи появляется возможность более полно раскрыть содержание того, что не совсем ясно обозначается в социологической литературе термином «неуважение к праву». Мы не можем исключить того, что правовой нигилизм не сводится к ценностному отношению, что в его основе лежат социокультурные по своему содержанию и метафизические по своему происхождению трудности обретения навыка правовых суждений. Вместо того, чтобы иметь в качестве предмета научного исследования порожденный самой наукой тезис о существовании некоего правового нигилизма и традиции отрицания права, следует распознать безразличие к правовой форме как воспроизводимую норму уничтожающего себя бытия. Это безразличие не заявляет о себе, но предпочитает выступать в достойном обличии идеологии, достаточно вспомнить вдохновленное идеей освобождения человека от эксплуатации классовое учение о праве и государстве или современные работы французских постмодернистов, утомленных буржуазной свободой и еще не успевших содрогнуться от Парижа образца поздней осени 2005 г. Пользуясь фразеологией М. Фуко и П. Бурдье, зададимся позитивным вопросом о том, в какие политические стратегии включен правовой нигилизм? Но прежде – вопросом о том, какого рода стратегии социального поведения нуждаются в правовой форме?




Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница