Философские основания юриспруденции



страница4/26
Дата30.12.2017
Размер3.65 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Глава 1. РАЦИОНАЛЬНОЕ ОБОСНОВАНИЕ ПРАВА КАК ПРОБЛЕМА СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОСОФИИ И ЮРИСПРУДЕНЦИИ




§ 1. Кризис современной юриспруденции: социо-культурные и методологические основания



Уже давно стало привычным говорить о развитии науки. Приращение знания и обновление методов научного познания расценивается как ее поступательное движение. Усложнение научного языка, введение в оборот новых концептуальных понятий, за которыми стоит новый социальный опыт и новая историческая реальность, – все это свидетельствует о том, что теория права не стоит на месте. Тем не менее, российская юридическая наука переживает затяжной кризис. После августа 1991 г. его констатируют многие авторы, однако в понимании его причин и самой сути ясности нет, отчего складывается впечатление, будто кризис современного теоретического правосознания обусловлен исключительно политическим реформированием российского общества и новыми идеологическими приоритетами3.

Необходимость переосмысления отправных позиций теории права, т.е. философских и ценностных оснований юридической науки, в прошедшем десятилетии повлек за собой дискуссию о недостатках, просчетах и достоинствах марксистского учения об обществе. Однако в спорах об ограниченных возможностях классового подхода к сущности социальных явлений, деидеологизации научного знания и методологической опасности идеологического плюрализма стали вырисовываться контуры более серьезных вопросов, затрагивающих самый фундамент юридической науки. Н.И. Матузов в предисловии к учебнику по теории права и государства заметил: «до сих пор нет полной ясности в вопросе о ее предмете, структуре, месте в правовом познании. В последние годы в связи с развитием науки эти сомнения только усилились»4. «Исчез «традиционный» механизм авторитетного обоснования того или иного теоретического исследования», – констатирует по истечении десяти лет А.И. Брызгалов5.

В каких отношениях находится юридическая наука с реальностью, т.е. теми правовыми формами и значениями, которые выражаются в ее теоретических постулатах? Вправе ли она претендовать на знание социальных закономерностей и руководство практикой? Не утопична ли правовая наука, которая, в отличие от естественной теории, сама ставит себе задачи и руководствуется ценностными предпочтениями и идеалами? Правоведение имеет смелость делать практические выводы из того или иного понимания должного, сохраняется ли в этом случае беспристрастность научного знания? Способна ли общая теория права и государства похвастать открытыми ею закономерностями, или она предпочитает рассуждать о них, не рискуя называть их поименно? Вопросов, как видим, много, и основания для беспокойства за судьбу отечественной юриспруденции по мере обсуждения её методологических проблем лишь возрастают.

Прежде всего хотелось бы понять суть кризиса. В истории человеческой культуры кризис – почти имманентное науке и философии состояние. Сама потребность в научных открытиях и философских исследованиях становится актуальной лишь вследствие невозможности объяснить явления жизни старым языком, устаревшими схемами. Обновление науки, как и постановка вопроса об утрате ею своего предмета – нормальное состояние развивающегося знания. Однако есть сомнение в том, что в отечественном правоведении мы имеем дело с кризисом такого рода.

Кризис в науке может быть порожден причинами, расположенными за пределами как отдельной научной концепции, так и научного сообщества в целом.

В.М. Розин указывает на то, что юридическая наука переживает кризис, поскольку «она не удовлетворяет запросы новой постепенно формирующейся юридической практики, поскольку ориентирована на старую социалистическую идеологию, на исчерпавшие себя в юридической практике идеалы естественной науки и марксистской философии, на устаревшие знания и методологию»6. Представители иных гуманитарных наук предъявляют серьезный счет российской власти: по сути дела её упрекают в неспособности к легитимности7.

Издание научных монографий перестало быть культурным событием. Еще недавно такой отрыв от реальности осуждался общественностью за утрату связи науки с практикой, которая в советской научной традиции всегда занимала верховенствующее положение; она была критерием истины и ценностным основанием науки. Сегодня невнимание правоведов к повседневности вошло в привычку, а упреки в адрес законодательной и исполнительной власти относительно игнорирования правовых начал давно стали банальностью на страницах научных изданий.

Что же произошло? Правоприменительная деятельность и законотворчество не отменены, они остались на своих местах. В научных центрах и регионах России стали издаваться новые юридические журналы. Проводятся научно-практические конференции. Работают диссертационные советы. Укрепляются международные контакты образовательных учреждений. Спрос на юридические профессии в России уже долгое время остается самым высоким. Иначе говоря, социальная инфраструктура российской юридической науки в нестабильные девяностые годы сохранилась. Низкая заработная плата научных сотрудников и преподавателей, равно как и «утечка мозгов» для отечественной юриспруденции не сказались столь пагубно, как это имело место в естественных науках. Где же кризис?

Он в том, что понимается под правовой проблематикой и как она обсуждается в России. Он усматривается в отсутствии содержательного диалога юристов и политиков, в отсутствии взыскательного спора там, где тот уместен. Политический дискурс (например, в обсуждении методов борьбы с терроризмом) господствует в обсуждении правовых проблем, вынуждая юристов подчиняться императивам политической и экономической необходимости8. Но и в общении между собой юристы не располагают аксиоматикой юридического диалога, в лучшем случае ссылаясь на авторитет судебных и административных учреждений. Какое решение принимать судье или государственному служащему, если юридическая догматика заменена уже привычными в научной среде метафорами? Юристы перестали размышлять на языке права. Их речь обращает нас к иной – неправовой – проблематике. Форму научного спора принимают дискуссии о целесообразности административных решений и посвящение в собственную веру.

Практика не формулирует вопросы, когда нет тех, кто способен на них отвечать. Она не обращается за ответом к тем, кто увлечен собственным монологом, разумно предпочитая задавать вопросы тем, кто предлагает ей приемлемые ответы. Сегодня судья нижнего звена при разрешении конкретного дела консультируется с чиновником, имеющим в судебной иерархии более высокий статус, не помышляя о доктринальном толковании и юридической науке. И он не ошибается в выборе советчика. Современная юриспруденция все более принимает черты социальной технологии, где ценится не знание истины, а правильность решения. «Такие дела в суде проходят», – вот что говорят прокуроры, когда им указывают на сомнительную юридическую квалификацию некоего события или слабую доказательственную базу. Профессиональное сознание, по мнению В.М. Розина, также оказалось не готовым современному правовому мышлению9. Современная юридическая наука, не ведающая о внутренних причинах собственного недомогания, все более закукливается, становится герметичной, автономной, по причине чего её истинами за пределами учебных аудиторий и научных библиотек никто не интересуется: теоретические рассуждения мало что объясняют в немыслимом разнообразии практикуемых сегодня юридических решений.

Разброс мнений, несовпадение позиций сегодня встречаются при обсуждении основных, базовых принципов общественного устройства. Неудивительно, что единое пространство российского права сегодня представляет собою множество островков автономной легитимации, с которой федеральная власть пытается установить компромиссные отношения, что со стороны воспринимается населением как ренессанс старых форм, причудливая феодализация, упрочение клановых позиций в регионах. По той же причине борьба россиян за гражданские права и равноправие в последние пятнадцать лет из публичной деятельности выродилась в негромкий и доверительный разговор регионов с центральной властью о привилегиях. Публичность в политике уместна при наличии солидарных интересов. Там, где они не выявлены и не сформулированы в качестве важных для общества ориентиров, общественное мнение не способно выполнять функцию ценностного обоснования политических решений.

Познание утратило в науке свой онтологический статус, что отрицательно сказывается на методологии научного исследования. Объектом сегодняшнего правового исследования по сути дела может стать любая постулируемая научной концепцией или вызванная к жизни законодательной ошибкой сущность. Дурно понимаемый «реализм» юридической науки, ориентируя на изучение исторической предметности (т.е. того, что «есть» в правовой жизни), принуждает правоведов к исследованию всякого сора, чье нахождение в области права не может быть объяснено ничем, кроме оплошности самого законодателя или административного учреждения.

Без надлежащего онтологического обоснования юридические явления в современном правоведении изучают так, будто они обладают способностью к самостоятельным действиям, к собственному бытию, в то время как единственный онтологически достоверный субъект социального действия – вопрошающая о своей судьбе личность – оказывается всего лишь оператором, правоприменителем, на которого возложена обязанность мыслить правовыми категориями и руководствоваться нормами официального права.

Полагая, что вина за отсутствие ясности в вопросе о предмете науки может быть возложена только на ее методологию, обозначим несколько болевых точек этой проблемы.

Наука состоятельна лишь как целостная концепция какого-либо явления. Её язык акцентирован, т.е. не просто описателен, но подчинен фундаментальным представлениям о своем предмете. Ее понятия согласованы и потому играют роль научных категорий. Т.е. они не просто выполняют роль знака, указывающего на вещь или некое явление, но и заставляют мыслить проблему в заданной парадигме – только так, как это позволяет транскрипция объекта познания. Однако именно по этой причине наука не способна обнаружить собственную несостоятельность. Язык, как система описаний, не подозревает о своей ограниченности.

Наука аффирмативна, и любой ее тезис двунаправлен – он утверждает нечто о предмете, и нечто о самой науке, легитимируя ее метод. У нее всегда найдется, что сказать про собственный неуспех, обратив его в свою пользу для подтверждения собственных постулатов, – подобно тому, как у шамана для общины всегда найдется объяснение засухи или наводнения.

Юридическая наука не может позволить себе рассуждать о том, что не входит в ее предмет, она не вправе рассуждать иначе, нежели это предустановленно ее методом. Это означает, что она должна иметь способность распознавать свои задачи, т.е. мыслить о собственном объекте и правильно оценивать собственные возможности. Иначе говоря, юриспруденция должна иметь прочные рациональные основания и ясно осознавать свою связь с метафизическими и ценностными предпосылками установления правовой формы.

Методологический кризис отечественной юриспруденции обусловлен не только тем очевидным обстоятельством, что на протяжении долгого времени она развивалась лишь в рамках идеологического клише марксизма, но в первую очередь тем, что личности, находящейся в центре правоприменительного процесса, долгое время не уделялось надлежащего внимания. У нее, как и у пролетариата, не было своего отечества. В теории права она тематически присутствует прежде всего как объект государственно-правовой защиты и носитель субъективных прав и обязанностей, что не предвосхищает положительного ответа на вопрос о том, собирается ли сам человек воспользоваться в достижении своих целей предоставленными ему правовыми средствами, хочет ли он быть гражданином, собирается ли он запустить механизм государства для защиты собственных интересов. Сложившиеся под влиянием западной традиции философствования взгляды на предмет философии права как область деятельного и законодательствующего разума (духа) сосредоточивают внимание российских авторов преимущественно на институциональных формах осуществления власти, отчего смыслообразующим конструктом правовой действительности выступает государство как социальное учреждение, его судьба и его интересы. Для авторов учебников считается естественным уделять внимание центральному вопросу о функциях и механизме государства, о реализации государственной власти в правоприменительной деятельности. Личность, существование которой никто не оспаривает, напротив, оказывается на периферии правового пространства: ее бытие составляет одну из задач государственной власти по восполнению собственных ресурсов.

Наметившийся в современной теории права интерес к роли творчески-деятельной личности, придающей динамические свойства праву, на наш взгляд, не только способен послужить конструктивному преодолению методологического кризиса современного правоведения, но, возможно, прояснит связь этого кризиса с общественным российским правосознанием, в истории которого ни личность, ни право никогда не выступали в качестве абсолютных ценностей. Наука о праве не может быть благополучной там, где руководствуются «этикой героизма» (С.Н. Булгаков) и легко объясняют себе и международному сообществу невозможность следования правовым началам. Разделяя позицию А.И. Брызгалова в том, что касается методологической ценности соотнесения понятий личности и правотворчества, все же следует признать ошибочным лежащее в ее основе мнение о том, что кризис современного правосознания может быть преодолен средствами правовой теории10. Возможности юридической науки представляются гораздо скромнее – не столько преодолевать кризис правосознания, сколько свидетельствовать о нем, вынуждая общественное сознание воспринимать отступление от закона на шкале доступных его восприятию ценностей. Чтобы власть прониклась чувством своей ответственности перед народом и обрела тем самым свою легитимность, т.е. подчиненность праву, не следует требовать невозможного от государственных чиновников, не способных из одной лишь любви к родине решительно отказаться от взяток и вместе с предпринимателями приступить к точному соблюдению законов и служебных инструкций. Однако правовая публицистика, юриспруденция и философия права располагают возможностями влиять на общественное правосознание – чтобы всякое приобретение, сопряженное с нарушением закона, воспринималось бы обществом как поражение смысла, разлука с идеалом, соскальзывание вниз, где память о себе самом и унижение суть одно и то же.

Без эстетического отношения к собственному бытию человек должен бы оставаться равнодушным к тому, что с этим бытием происходит у него и его соседей. Критикуя отвлеченные рассуждения Гегеля о духе народа и государстве, Маркс писал: «Надо заставить народ ужаснуться себя самого, чтобы вдохнуть в него отвагу»11.

Если с помощью методологии наука осмысливает и переоценивает какие-то собственные постулаты, было бы странным, если бы не происходил процесс отторжения от старого знания и старой методологии. Вопрос лишь в том, что считать устаревшим и каким образом об этом можно заявить.

Культура научной деятельности должна содержать в себе не только правила обращения с актуальными текстами, но и с текстами, которые теряют или уже утратили познавательную привлекательность. Они уходят в прошлое, приобретая иные функции – из объясняющих теоретических конструкций они становятся образцами научной мысли и свидетельствами научной борьбы своего времени. Поэтому ошибочные и утратившие актуальность гипотезы и представления не устраняются из научной культуры и в этом смысле не теряют своей ценности. Но из методологического инструментария они превращаются в объект научной рефлексии, с которыми следует обращаться именно так, как того заслуживает любой факт, попавший в сферу исследовательского интереса. Между тем, в традиции отечественной юриспруденции укоренилась практика заимствования аргументов безотносительно к тому, в какой связи находится тот или иной фрагмент созданного в прошлом научного текста к методу актуального исследования и предмету дискуссии. Этот аспект проблемы можно было бы обозначить как обновление научного знания и методологии посредством научной критики.

Методология – единственный объект, критика которого способствует обновлению науки. Там, где критикуют выводы, бьют мимо цели. В таком случае критика прагматична, но не научна. Критика, которая умалчивает о собственных предпосылках, скрывает идеологического стратега. Мы не собираемся разоблачать технологию научного содействия в ценностном споре, фигура «шпиона» сегодня пользуется популярностью во многих объяснительных схемах и без этого. Для российского правоведения, как представляется, более актуальна мысль о научной стратегии уязвленного субъекта, поскольку от чтения журнальных статей и монографий складывается впечатление общей заинтересованности исследователей в конечном результате – совершенствовании законодательства и правовой политики. Мы все хотим одного – объективного знания; этот мотив научной деятельности экзистенциально бессодержателен, поскольку никого не принуждает к личной ответственности. В действительности же научный спор возникает не из необъяснимого желания «хочу все знать», а из позиции «Я», задетого в своих онтологических основах услышанным вызовом: «спор с другими – превращенная форма спора с самим собой. И чем яростней в полемическом пыле бросается на других, тем глубже его разлад с самим собой»12.

Каким же образом метод науки может заявить о собственной несостоятельности? По каким признакам позволительно делать вывод о том, что метод исчерпал себя? Не собираясь соперничать с анархистской, точнее – провокационной, теорией познания Пола Фейерабенда, позволю высказать, возможно, пока не вполне ясное предположение: метод перестает выполнять свое назначение, когда теоретическая разработка проблемы достигает уровня целостной концепции, т.е. когда наука приобретает вид завершенного и достаточного объяснения своего предмета.

Если наука посредством своих понятий всегда способна объяснить реальность, это означает, что ни один факт не способен проникнуть в зазор между реальностью и объяснением. Стройная концепция этим и опасна. Там, где велик авторитет объяснения, наука измышляет реальность как продолжение своих представлений, она перестает видеть фактическое, которое всегда превышает прогностические возможности научных схем. Так рождаются понятия, предназначенные сохранять состоявшиеся теории от неудобных вопросов и труднообъяснимых фактов. Эти понятия – обычно отрицательные («деформации правового сознания», «правовой нигилизм» равно как и знакомые по прошлой жизни «отдельные недостатки» и «пережитки прошлого») – ограничивают территорию науки от вторжения разрушающих её смыслов. Они предохраняют теорию от неловких ситуаций, как в приличном обществе в отношении своей спутницы это делает настоящий кавалер. У Гегеля, например, встречается понятие дурного государства, т.е. такого, которое не вписывается в созданную им философскую систему, где государство должно было восприниматься как торжество объективного духа. Нельзя позволить теории упасть перед необъяснимым – и потому ответы становятся известны, как только озвучиваются гипотезы и вопросы. В итоге каждый факт находит свое объяснение ради сохранения логичной стройности научной концепции.

Однако факт не предстает в своем непосредственном виде, как очевидный предмет изучения, но уже в акте локализации всегда интерпретирован посредством понятия и заключен в некий контекст. Чтобы увидеть нечто, мы должны располагать представлением о предмете и о его месте. Поэтому ни одна теория не способна признать собственную несостоятельность, опираясь на собственный метод. Ни одна наука не может избежать этой тенденции – описывать свой предмет таким образом, который в конечном счете блокирует её эвристические возможности.

Явление, неохватываемое методом, объявляется наукой несуществующим. Если, например, в теории уголовного права, ориентированной на антропологические приметы преступления, кража описывается в виде тайного завладения чужим имуществом, то в обществе с развитыми рыночными институтами причинение имущественного ущерба более многообразно – посредством изменения доли в уставном капитале, принуждения к уступке имущественного права или ложного банкротства13. Здесь материальный предмет преступления отсутствует. Похищая, преступник ничего не выносит, не умыкает. Это обстоятельство должно бы насторожить современную теорию уголовного права, претендующую на знание механизма причинения вреда преступным деянием. У нее есть представление о механизме причинения вреда общественным отношениям посредством взаимодействия материальных тел, но упомянутый факт заставляет ее пересмотреть собственные положения, поскольку в описанном случае воздействуют не на предмет, а на символ, который отечественной юридической наукой никогда не признавался ни объектом правоотношения, ни объектом уголовно-правовой охраны. И тогда теория уголовного права, чтобы сохранить свою целостность, заявляет: некоторые преступления в силу своей специфики не имеют своего предмета, либо этот предмет «бестелесный». Когда наука для сохранения собственной целостности – во имя своего прошлого – отказывается встречаться с необъяснимым настоящим, возникает первое подозрение в ее несостоятельности.

Если бы науке не была свойственна функция культуры – т.е. избирательного отношения к социальному опыту, мы были бы обречены волочить за собой длинный хвост заблуждений, каждый раз упоминая в текстах тех, чьи рассуждения отвлекают нас от меняющегося предмета. Современные правоведы непростительно обременяют собственную речь ненужными, затемняющими суть вопроса ссылками и цитатами, полагая, что так они раскрывают историю вопроса и соблюдают нормы научной этики. Но науку нельзя уподобить конвейеру, где каждый своим трудом добавляет что-то полезное для общего конечного результата. Мы не знаем, с кем из своих предшественников или современников вступает в спор тот или иной автор. Мы не знаем, в каком контексте неожиданно и современно зазвучит то или иное сообщение. Порою борьба за аккредитацию вуза, получение грантов, финансирование кафедр и научных центров принимает вид научной полемики, в этом случае было бы затруднительно ход дискуссии рассматривать как развитие логики научного спора. Предупреждая об обаянии идеалистического взгляда, приписывающего науке способность развиваться в соответствии с имманентной ей логикой, Пьер Бурдье в 1975 г. своим высказыванием о том, что инвестиции в науку организуются в соответствии с предвосхищением средних шансов на извлечение материальной либо символической выгоды, заявил о социологии науки и вступил в спор с автором известной концепции научной революции Т. Куном14. Академическая респектабельность имеет иную стратегию, нежели рискованное увлечение новой идеей или взвешенный поиск истины.

Изнурительное реформирование российской науки и высшей школы одним из своих последствий имеет утрату общепризнанных критериев научности. Ясно лишь одно: в историю науки впишется далеко не все из того, что в ней происходит. В таком случае при раскрытии истории вопроса никто не обязан выстраивать используемый материал хронологически, в порядке публикации работ цитируемых авторов. Более того, ученые, дабы не рассеивать свое внимание и не вводить в заблуждение читателей, должны остерегаться от участия в дискуссии, если к этому их не обязывает выбранная ими проблематика. Они не обязаны упоминать работы, в которых не содержится постановки вопроса или разработки проблемы, чтобы не засорять научный лексикон лишенными связи с предметом современной науки понятиями. Думаю, сегодня следует отказаться от похвалы «богатого подстрочника». В научном тексте не следует упоминать о чьих-то публикациях лишь по той причине, что таковы правила хорошего тона и методические требования ВАК. Далеко не все, что опубликовано в научной печати, имеет отношение к науке или научной концепции.

Без прерывания традиции нас ожидает хождение по кругу: подчиненные логике чужой мысли, мы никогда не сможем оказаться в другом контексте, в другом времени, мы не смогли бы оказаться в настоящем и быть современными. Мы не расстанемся с прошлым, если не будем мыслить современно, т.е. незавершенно, ибо актуально в науке лишь то, для чего не хватает слов. Здесь уместно отметить важность для научной жизни мысль о её дискретности, прерывании, – того, что называют исследованием «с нуля». Без этого разрыва с традицией нельзя мыслить современно и вести спор по существу. К сожалению, в юриспруденции сложилась традиция рассуждать о предмете с интонацией человека, для которого вся предыдущая история предстает логической предпосылкой выходящих из-под его пера умозаключений. Желание автора завершить историю вопроса собственной фразой особенно заметно в названии статей, начинающихся со слов «еще раз к вопросу о …».

Приступая к изложению собственных взглядов на метод философствования, Карл Маркс в свое время освободился от пут спекулятивной философии достаточно радикально: он предпочел сразу заговорить о существе вопроса. «Современная немецкая критика, – писал он в «Немецкой идеологии», – так много занималась содержанием старого мира, её развитие до такой степени было сковано критикуемой материей, что в результате получилось совершенно некритическое отношение к методу самой критики и полное отсутствие сознательного по отношению к внешне формальному, но в действительности существенному вопросу о том, в каких же взаимоотношениях мы находимся с гегелевской диалектикой?»15

Подлинно научное исследование никогда не располагает абсолютным объяснительным потенциалом, в науке всегда есть брешь, разрыв, рассогласованность – в отличие от устаревшего знания, которое всегда завершено, представляет собою целостную концепцию, и потому – отходит в историю и занимает в ней свое достойное место. «Наука не может доказательно обосновать ни одной теории. Но, не будучи способной доказательно обосновывать, наука может опровергать…» 16. Поэтому современная методология – это в буквальном смысле обоснованный риск, она имеет место лишь при конкуренции дискурсов. Этого риска можно избежать, подменив предмет исследования – вместо обсуждения научной проблемы, например, можно взяться за историю науки и анализ научных позиций, занимаемых теми или иными авторами. Поместив свои оценки и рассуждения в круг содержательных высказываний и достойных имен, исследователь легитимирует собственную позицию и становится полноправным участником дискуссии. Он включается в контекст и признается сообществом как продолжатель той или иной научной традиции. В его работах авторитетные ученые узнают собственные размышления, что создает необходимую для коммуникаций в научной среде психологическую основу и единое проблемное поле. В этом, естественно, нет ничего плохого, более того – о такой модели научного общения можно бы мечтать, если забыть об одной опасности. Утверждения, лишенные методологического обоснования, рискуют стать набором глубокомысленных мнений, примером незаметной для самих авторов профанации науки.

Исследование права, если обратиться к современной юриспруденции, в которых постулируется бытие неких общепризнанных сущностей – общества, власти, справедливости, свободы и т.д. – нуждается в онтологическом обосновании своего предмета, что составляет задачу философии права. Именно ей предстоит обосновывать аксиоматические, экзистенциальные и логические основания правовых суждений, саму онтологическую возможность легитимного предписания в постоянно меняющемся мире значений. Здесь нужен «упорный труд свободы» (М. Фуко), которого было бы легко избежать констатацией незыблемых форм социального устройства. Только после философского открытия должного наука о праве обретает способность мыслить его как историческую реальность, т.е. как становящееся фактическое, получает возможность рассуждать о том, что есть, что воплощено в социальную форму и способно уместиться в заданный тем или иным философским взглядом предмет правового регулирования.

Между тем, наличие специфического предмета правового регулирования, как и объекта правовой охраны, чаще постулируется, нежели обосновывается. Достаточно привести магическую формулу «общественные отношения в сфере…», как наука приобретает для теоретических спекуляций и законодательных инициатив предмет целой отрасли права. В таком случае многие конституционные положения теряют свой смысл и свою императивность. Если, например, в статье 72 Конституции Росси сказано о том, что административное и административно-процессуальное законодательство составляет прерогативу законодательного органа и находится в совместном ведении Российской Федерации и субъекта Российской Федерации, то становится понятным: никакой орган исполнительной власти не вправе разрабатывать и учреждать какие-либо правила рассмотрения административных споров. Эту норму, впрочем, легко обойти, если причислить какие-либо нормотворческие инициативы исполнительной власти к отрасли, например, нарождающегося антимонопольного или таможенного права. И тогда Верховный Суд по формально-логическому основанию может счесть подобное нормотворчество законным, расположенным в конституционном поле17.

Юриспруденция утрачивает признаки науки, все более становясь похожей на разновидность социальной технологии. Призвание технологии состоит в решении задач, продиктованных запросами практики. Здесь истинность результата и новое знание о неизвестном имеют второстепенное значение18. Практикующие юристы, как и специалисты в области криминалистических исследований тактики проведения следственных действий – допроса, экспертизы, обыска и т.д., – нацелены на конкретный результат. Криминалистика, криминология, как и некоторые другие отраслевые юридические науки, вынуждены мимикрировать, соответствовать критериям фундаментального научного знания, которые с ними несоотносимы.

Равным образом и разработка законопроекта, устранение логических противоречий в системе законодательства, обобщение судебной практики, как и многое другое, – рассчитаны не на приращение нового знания, а на решение проблемы, с которой встретился заказчик исследования: его влечет не истина, а идеал, образ социального комфорта – унифицированное законодательство, единообразное применение норм права, разработка эффективных мер борьбы с преступностью.

Результатом развития прикладных исследований выступает технологическое описание того, как может быть разрешена та или иная правоприменительная ситуация, т.е. рецепт, но не истинное знание о событии. Это настолько необычный продукт, что к нему не всегда можно применить критерии научной достоверности. Фундаментальная наука и прикладные исследования порой настолько самостоятельны и отдалены друг от друга, что между ними не всегда можно установить преемственность и взаимозависимость.

Может показаться странным, но именно технология в юриспруденции придает юридической науке высокий общественный статус. Прикладные исследования в отраслевых науках выгодно отличаются от фундаментальных – т.е. от работ в области политологии, теории и философии права, где пустой породы сегодня встречается .е. показаться странным, новонарушений наиболее эффективны с учетом реальных возможностей социальных возможностей властиь легинамного больше. Отраслевые науки способны ответственно предложить свои теоретические разработки законодательной и правоприменительной практике. Этой особенностью – иметь возможность быть ответственными за тот или иной продукт мыслительной деятельности – они резко отличаются в первую очередь от философии права, где предположение о метафизической наказуемости мысли встречается сегодня в штыки. Несмотря на трагический исход ХХ века мы до сих пор живем иллюзиями просвещенного общества, где свобода мысли и ее безудержный полет все еще принимается культурным сообществом как некая самоценная идея. Неудивительно, что в России философией права именуют всё то, к чему здравомыслящему правоведу трудно подобрать ясное определение. В современных публикациях по философии права царит небывалая свобода: авторы не связаны ни взаимным интересом друг к другу, ни общей тематикой и языком, ни методологией. Те же исследователи, которые решаются на демонстративное заимствование теоретических концептов европейской философии, оказываются вне собственной истории, поскольку далеко не всё из российской реальности вписывается в логику авторитетных на Западе учений и может быть утилизировано наряду с импортной техникой.

Отечественная теория права, казалось бы, лишенная тех черт, которые обусловливают уязвимость всякой философской концепции, могла бы в последние пятнадцать лет заявить о себе достаточно громко, поскольку стенания об идеологическом диктате стали общим местом в научных публикациях еще в конце 80-х годов. Но интеллектуальная свобода, деидеологизация, как и методологический плюрализм, по истечении пятнадцати лет обескуражили своим малым результатом. Теория права молчит, если под разумной речью понимать не комментарии к собственному мнению, и не многотиражные публикации, а сообщение о понятом и увиденном предмете своего научного интереса. Норма права и ее юридическая сила до сих пор не вызывают к себе серьезного отношения у юристов, эта специфическая для юриспруденции проблематика в рамках теории права не разрабатывается, в то время как исследования правосознания, правовой культуры, правовой политики, взаимоотношения права с экономикой и моралью в связи с переходом к рыночным отношениям, возросшей общественной опасностью коррупции и терроризма оказались востребованными современностью. Если бы не учебники по общей теории права, где юридической норме до сих пор традиционно отводится почетное место, пришлось бы признать, что теоретиков не интересуют ни логическая проблема «следования правилу», ни юридические основания политических и правовых суждений. Теория права в исследовании нормативности сегодня отстала от современной логики так, что уровни и глубина высказываний этих наук несопоставимы. В итоге современная правоприменительная практика, как и законодательная деятельность, сегодня встречаются с невообразимыми юридическими конструкциями, каждая из которых заявляет поборникам конкретно-исторического метода о своем праве на существование в качестве непреложного факта. Постоянно подчеркивая «волевой» характер правовой нормы, правоведы лишили себя теоретической возможности противопоставить этой воле хоть что-нибудь помимо нее самой. Упрек, брошенный Марксом своему времени, возведен его российскими последователями до уровня сущностного понимания права. Сегодня правоведы, понимая право как возведенную в закон волю господствующего класса, вынуждены признавать легитимность всякого правила, облеченного по прихоти власти в юридическую форму.

Если же любая юридическая конструкция имеет право на существование, то специалисты уголовного права могли бы предложить руководителям исправительных учреждений заключать договоры с заключенными об оказании им услуг в виде вооруженной охраны и контроля за режимом отбывания наказания. Абсурдность этого предложения очевидна, однако в теории права не так просто найти аргументы против этого нововведения. Подчас очень трудно возразить доктринально на чрезвычайно разнообразные законодательные предложения сегодняшней политической элиты и лоббирующих свои интересы предпринимателей и глав регионов.

Третий аспект проблемы мне видится в уяснении признаков того, что никогда не было наукой и не могло ей быть. Это – область псевдонауки. По мнению философа Б.Н. Пружинина сегодня мы переживаем подъем псевдонауки19.

Внешне псевдонаука ничем от науки не отличается, она успешно её имитирует, принимает её форму – полемичность, терминологию, аргументацию, место и способ действия (конференция, научный сборник). Псевдонаука выполняет важные для общества социальные функции – она может решать психотерапевтические задачи, как это делает астрология, может консолидировать общество в борьбе с общей бедой, как это делает политическая пропаганда или социологическое прогнозирование перед президентскими выборами. И отличить псевдонауку по формальным признакам – задача очень сложная, а главное – непривычная. Предмет рассуждений, т.е. проблематика, у науки и псевдонауки нередко совпадают. Если тематически они друг от друга неотличимы, различие следует проводить в методе, рассчитывая на уяснение и разработку более требовательных стандартов научности.

Что следует иметь в виду под псевдонаукой, если речь идет о юриспруденции? Во-первых, такой текст, где повествование заменяет собою мысль. Здесь авторское указание на событие претендует стать его объяснением («материальные потребности превращаются в духовные», «юридические нормы регулируют общественные отношения» и т.д.). Суть такого «исследования» легко поддается идентификации: оно являет собой либо «исповедание общественной веры» (С.Л. Франк), либо демонстрацию мифологической картины мира под видом описания юридического события. И в том и в другом случае нас отсылают к мнимой очевидности, что уже само по себе служит последним аргументом в любом споре и говорит об исчерпанности в диалоге рациональных ресурсов. После ссылок на очевидное обычно следуют заверения в уважении к ценностям и клятва в верности общепринятому идеалу. Повествуя о чем угодно, автор убеждает нас, что все им сказанное относится к праву, но набор правильных мнений от того, что они правильны и даже ценностно обоснованы, наукой не становятся. Если вчера идеологическая убежденность успешно компенсировала в правоведении дефицит рациональности, то сегодня в диссертационных советах приветствуется ложная толерантность: мнение соискателя и добродушие его оппонентов подменяет собою мысль, в то время как «мысль не есть мнение»20. Борьба мнений оказывается самостоятельным объектом научного познания, заслоняя собою собственно ту проблему, обсуждение которой оправдывает обзор сложившихся в науке школ и позиций.

Во-вторых, псевдонаука присутствует как жестко структурированная идеологическая система, не способная замечать собственное несоответствие как объективным данным, так и более общим научным системам. В учебниках и научных публикациях всеобщей закономерностью цивилизации выступают разделение властей, демократия, уважение к правам человека и гласность. Вопрос же о том, каким образом это убеждение соотносится с исторической реальностью, в которой мы без труда найдем вековое отсутствие вышеназванных институтов, если не сказать больше – ненужность институтов правового государства для многих культур, в том числе современных, остается без ответа.

Псевдонаука близка к фундаментальной науке тем, что претендует на метафизическое объяснение исходных понятий. Таковы ссылки на духовность, более уместные в богословии и философии, где это понятие имеет категориальный статус и вписано в концептуальную систему неслучайных понятий и представлений. Псевдонаука острее чем наука переживает рассогласованность данных, она изначально ориентирована на поспешное и торопливое объяснение, как правило, метафизических, мировоззренческих вопросов.

Псевдонаука близка к прикладной науке своей нацеленностью на практический результат, который заключается в воздействии на ценностные предпочтения, общественное мнение, сохранение социального статуса учреждения или сотрудника, поддержание ритуала. Без научных публикаций учёному не получить научной степени и затруднительно продлить трудовой контракт. Но если результат прикладных исследований технологичен – и этим полезен заказчику, то псевдонаука добивается эффекта, в котором заинтересован сам исполнитель. Таковы статистические данные генерала Макашова о преобладании лиц еврейской национальности в крупном бизнесе, культуре и большой политике. Таковыми могут быть исторические исследования патриотически мыслящих ученых о принадлежности к России спорных пограничных территорий. Таковыми были исследования советских политологов о катастрофическом состоянии законности и экономики капиталистических стран или росте национально-освободительного движения. Сама теория государства и права советскими правоведами понималась как теория отмирания государства.

В современных условиях псевдонаука в юриспруденции не так криклива и одиозна, какими всегда были научный коммунизм и астрология. Но для нее по-прежнему характерна методологически неоправданная смена контекстов при сохранении терминологического инструментария. Так, гражданское общество интерпретируют в понятиях консенсуса и общественного договора, к которым цивилистика, откуда заимствованы эти понятия, никакого отношения не имеет. Политология рассуждает о народе, о котором ей нечего сказать, так много в этом понятии культурологического, мистического, философского, но – не научного. Народ не является ни объектом, ни субъектом социального управления, не случайно современные специалисты в области политических технологий не находят места этому понятию, предпочитая пользоваться наукообразными синонимами вроде пресловутых «человеческого фактора», «электоральных ожиданий» и т.п.

Одной из методологических ошибок выступает традиция подмены суждения метафорой. У кого богатая фантазия, тот может писать очень интересные статьи, из которых мы узнаем о том, что государство устроено как человеческий организм (правда, такая традиция насчитывает сотни лет), оно подобно живой природе, нуждается в системе взаимодействующих сдержек и противовесов и т.д. Метафоры, естественно, могут применяться в научной речи и оттенять смысл научных утверждений. Но они, будучи иллюстрацией, не могут нести в себе объяснительную, т.е. концептуальную нагрузку. С метафорой нужно вести себя иначе, чем с научным понятием. Она не имеет своего логического объема, принципиально не соотносится с содержанием других категорий. Между тем, в современной науке метафоры («сдержки и противовесы», «вертикаль власти», «историческая необходимость», «юридическая свобода» и т.п.) часто замещают собою категориальный аппарат и устраняют необходимость в научной аргументации, что встречается даже в отдельных решениях Конституционного Суда. Метафора в научной речи уместна лишь там, где исследователь обозначает кромку понятого смысла, где он вынужден в поисках нового понятия пользоваться словом, близким по значению21. Но не следует признавать научными такие определения, которые опираются на метафору как главный смыслообразующий элемент22.

Каковы признаки псевдонауки в научных публикациях и к каким приемам она чаще всего прибегает, если обсуждение проблемы перевести в плоскость практического анализа? Думается, что её наиболее очевидными приметами служат ложная проблематика, отсутствие аргументированного обоснования научной гипотезы, невыявленность предмета исследования, смешение уровней теоретического анализа и подмена исследования изложением законодательства, о чем, наверное, достаточно простого упоминания23.

Ложная проблематика привносится в текст заимствованной чуждой предмету методологии и посторонних понятий под прикрытием методологической терпимости и тезиса о результативности исследований на стыке наук. Эта болезнь посещает стареющую науку, которая рассчитывает воспользоваться новыми понятиями, уповая на их эвристическую ценность. Так, социальные механизмы после авторитетного исследования З. Фрейдом области бессознательного несколько десятилетий объясняли его языком, с 60-х годов долгое время был в моде системный анализ, вследствие чего понятие социального управления вытеснило из категориального аппарата советской политологии само понятие власти и политического. Между тем, если не отказываться от тезиса о единства метода и предмета научного исследования, надо признать, что в описании предмета и теоретической разработке проблемы посторонняя наука оказать помощь не способна. В том случае, когда кому-то в исследовании права помогает социальная психология, социология или философия, следует помнить о том, что право уже не рассматривается здесь в своем специфическом качестве, оно растворено в предмете иных теоретических систем, т.е. рассматривается как общение, социальная роль или идея.

Некритическое заимствование постановки вопроса и научных понятий – ожидаемая и самая распространенная ошибка студентов и начинающих авторов. Чтобы овладеть проблематикой и войти в курс дела, надо, естественно, познакомиться с историей вопроса, проще говоря, прочитать написанное предшественниками, а затем высказать и свое мнение, вставить свое слово, с чем-то согласившись, а что-то отвергнув из арсенала научной мысли. По такому образцу написано большинство диссертаций, книг и статей. В результате укореняется модель инфантильного поведения в научном сообществе, а зрелая и самостоятельная мысль не имеет шансов на выход в свет, если она еще не была высказана кем-то ранее. В науке обсуждаются вырванные из контекста темы и несуществующие проблемы, т.е. те, решение которых ничего не меняет в интерпретации исследуемых фактов. Артикуляция проблемы легитимирует ее как некий объект исследовательского интереса, отчего в истории любой науки неизбывна потребность в возвращении к извечному вопросу о ее предмете. Нельзя забывать о том, что какое-либо научное понятие существует только внутри языка, знаковой системы, т.е. концепции, и потому спор о содержании того или иного понятия уместен, когда ведется ради уяснения его категориального статуса.

Очень часто встречается анализ социальных аспектов проблемы безотносительно к механизму правового регулирования. Обзор социальной проблематики обычно завершается выводом о необходимости правового регулирования и его совершенствовании. В юридической литературе редкая статья не заканчивается выводом о необходимости ввести какую-либо новую норму только потому, что такова логика ценностного утверждения. Эти морализаторские предложения к юридической науке не имеют никакого отношения, если только не опираются на анализ системы права и ее внутренние законы развития.

Отсутствие обоснования научной гипотезы, как правило, сопровождается завуалированным уходом от аргументации или ее имитацией. Распределяя эмоциональные предпочтения в отношении упоминаемых гипотез и мнений, автор работы создает впечатление убедительности. Действительно, стоит ли прислушиваться к мнению того, кто «поспешно делает выводы», «не утруждает себя внимательным прочтением», «допускает непростительные в науке неточности», «не позаботился заглянуть в предисловие» и т.д.?

Подмена аргументации обращением к общепринятым нормам характерна для дискуссии, в которой правовед рассчитывает на солидарность с общественным мнением и взаимопонимание с более авторитетными инстанциями. Уход от участия в дискуссии сопровождается ссылкой на приемлемый читателем тезис морального или поучительного толка вроде того, что «законы обязаны соблюдать все без исключения».

Смешение уровней анализа происходит, когда не отличают задачи и методологию философии права, социологии права и аналитического правоведения, в основном представленного в отечественной юриспруденции теорией правоотношений. Так, в юридической литературе можно встретить решение метафизических вопросов со ссылкой на действующее законодательство. Чью волю выражает депутат – конкретных избирателей или страны? Каковы цели наказания? Поскольку это не вопросы факта, которые бы могли быть подтверждены или опровергнуты объективно, они не могут быть решены социологическими методами. Закону не доступны процессы смыслообразования, они не могут быть решены юридически посредством моделирования правового суждения.

Возможна и противоположная ситуация: юридическим вопросам придается статус метафизических. Обычно это делается с помощью глагола «порождать» и сакрального понятия «развитие». Вот пример, взятый из учебника: юридический факт порождает у сторон правоотношения права и соответствующие им обязанности. Механизм этого порождения не вскрыт, но видимость объяснения есть. Очень часто используется понятие развития, возможно потому, что диалектика и поныне претендует на статус официальной философской системы. Достаточно между двумя состояниями одного процесса вставить «развитие», как мы сразу получаем искомую закономерность или преемственность. В советской науке весь исторический процесс понимался исключительно как развитие, даже если ход истории трагически возвращал общество, достигшее высокой культуры, к его примитивным формам. Сегодня, когда языком и понятиями лагерной (криминальной) субкультуры выражаются не только журналисты, но и президент с депутатами представительных органов власти этот тезис не нуждается в специальном обосновании.

Наконец, следует упомянуть и о том, что в научной литературе социологический анализ иногда подменяется философским или юридическим. Так, нежелание законодателя однозначно решать вопросы наказания, что послужило причиной появления института условного осуждения, в рамках самой юридической теории повлек дискуссию о самостоятельной юридической природе условного осуждения и о соотношении условного осуждения с наказанием. Не исключено, что в рамках самой юридической науки есть веские основания для такой постановки вопроса, но, зная ограниченные возможности любого государства в финансовой и организационной поддержке пенитенциарной системы, не проще ли объяснить факт в том контексте, в котором произошло его появление? Решению, продавленному лоббистами, или же технической ошибке законодателя в теории подчас придается глубокомысленное значение какой-то новой социальной или юридической сущности.

Спор о философских основаниях и методологии юриспруденции сложен, но он должен состояться, и от уровня его научности зависит та мера, в которой российская юриспруденции способна к усвоению собственного опыта.




Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница