Философские основания юриспруденции


§ 3. Рациональное обоснование права в отечественном правоведении



страница6/26
Дата30.12.2017
Размер1.27 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
§ 3. Рациональное обоснование права в отечественном правоведении
Интерес к методологии правопознания у отечественных правоведов пробуждается во второй половине XIX века. Однако нельзя сказать, что в их кругу в то время осознавалась необходимость философского изучения оснований права77. Позитивизм, заявивший к тому времени о себе в полный голос, уверенно определял ориентиры не только в европейской, но и в российской науке (С.А. Муромцев, Н.М. Коркунов, Н.Д. Сергеевский и др.)78. Поэтому к началу ХХ века российская философия права заявила о себе прежде всего с позиций обоснования права как религиозной и моральной ценности, выступив, таким образом, в защиту идеи «естественного права», утратившей к тому времени в Европе свою былую привлекательность (В.С. Соловьев, Е.Н.Трубецкой, Н.А. Бердяев, Н.Н. Алексеев и др.)79 И даже те философы, которые, казалось бы, не были приверженцами понимания права как требования нравственности (Б.Н. Чичерин, Л.И. Петражицкий), основания права усматривали в человеческой личности, которой, по их убеждению, имманентным образом свойственны свобода и индивидуальные притязания.

Онтологическое обоснование права в отечественной истории впервые было предпринято В.С. Соловьевым, который, не желая быть «пророком катастрофы» (А.В. Гулыга), в традиции академического философствования вступил в спор о нравственных началах существования человека со своими главными оппонентами – Кантом и Гегелем. Единство их позиций В.С. Соловьев усматривал в том, что созданные ими философские системы утверждали абсолютное бытие за познающим субъектом, а потому приобретаемые в ходе познания бытия знания могли оказаться доступными лишь априорному мышлению чистого разума. Поскольку же «чистым мышлением познаются лишь общие понятия, … все существующее есть не что иное как развитие общего понятия»80. В.С. Соловьева не устраивал вывод, что все есть чистая мысль – без мыслящего и без мыслимого, без действующего и без предмета действия. Поставив целью философии соединение человека с абсолютным (истинно-сущим), В.С. Соловьев тем самым поместил человеческое бытие в сферу должного, где необходимость и детерминированность права, как и нравственности, приобретает внутренний для человека характер. В заданной им перспективе действительное могло заявить о себе лишь мерой содержащегося в ней должного.

На сходной позиции В.С. Соловьева, отрицавшего в качестве основания права безусловно действующие причины, стоял и другой русский философ, кому мы обязаны самым точным определением сущности права как меры свободы – Б.Н. Чичерин. «Юридический закон, – писал он, – обращается к человеку как к свободному существу, которое может исполнить закон, но может и нарушить его. На признании свободы основаны понятия вины и ответственности; в силу этого за нарушение закона полагается наказание. Точно также и нравственный закон обращается к человеку в виде требования; а требование может быть предъявлено только свободному существу, которое может уклониться от закона, и в действительности, вследствие человеческого несовершенства, всегда более или менее от него уклоняется. На свободном исполнении закона основано все нравственное достоинство человека»81. Вместе с тем, Б.Н. Чичерин подверг резкой критике нравственную философию В.С. Соловьева за обоснование этики без метафизики, в частности, за отказ от содержательного объяснения свободы. «Право не есть только низшая ступень нравственности, как утверждают морализующие юристы и философы, а самостоятельное начало, имеющее свои собственные корни в духовной природе человека»82.

В начале ХХ века Л.И. Петражицким была предпринята попытка создания такой теории права, в которой право приобретало бы личностные, психологические основания83. Инициированный им интерес к личности побудил правоведов к исследованию субъективных условий восприятия правовой нормы, к проблеме интериоризации внешнего долженствования.

Наука о праве всегда мыслит право как абсолютную ценность, не обсуждая и не подвергая сомнению этот тезис84. Однако, как писал в 1917 г. И.А. Покровский, право «желает не просто подчинять себе человеческое поведение, а подчинять его в интересах какого-то высшего блага. Оно есть не самоцель, а лишь средство для достижения некоторой цели; целесообразность есть существенное свойство права и его животворящее начало. Вследствие этого всякая норма права предстоит нашему сознанию не только с точки зрения ее «данности», но и с точки зрения ее «должности»; мы не только стремимся ее познать как она есть, но в то же время оценить, как она должна быть»85. Этот взгляд на право предполагает мета-правовые критерии его ценности, о которых ни правовая, ни психологическая наука ничего сообщить не может, поскольку вопрос о ценностях составляет содержание философского дискурса.

Проблема метафизических оснований права в отечественной философии дореволюционного периода признавалась актуальной как для теоретического знания, так и для общественной практики. В рецензии на книгу Л.И. Петражицкого уже упоминавшийся ранее Б.Н. Чичерин писал: «Право имеет такое всеобъемлющее влияние на всю общественную жизнь, ложные взгляды на него так болезненно отзываются на самой практике, что выяснение основных его начал составляет, можно сказать, не только первую задачу науки, но и настоятельную общественную потребность»86.

Однако понимание важности исследования онтологических оснований права еще не определяет методологию их познания. В 1910 г. И.А. Ильин публикует объемную статью «Понятия права и силы» со следующим подзаголовком – «Опыт методологического анализа». Свои рассуждения автор начинает с признания того, что «понятие силы всегда имеет онтологическое значение»87. Напротив, понятие права может, по его мнению, и не иметь в числе своих предикатов признака бытия. Понимая силу как способность реального к действованию, И.А. Ильин делает вывод о том, что для сближения понятия права и понятия силы необходимо перенесение права в онтологический ряд, приобретение правом значение чего-то реального88. В итоге получается, что право выступает видовым понятием, а сила – родовым. Завершая свое исследование выводом о том, что власть – это сила, санкционированная правом, И.А. Ильин подчеркнул правовой характер властвования вообще и государства – в частности89. В последующих работах он обращается к проблеме авторитета государственной власти, из чего следует допущение недостаточности юридической методологии в анализе «духовной правоты» как наиболее глубокого основания объективного права. В своих рассуждениях о «верности издаваемых повелений» и «духовно зрячей» власти он сближается с платоновским взглядом на власть как привилегию посвященных в истину философов. Отсюда следует вывод, что юридическая норма, как и право в целом, никакой собственной силой не обладает. Если это так, данное им определение власти как силы, санкционированной правом, ошибочно в своих посылках: неспособное к действию и лишенное собственной онтологии, право не может выполнять роль санкции по отношению к уже существующей силе. Власть, по мысли И.А. Ильина, не приобретает способность к духовному зрению благодаря праву, она не становится силой от соединения с правом, а лишь использует право в решении очевидных ей задач.

Традиция государственно организованного принуждения к добру, свойственная как отечественной политике, так и философской мысли, в ХХ веке вызывала резкое неприятие у целого ряда российских мыслителей, которые в новой исторической обстановке после октября 1917 года, находясь в эмиграции, продолжали разрабатывать учение об онтологии права. «Кошмар злого добра», – так назвал Н.А. Бердяев свою рецензию на работу И.А. Ильина «О сопротивлении злу силою»90. Он находил много общего у большевиков и монархиста И.А. Ильина, считая гибельной ошибкой их непомерную духовную гордыню. Человеческий род, писал он, «не может распадаться на расу добрых, специально призванных бороться со злом силой, и расу злых, объект воздействия добрых»91. В этой метафизической трактовке остро зазвучал один из основных вопросов права – чем оно может быть помимо инструмента в достижении абсолютных ценностей? Каков объект правового суждения и что способно выступать инстанцией в споре о человеке? Врганизованногоься со злом силой, и расу злых, объект воздействия добрых"

В самой России интерес к онтологической проблематике права угас после высылки оппозиционно настроенных к революционной власти философов и деятелей культуры из страны в 1922 г. Помимо конкретных политических причин, в силу которых любое философствование, в том числе и основанное на признании легитимности всех действий Советской власти, вызывало подозрительное отношение со стороны идеологических инстанций и карательных органов, сказались принципиальные положения марксистской методологии. Поскольку всякое событие в человеческой жизни истолковывалось в философии как социальный факт, его историческое значение определялось политическим содержанием, т.е. наличием интереса со стороны классов и государства. «Экономические отношения создают лишь возможность для появления права, для формирования государственной воли. Но возможность эта превращается в действительность только при помощи не экономической, а политической силы – государства, созидающего и охраняющего от нарушений юридические нормы», – писал в 1963 г. И.Е. Фарбер92. Непосредственным основанием права мыслилась власть: «не право создает власть, а власть (в начале чисто фактическая) – право», утверждал в опубликованной в 1948 г. работе авторитетный государствовед И.Д. Левин93. Справедливо задаваясь вопросом о том, что право на власть должно иметь под собой какие-то основания, он объяснял право органов власти на сохранение за собой этого титула ссылкой на конституцию, а право творцов конституции обосновывал тезисом о том, что «конституция отражает определенное соотношение классовых сил в государстве, … выражает реальное господство определенного класса, вырастающее на базе существующих в данном обществе производственных отношений и системы собственности»94.

Тем не менее, философия права в советский период заявила о себе – сначала достаточно робко на правах общей методологической основы обоснования правовой формы и конкретных способов познания права, а затем – уже в семидесятые годы – как отрасль познания, имеющая свои задачи, принципиально отличающиеся от задач общей теории права.



Во-первых, советское правоведение, изможденное в период массовых репрессий и нарушений законности собственной ненужностью, к шестидесятым годам прониклось уважением к правовой форме, рассуждение о которой в эпоху классовых схваток и партийных чисток расценивалось как следование буржуазно-формалистическому методу и вредительство на теоретическом фронте95. Как писал М.С. Строгович, тема законности стала «сквозной» для всех научных исследований в различных отраслях советской юридической науки после ХХII съезда Коммунистической партии Советского Союза96. Однако усиление интереса к формальной стороне права нуждалось в марксистском обосновании самой правовой формы, к которой ни К. Маркс, ни В.И. Ленин в своих текстах уважения никогда не выказывали.

Во-вторых, Д.А. Керимовым был поставлен вопрос о собственной основе права, не подчиняющейся закономерностям, свойственным иным правовым явлениям97. Его интригующие намеки раздвигали пространство мысли о праве, изрядно зажатой идеологическими постулатами о сущности права как официально выраженной воли господствующего класса. «Сущность права, – писал Д.А. Керимов, – не только проявляется, обнаруживается, раскрывается в правовых явлениях, но и скрывается в них»98. В его работе был задействован философский инструментарий (категории явления и сущности, содержания и формы, возможности и действительности), который выводил рассуждения о праве на уровень предельных обобщений. В-третьих, сама методология стала трактоваться советскими правоведами широко – как применение к процессу познания принципов мировоззрения. Поставив себе задачу осветить малоизученный вопрос о связи правосознания с мировоззрением, Г.С. Остроумов в своей книге осторожно напомнил читателям ленинское положение из «Философских тетрадей»: «все более актуальным становится положение о том, что сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его»99. Это не могло не изменить отношение к правосознанию, которое в таком случае из формы отражения правовой действительности признавалось источником действующего права, коль скоро требовало создания новых норм. В науке правомерно зазвучал вопрос о ценности права, поскольку правосознание, претендующее на правотворческая роль, уже не могло довольствоваться гносеологическим отношением к праву как внешнему объекту100. Такая постановка вопроса допускала наличие иной, помимо критериев научной истины, – ценностной шкалы его измерения. «Действия, поступки, из которых складываются общественные отношения, – писал Ю.А. Демидов, – опосредствуются правообразующей волей как ценности или антиценности в соответствии с социальными потребностями и интересами класса, организующего уголовно-правовую охрану»101. П.М. Рабинович, различая ценность права для общества и для личности, сделал вывод о том, что «право является ценностью для личности именно потому, что сама личность является для него действительной ценностью»102. В работе, опубликованной в 1979 г., А.Ф. Черданцев однозначно сформулировал кредо этого направления юридической мысли: «Социалистическое правотворчество имеет не только научный, но и оценочный характер. В ходе правотворчества законодатель не только опирается на данные различных наук, вскрывающих существо общественных явлений, оказывающихся в сфере правового регулирования, но и дает им определенную оценку»103. «Смысл, цель нормы — не в отображении действительности так, как она есть, а в изменении, приведении ее в соответствие с нормой»104. В работе 1986 г. «Философские основания политико-правовых исследований» Д.А. Керимов, как представляется, достаточно определенно выразил предположение о субъективных основаниях права, вытекающее из признания значимости правосознания в создании и реализации права: «Именно правосознание выступает непосредственным детерминантом всех правовых явлений, выполняет роль оценочного фактора, движущей силы, предвосхитителя тех результатов, ради которых они возникают и действуют»105. Р.И. Таллер, как представляется, сделал более радикальный вывод о том, что праву «в большей степени присущи функции конструирования общественных отношений, чем отражение их»106. Однако тезис о том, что научное знание не исчерпывает и не охватывает основания, определяющие отношение к праву, подводил советских правоведов если не к метафизической постановке вопроса о праве, то, во всяком случае, к расширению исследовательского интереса и необходимости освоения проблематики метаюридических оснований права. Причем философия, если она, как и наука, пользуется позитивистской методологией, в своем качестве также должна быть признана несостоятельной в своей попытке предоставить эмпирические «данные» законодателю для опоры в поиске решений.

В советский период вопрос об метаюридических основаниях права был поставлен и обсуждался преимущественно как проблема объективной обусловленности правовых норм социальными отношениями и интересами. «Если ученый хочет знать, каков механизм воздействия юридических норм на поведение людей, он должен обратиться к изучению социальной обусловленности права», – писали в совместной работе Ю.А. Денисов и Л.И. Спиридонов107. Основания права, если не считать «меновой» теории права Е.Б. Пашуканиса и традиционные ссылки авторов на социальную философию марксизма, указывающей в качестве оснований правовой надстройки экономические отношения, классовые (социальные) интересы и потребности людей, в советский период привлекали к себе внимание тех немногих авторов, которые усматривали позитивную роль права в разрешении социальных противоречий и трансформации общественных отношений, препятствующих развитию общества108. Такой взгляд предполагал некоторую автономность права, его независимость от общественных отношений, которые из источника превращались в объект, на который должна быть направлена преобразующая сила права. Однако мыслить право отдельно от базиса и государства было чревато обвинением в отступлении от марксизма. В вышедшей в 1989 г. работе, специально посвященной становлению философии права в России, Э.В. Кузнецов отрицал «функциональную» зависимость государства и права и неоднократно подчеркивал, что экономический базис служит общей причиной государства и права109.

В ходе обсуждения советскими учеными вопроса о социальной и моральной обусловленности права, возникла необходимость в категориальном обозначении субъективной обусловленности права. Так, В.П. Желтова и О.Г. Дробницкий писали в совместной статье: «С точки зрения действующего права предписание правомерно всегда и только в том случае, если оно соответствует норме, сформулированной в качестве таковой законодательной властью. С точки же зрения теоретического правосознания (как впрочем, и обыденного) воля государства сама по себе еще не является конечным основанием права. Сама эта воля должна соответствовать какому-то «началу», принципу, основанию»110. Та же мысль была высказана В.С. Жеребиным: «Правовые акты социалистического государства обретают свою жизнь только при условии их предварительного идейного обоснования»111.

Практический интерес к проблеме оснований права, понимаемых как некоторый допустимый произвол государственной власти, возник у правоведов, занимавшихся теоретической разработкой моделей правовой политики, в частности, в области борьбы с преступностью. Осмысление общественной опасности преступления в качестве объективного основания криминализации привело учёных к выводу о том, что «под общественной опасностью надо понимать не только специфическую сущность определенных актов поведения, но и их оценку в качестве общественно опасных со стороны уголовного закона»112.

В 1982 г. была опубликована коллективная монография «Основания уголовно-правового запрета. Криминализация и декриминализация», где выбор той или иной юридической нормы определялся с учетом общественного мнения и тех ресурсов, которыми располагает уголовная юстиция и общество в борьбе с нежелательными типами социального взаимодействия: невозможно широко мобилизовать граждан на борьбу с преступностью, если население не придерживается тех критериев оценки деяний в качестве преступных и уголовно-наказуемых, которые приняты законодателем»113. Помимо того, что авторами этого коллективного труда понятию «основание» был придан статус научной метаюридической категории, само основание возникновения уголовно-правовых норм трактовалось как «процессы, происходящие в материальной и духовной жизни общества, развитие которых порождает объективную необходимость уголовно-правовой охраны тех или иных ценностей, … то, что создает действительную общественную потребность в уголовно-правовой новелле, внутреннюю необходимость возникновения правовой нормы»114.

В семидесятые годы отдельными авторами был инициирован интерес к онтологическим аспектам в обосновании права. Приступая к исследованию правовых категорий, А.М. Васильев оговаривал необходимость вычленения вопросов категориального строя теории права от онтологического исследования права115. В монографии, посвященной соотношению права и социальной справедливости, Г.В. Мальцев, в частности, писал: «Рядоположенность и связь моего бытия и моего поступка сопряжены с известным раздвоением позиций субъекта в отношении его действия. Он должен взвешивать предполагаемые последствия своих действий с двух точек зрения, одна из которых инспирируется моим интересом, моим «чистым» бытием, а вторая есть в сущности, не что иное, как пересмотр и исправление первой с учетом и целей других индивидов в расчете на определенный резонанс поступка»116. В его концепции право с необходимостью обнаруживало себя в природе социального общения, где люди вынуждены соизмерять свое бытие с бытием других людей. На позитивную роль философии права указывала в своем исследовании буржуазного правосознания В.П. Желтова: «Человеку, получившему формальную возможность распоряжаться своей личностью, необходимо было выработать также соответствующее правовое осознание своего нового положения. И в этом громадную роль сыграла философия, стремившаяся дать теоретическое оправдание народному суверенитету, субъективным правам и т.д., которые, в свою очередь, стали средством освобождения от деспотической власти феодального государства»117. В восьмидесятые годы И. Грязиным было высказано предположение об онтологии права как самостоятельной проблеме, рассмотрению которой должна посвятить себя философия права118. В известной монографии В.С. Нерсесянца также была поставлена проблема диалектической взаимосвязи сущего и должного в праве: бытие права онтологически отлично от закона 119.

В обсуждении советскими правоведами вопросов о соотношении политической и правовой надстройки, о содержании правовых отношений и правовой форме онтологическая проблематика заявляла о себе тем, что всякий раз речь шла об основе права, которая либо располагалась в экономическом базисе, либо в сфере надстроечных отношений. Исследователей волновал вопрос о том, что приобретает правовую форму, сущность же самой правовой формы интереса не вызывала. «Никакой «чисто» правовой деятельности, т.е. деятельности, имеющей только правовой предмет, в системе практической деятельности не существует. Более того, право не создает и содержания того отношения, которое им регулируется, а придает ему лишь необходимую упорядоченность, определенную нужную форму»120. Нетрудно заметить, что такой взгляд на роль права в придании общественным отношениям правовой формы исходит из возможности раздельного, друг от друга независимого существования формы и содержания единого целого.

Тезис о единстве формы и содержания оказался для советского правоведения не таким простым, поскольку неосторожное обозначение приоритетов могло сказаться на авторитете Маркса, недвусмысленно заявившего о превосходстве содержания над формой в экономических отношениях и о том, что «фактические» отношения способны принять правовую форму со временем: «… фактическое отношение, возникающее лишь благодаря своему обмену и в обмене, получает позднее правовую форму в виде договора и т.д.; но эта форма не создает ни своего содержания, обмена, ни существующих в ней отношений лиц друг к другу, а наоборот»121.

Одна форма может сменить другую. Но возникает форма лишь вместе с тем, что составляет ее содержание, их нерасторжимое единство заключено в понятии целостной вещи. Поэтому тезис о том, что общественные отношения со временем приобретают свою правовую форму, справедлив, если редуцировать правовую форму к некоторым конкретным видам юридических конструкций. Любой порядок экономических отношений уже являет собою тот или иной образ права, поскольку отношения обмена не могли бы иметь места без соизмерения продуктов деятельности и критериев эквивалентности обмена. В теории уголовного права А.Г. Безверховым был сделан вывод, имеющий, как представляется, важное значение для теории права. Рассуждая об объекте имущественных преступлений, он пишет: «Односторонний подход к определению объекта преступлений в имущественной сфере, как исключительно правового или экономического феномена не учитывает органическую взаимосвязь экономики и права. С этой точки зрения сторонники «юридизации» иди «экономизма» допускают методологическую ошибку, игнорируя взаимодействие хозяйственных и правовых явлений и тем самым лишая право его экономических оснований, а экономику – ее правовых основ»122.

Если правовую форму приобретают экономические отношения, их содержание остается неизменным и потому недосягаемым для политической воли. «Тогда, – замечает Р.И. Таллер, – теряет смысл методологический принцип разграничения базиса и надстройки, т.е. основных категорий исторического материализма»123. Полагая, что основа и основанное, отражение и отражаемое не совпадают и не могут совпадать, Р.И. Таллер, не отрицая детерминистического взгляда на правовую надстройку, предложил понимать основу права как самостоятельность его формы. «Основа не становится содержанием идеологических форм, не переносится в надстроечные явления механически (в противном случае исчезла бы всякая основа), а формирует последние»124. В такой постановке вопроса предполагается некая зависимость основы (базиса) от формы (права), в противном случае трудно объяснить необходимость формы как таковой. Однако мыслить базис зависимым – значит допускать, что материальная основа способна детерминировать не все что угодно, но лишь то, в чем она объективно нуждается, без чего потребление не могло бы состояться. Темы формообразования, производства различий, выявления различительных структур и роли знака в воспроизводстве и потреблении овладевают умами сторонников и критиков (в конце ХХ века это уже одно и то же) марксистской концепции базиса и надстройки, пододвигая их к выводу, который французский философ Жан Бодрийяр сделал в 1972 г.: «логика обмена оказывается первичной»125.

Как модель объяснения, ссылка на «придание формы чему-либо» всегда оставляет без ответа вопрос о том, каким образом содержание (основа) заявило о своей потребности в форме, которой у нее нет. Введение в контекст рассуждений о базисе и надстройки исторического субъекта, выполняющего роль посредника в их взаимоотношениях, в конечном счете устраняет первостепенное значение объективных оснований права, поскольку возможность быть субъектом открывается лишь тому, кто отличает себя от принадлежности (наделен собственностью) и обладает властью над собственным телом, кто способен к выбору собственной, стало быть, социальной, формы126.

Глубокая метафизика все же была чужда советской философской традиции, полагавшей основания права в системе экономических отношений и интересах (правообразующей воле) господствующего класса. Проблема права как единства сущего и должного в своей философской значимости и глубине осмыслена не была, хотя в отдельных публикациях этот вопрос ставился и обсуждался. Венгерский правовед Кальман Кульчар в своей работе задавался вопросом: «в чем сила нормы, почему она направляет поведение людей, ибо только факта, что люди воспринимают норму и действуют в соответствии с возникшим вследствие этого своим представлением, недостаточно»127. Чтобы постигнуть источник силы нормативного предписания, надо по меньшей мере обратиться к проблеме субъекта права, однако в такой метафизической постановке вопроса теряются марксистские установки относительно подчинения субъекта внешней действительности. В постановке вопроса о деятельности детерминированного субъекта звучит непозволительный парадокс.

Попытки теоретического разрешения проблемы человеческой субъективности на основе марксистской терминологии предпринимались неоднократно, причём трудно сказать, насколько в научных публикациях прошлого сохранялась сама суть марксистской методологии128. А.К. Можеева, автор одного из указанного сборника работ, после предварительного пояснения того, что «проблема человеческой субъективности есть по существу повернутая в личностную плоскость проблема исторического субъекта»129, формулирует вопросы экзистенциального толка, в которых субъект исторического действия забывает о своей классовой принадлежности и объективной необходимости. «Какое место занимает конкретный человек, индивид в историческом процессе: является ли он субъектом, «деятелем», или только объектом внешнего воздействия, внешней необходимости? Индивидом или только носителем определенной «общности»? Творцом или творимым? Причиной или следствием? Если человеческая личность всецело определена данным социальным миром и остается, таким образом, в пределах уже существующего, если человеческая индивидуальность имеет лишь значение «материала» истории, напрашивается вывод о наличии некоего «трансцендентного», «по ту сторону» реальной человеческой деятельности стоящего субъекта; если же человек заключает в себе нечто выходящее за пределы наличности, нечто новое по отношению к окружающему социальному миру, задача исследования состоит в том, чтобы определить природу человеческой субъективности и способ ее включения в общий ход исторического развития, способ возникновения всеобщей истории из жизненного процесса индивидов»130.

Коль скоро человеческая личность содержит в себе нечто «новое» для данного социального мира, она уже приобретает черты субъекта, которому подвластна реальность, и вследствие этого она не может в этом качестве целиком быть «объектом» детерминации окружающей действительности. Юридическая сила правовых норм и суждений до тех пор обречена иметь своим источником некое трансцендентальное основание, пока мы не введем это понятие в пространство субъективного смысла адресата правового требования. Однако, в отечественной философии под влиянием позитивизма сложилась устойчивая традиция объективированного, вне- и надличностного познания мира и его законов.

В интерпретации исторического развития как объективного и поступательного движения проблема долженствования в правовой теории не могла получить серьезного теоретического освещения, поскольку детерминистический взгляд на право не предполагал в нем ни собственной истории, ни собственных оснований. Лишь в последних публикациях советского периода в науке стали высказывать мнение о значении субъективного («человеческого») фактора в онтологическом обосновании права: «цель, как одна из причин возникновения права, воздействует на процесс правотворчества и его опосредует»131. Однако и такое допущение обычно сопровождалось оговорками о том, что за самими целями человека скрываются движущие им силы, в итоге идеальное – образ права – из сферы ценностных представлений перемещалось в область гносеологии, где апеллировать к должному в поиске истины методологически неоправданно. В результате смешения аксиологической и гносеологической проблематики должное исключалось из предмета философии права, что, возможно, объясняет исторически долгий период невостребованности этой отрасли теоретического познания права в советском правоведении. В уже упомянутой работе Э.В. Кузнецова именно этот вывод и был сформулирован как принципиально важное отличие советской философии права от буржуазной: «Рассмотрение «идеи права» как отражения экономических отношений является предметом марксистско-ленинской философии права»132.

В современной литературе философии права также не отводится полагающаяся ей роль теоретического обоснования правовой формы долженствования. Так, по мнению Д.А. Керимова, философия права должна заниматься разработкой логики, диалектики и теории познания правового бытия. Само же правовое бытие, по его мнению, составляет предмет социологии права133.

В конце 80-х, когда осмысление практики социалистического строительства и вопрос о пригодности европейского опыта в построении правового государства приобрели в научной и публицистической литературе небывалую остроту, в литературе зазвучали новые обертона в обсуждении вековечного вопроса «что делать?» Профессор В.А. Печенев предлагал сместить акцент в сторону того, кто делает134. Предупреждая об опасности заимствования зарубежных концепций нового общества, он писал о необходимости в осмыслении исторического опыта России «более пристально взглянуть в другую сторону. Причем сосредоточить внимание не только на том, как и каким образом приспосабливались эти проекты к конкретным условиям России … но, главное, увидеть тот народ, того человека, кто это сделал, попробовать понять те глубинные, вытекающие из особенностей его собственного национального бытия духовно-нравственные силы, которыми он творит свою историю и которые творят его»135.

В поиске глубинных духовно-нравственных сил субъекта исторического действия оправдан вопрос как о смысле исторического процесса, так и о рациональной возможности выражения этого смысла правовыми средствами, что и составляет одну из задач философии права136. Правовой текст интерпретируется в процессе правоприменения, и любая интерпретация в своей основе имеет ту или иную картину мира.

Философствование на правовые темы, по мнению И.П. Малиновой, следует отличать от классической философии права, представляющей собой развитие метафизической традиции в науке о праве и государстве137. Современные авторы, акцентирующие внимание на правах человека и необходимость нового измерения политической реальности, зачастую описывают человеческую реальность как объект государственно-правовой заботы, само же государство остается в области трансцендентного.

В современной литературе мысль о наличии у права собственных специфических оснований и об актуальной задаче философии в раскрытии вопроса о том, «как возможно право?» впервые со всей определенностью была высказана И.Д. Невважаем138. Роль философии права, по его мнению, выражается в «выработке мировоззренческих ориентиров, опираясь на которые правовая наука заняла бы новое прочное положение, которое бы не ограничивалось прагматическими функциями по «обслуживанию» существующей системы общественной жизни, а претендовало бы на формирование юридического мировоззрения»139. Мысль о том, что философия права является наукой о познавательных, ценностных и социальных основаниях права, была высказана Ю.Г. Ершовым140.

Категория «основание» сегодня востребована в объяснении многих сторон политико-правовой жизни, особенно если речь идет об обосновании самих ценностей, ссылка на которые не предрешает вопрос об их достоверности141. Уверенность в наличии у права собственных оснований отчетливо выражена в историко-теоретическом исследовании Г.В. Мальцева. Комментируя подход Б. Малиновского к праву как «внутренней санкции социального отношения», он, в частности, пишет: «Если так, скажем мы, то это, действительно, очень важный вывод: получается, что право может стоять на собственном фундаменте, оно – базовый регулятор общества, ему нет необходимости тащиться вслед за экономикой, его не следует выводить оттуда или отсюда, рассматривать как производное от религии, как перелицованную мораль или адаптированную политику»142. Далее автор поясняет свою позицию относительно собственных оснований права, которое объективно выделилось из синкретической системы социальных норм и утвердилось в качестве архетипа человеческого поведения. Г.В. Мальцев делает вывод, что «своим существованием право не обязано ни религии, ни морали, ни политике, хотя с ними, если рассматривать их как нормативно-регулятивные системы, оно тесно связано»143. Интересно, что методологическим основанием для этого вывода послужил отказ от позитивизма, нацеленного на исследование исторической реальности144. Коль скоро в историческом прошлом мы пытаемся отыскать признаки права, то, следовательно, мы понимаем его сущностные свойства и располагаем знанием того, чем оно может быть у разных народов и в различные исторические эпохи. Стало быть, основания права не могут быть предметом юриспруденции либо исторической науки, равно удаленных от проблемы сущностных свойств права.

А.Ф. Закомлистов усматривает глубинные онтологические основания российского права в присвоении и даре. Если для западного мышления, считает он, характерно внешнее отношение к человеку и ориентация на соблюдение юридического закона, то правообразующим основанием в России становится опыт переживания несправедливости и бесправия145. Однако то отличие, которое выразил А.Ф. Закомлистов, относится скорее к исторической форме (историческим основаниям) права, поскольку лишь исторический опыт вмещает в себя различные варианты правопонимания. Философии, далекой от национальной историографии, это несвойственно, поскольку трудно представить, чтобы автор, рассуждая о праве Европы и России, по-разному бы усматривал коренное содержание этого понятия. Однако феноменологическое описание, постулирующее априорные правовые универсалии, не способно быть подлинно философским. То, что делает возможным сравнение исторического опыта правообразования в Европе и России, заключено, с одной стороны, в универсальном понимании права и, с другой, в национальных особенностях правосознания, исторически различных институтах права и своеобразных системах законодательства. Более перспективным представляется подход этого автора к проблеме оснований права с позиций «правового качества отношений как формы воплощения самостоятельной активности индивидов и выражения их свободы», которое «не может существовать вне феномена нормативности»146. Задаваясь вопросом о том, какая теория может дать приемлемый ответ об основаниях права и правовом качествовании социальной действительности, А.Ф. Закомлистов указывает на то, что требование рецептивности (воспринятости) приобретает формальный характер в юридической деятельности, когда требуется акцентированно сообщить что-то другим участникам спора147. В этом случае основание права образуют те способы, посредством которых символически обозначается пространство деятельного субъекта.

По мнению И.Д. Осипова, «главным истоком права остается личность с ее идеальным миром, представлением о правильном и ложном, добре и зле. В душе человека сталкиваются божественный и человеческий законы, завершаясь созданием юридических кодексов»148. Столкновение божественного и человеческого закона, о котором сегодня уже привычно упоминается в учебной литературе, предполагает способность человека воспринимать божественный закон, что равнозначно утверждению о принципиальной возможности выразить рациональным образом религиозный опыт и абсолютные ценности. Однако эта задача современной философией не решена, более того, вполне обоснованно высказываются сомнения относительно наличия у нее такой возможности.

Тезис о том, что человеческая личность выступает подлинным и глубинным источником права, развивает в своей книге В.П. Малахов149. Его предложение «в самом человеке обнаружить условия, актуализирующие правовой взгляд на мир и на деятельное правовое бытие в нем» представляется единственно возможной методологической установкой философского познания права. Однако то, как он определяет правовое существо («человек, бытующий в сетке координат правовой реальности»), вряд ли способствует решению поставленной задаче: коль скоро реальность определяет суть «правового существа», о личности как источнике права рассуждать уже невозможно. Этот вывод делает сам В.П. Малахов: «Правовое существо (или правовая сущность человека) должно приниматься как данность. Рациональных оснований для признания человека правовым существом нет, равно как нет никаких рациональных оснований для отрицания этого фундаментального факта бытия человека»150. Если согласиться с этим выводом, постановка вопроса об обнаружении в человеке каких либо оснований права кажется излишней, а сама философия права упраздняется за ненадобностью. В другом месте своей работы он под основаниями права понимает общечеловеческие и абсолютные ценности151. Разделяя эту точку зрения, трудно не увязнуть в «хаосе» человеческих ценностей и рационально противопоставить что-либо идеологии морального экстремизма.

Онтологическому статусу права посвящен один из разделов солидного исследования А.В. Полякова. Однако автор под влиянием феноменологии Гуссерля сразу же оговаривает невозможность познания бытийственных основ права: «Эйдетическое первородство правомочия невозможно доказать, но его можно показать и описать, поскольку оно только и раскрывается через описание эйдетически взаимосвязанных элементов правовой структуры»152. В такой постановке вопроса право как сущее никогда не сможет стать предметом философского исследования в аспекте долженствования, соответствия каким-то началам. А.В. Поляков в соответствии с выбранной им методологией указывает на структуру права, где центральным элементом, по его мнению, выступает правомочие. Однако по каким законам происходит становление этого элемента, нам, коль скоро мы претендуем лишь на описание фактов сознания, судить не дано. Феноменологической философией эта проблема решена быть не может, поскольку «из феноменологической методологии следует лишь необходимость более фундаментального обоснования научных идей, т.е. такое описание исследуемых процессов, которое бы обладало свойством очевидности»153.

Об истоках права задается вопросом в своей книге С.С. Алексеев154. «Положения о «базисе и надстройке», в том виде, в каком они были канонизированы марксизмом, нуждаются, следует думать, в основательной критической проверке, в переосмыслении»155. С.С. Алексеев считает, что право напрямую не выводимо из экономики, однако этот тезис трудно назвать переосмыслением марксизма. Сам Маркс неоднократно выступал с заявлениями против отождествления его философии с экономическим детерминизмом. Более же всего вызывает возражение попытка С.С. Алексеева выделить среди прочих факторов, детерминирующих право, разум. Разум не является внешним фактором ни по отношению к праву, ни по отношению к человеку. Его нельзя рассматривать как детерминирующее (кого?) обстоятельство, из такой постановки вопроса невозможно представить механизм восприятия детерминирующего воздействия. «Деятельность человека, – писал видный советский психолог С.Л. Рубинштейн, – не реакция на внешний раздражитель, она даже не делание, как внешняя операция субъекта над объектом, – она «переход субъекта в объект»156. В таком диалектическом аспекте юридическая сила правовой нормы обнаруживает себя как недоступность субъекта к практике тех или иных правовых суждений по причине мыслимой им невозможности, утраты экзистенциально значимого смысла. И, напротив, основания права следует усматривать в таком типе рациональности, когда бы правовое суждение оказалось звеном, связующим субъекта и объекта.

«Право необходимо человеку», утверждают в совместной работе Г.И. Иконникова и В.П. Ляшенко157. Однако предпринятое этими авторами обоснование права как средства организации общественной жизни в равной мере могло бы послужить и обратному утверждению, поскольку правовые ценности в конкретной исторической ситуации могут оказаться избыточными для политического режима, провозгласившего курс на «новый порядок». Мы не можем не задаваться вопросом о том, как надо думать о человеке, чтобы утверждение о необходимости права стало бы аксиомой его повседневной жизни.

В диссертационном исследовании И.С. Кувшинова был сделан важный, как представляется, вывод о том, что в структуре правовой реальности как познаваемого объекта «обязательно присутствие правовых абсолютов. … Независимо от взглядов автора на содержание правовых абсолютов, их бытие проблематично без принимаемой на веру высшей онтологической сущности»158.

Вопрос об основаниях права актуален для каждой исторической эпохи, но ответ никогда не может быть одним и тем же. Представляется уместным, как это предлагает в своей диссертации А.В. Колыбанов, различать вопрос и вопрошание. «Под вопрошанием об онтологии права следует понимать некий процесс или континуум гармоничной системы вопросов, в рамках структуры которой и стала бы возможной экспозиция интересующего нас проблемного поля»159.

Интерес к идее права обусловлен тем, что существование никогда не тождественно сущности. Человек обречен на то, чтобы добиваться от вещей соответствия внешней формы их внутренней сути. Поэтому вклад философии в развитие человеческой цивилизации состоит также и в том, чтобы постоянно искать и находить основания права, его смысл и предназначение, без выяснения которых человечество утратило бы способность к выживанию, социальному творчеству и сотрудничеству. Юридическая наука извлекает из этого философского опыта основополагающие, смыслообразующие понятия и конструкции речи, которым придает значение институциональных, логических и аксиоматических оснований. Содержание оснований права как теоретической проблемы философии, социологии права и аналитического правоведения составляют поиск и рациональная артикуляция тех непременных атрибутов социальной жизни, с которыми связано становление человека в качестве правосубъектной личности: наличие правовых притязаний, уполномоченной на признание их в качестве субъективного права легитимной власти, способность к исторической ответственности и правосудию.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница