Философские основания юриспруденции



страница18/26
Дата30.12.2017
Размер1.27 Mb.
ТипКнига
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   26
§ 5. Норма права в стратегии индивидуального поведения
Реализация права, где гражданин мыслится адресатом властных распоряжений, обязывает науку к созданию теоретической модели управления людьми посредством юридических норм. Эта наука создана усилиями нескольких поколений российских юристов, как дореволюционных так и советских. Все учебники написаны авторами для будущих сотрудников официальных учреждений. Представить раздел учебника по уголовному процессу, который бы назывался «защита от незаконного обвинения» или «принуждение следователя к исполнению процессуальных обязанностей», пока очень трудно. Даже книги, посвященные адвокатской защите, как правило, ориентированы на ознакомление читателей с нормативными основами адвокатской работы и отдельными решениями судов, тематически объединенными в главы о нашей повседневной жизни. О тактике и стратегии защиты и восстановления нарушенного права книг не пишут, адвокаты предпочитают не обсуждать практикуемые ими приемы359. Помимо сложностей, обусловленных сформировавшимся в российском обществе отношением к праву как вотчине государственной власти, территории чуждых частному интересу смыслов, есть и методологические трудности. Категориальный аппарат современной юридической науки рассчитан на объяснение правовых конструкций в качестве инструмента действующей политической воли. Интерпретация правовой нормы в этом случае не может быть чем-либо иным помимо отгадывания и уяснения этой воли благонадежным исполнителем. И хотя правоприменительная практика за полтора последних десятилетия обогатилась важными для нового взгляда на право судебными прецедентами и новыми юридическими возможностями, язык науки по-прежнему более охотно восприимчив к холистской терминологии «большого порядка». Повествуя об отрасли права или каком-либо правовом институте, автор обычно задается целью оптимизировать процесс регулирования общественных отношений, на меньшее – вроде создания логической модели поведения в той или иной правоприменительной ситуации или стратегии защиты правоохраняемых интересов – он обычно не соглашается. О такой возможности специалисты в области публичного права большей частью даже не осведомлены, искренне полагая, что юридическая наука может содействовать развитию гражданского общества лишь тогда, когда поступает на службу к государству360. Однако совершенствование законодательства, государственной политики и управления – не единственное предназначение юридической науки. Она могла бы разрабатывать стратегии поведения для широкого круга граждан, вовлеченных в правовую жизнь общества, и предлагать им нечто более серьезное, нежели комментарии к законодательству, рекомендации по составлению жалоб и исковых заявлений, извлеченных из советского прошлого наставлений о том, как выжить в тюрьме, и рекламных изданий юридических фирм. Следует правда, предвидеть сложности на этом пути, поскольку вряд ли язык, мышление и система категорий современной юриспруденции отвечают этой задаче. Практическая юриспруденция пока не заявила о себе как наука, но уже присутствует в современной жизни в качестве разновидности социальной технологии.

Мы не станем ломать голову над созданием новой науки. Разработать усилием одного автора систему понятий и ввести её в научный обиход невозможно. Предлагаемые смельчаками научные понятия не вызывают к себе серьезного интереса и в качестве симулякров быстро теряются среди авторефератов и многочисленных предложений по улучшению законодательства. Представляется целесообразнее сосредоточить усилия правоведов на уяснении функций правовой нормы в обратной перспективе – от нормы, заданной существованием личности, к норме, описывающей деятельность государственных учреждений и поведение контрагентов. В этом необычном ракурсе норма не сохраняет признаки автономной воли, становясь элементом социальной технологии, бессубъектным институциональным механизмом реализации прав и свобод граждан. Здесь норма права из правила поведения, обращенного к адресату, приобретает значение стимула для исполнительной власти, языка общения с контрагентом и довода, предназначенного суду.

Норма права, из которой удалена воля государства, предстает логической конструкцией, моделью возможных правовых суждений. В такой плоскости её интерпретация приобретает совсем иной смысл, нежели служение ее создателю. Ссылаясь на норму права, субъекты избавляют себя от лишних и обременительных объяснений собственной мотивации. И потому норма права приобретает экзистенциально важное значение аксиоматического основания поступка. Как уже было ранее замечено, воля правомочного субъекта объяснению и правовой оценке не подлежит. Право освобождает человека от говорения на тему собственной состоятельности.

В стратегии индивидуального поведения правовая норма обладает ценностью средства. Для повседневного опыта такой взгляд на право не отличается оригинальностью. Стратегия поведения строится на комбинациях значений. Мы каждый день используем шаблоны, закрепившиеся в правовом общественном сознании. Выходим из автомобиля по требованию сотрудника патрульно-постовой службы так, чтобы у того не возникло подозрение в нашей причастности к преступной группировке. Ведем переговоры с сотрудником кредитного отдела банка сообразно его представлениям о порядочном клиенте, чтобы ни у кого не возникло сомнения в нашей платежеспособности. Используя действующие стандарты поведения, мы добиваемся нужных встреч и решений. Если исключить психологические аспекты этих поступков, остановив внимание лишь на их нормативных основаниях, взору исследователя откроется огромное едва освещенное наукой пространство логики правовых действий.

Человек в пространстве права существует не только лишь в качестве адресата правовых норм. Он способен в этом пространстве перемещаться, меняя свое положение в контексте, выходя из круга действия одной нормы и попадая в зону действия других правовых смыслов и значений. Эти перемещения сопровождаются правовыми суждениями, поскольку смена правовых статусов достигается лишь в том случае, когда у контрагентов и официальных инстанций образуются основания для соответствующих признаний наших притязаний. Используя связь формально-юридических конструкций, мы раскрываем свое местонахождение для другого, как и другого воспринимаем только в качестве расположенного в юридическом контексте субъекта. Формально-юридические конструкции выбираются нами в качестве символов социального общения. Достаточно разместить в газете объявление в рубрике «продаю», чтобы параметры общения и круг возможных контрагентов сузился до конкретных и узнаваемых покупателей, т.е. тех, кто располагает определенными эстетическими вкусами и определенными финансовыми возможностями. В правовом общении мы всегда расположены внутри сюжета, определяемого правовой процедурой или юридической конструкцией. Однако образ другого, к поведению которого мы подбираем ключ, смещен и несколько расплывчат. В магазине посетитель, внимательно рассматривающий ценник, может оказаться как покупателем, так и проверяющим из какой-либо организации, контролирующей соблюдение правил торговли. Люди находятся в постоянном движении, траектория которого нами угадывается на основании имеющихся у нас правовой осведомленности, опыта и знания юридических процедур. Порою разброс интерпретаций достаточно велик, и тогда норма права приобретает значение индекса, т.е. дополнительного средства социальной идентификации. Норма права выполняет логическую функцию реестра значений, что особенно характерно для дефинитивных норм, и указателя последовательности изменений, происходящих с субъектами права внутри какого-либо юридического процесса. Так, ознакомление следователем обвиняемого с постановлением об окончании следствия знаменует переход к судебной стадии производства по уголовному делу и необходимости выработки сообразно этой стадии новой стратегии защиты.

К признанию необходимости исследования права в обратной перспективе подошли те отечественные юристы, которые, отмечая преимущественно ретроспективный и негативный характер юридической ответственности, не исключали возможность так называемой «перспективной», «позитивной» ответственности в праве. Ими постулируется не только ответственность за прошлое, но и за будущее поведение. Сторонники более широкого подхода к исследованию юридической ответственности исходят из того, что юридическая ответственность, будучи разновидностью социальной ответственности, должна перенимать признаки общего явления. Представителям ортодоксального направления адресован упрек в том, что «признавая, что в содержание общесоциологического понятия, наряду с ретроспективным, входит и перспективный аспект, они в то же время отрицают наличие перспективного аспекта юридической ответственности. Согласно традиционной логике, признаки, отмеченные у определенного рода явлений в общем понятии, обязательно имеются и у специфических явлений данного класса»361.

Противники постановки в юриспруденции вопроса о позитивной ответственности опасаются неоправданно широкого понимания юридической ответственности и утраты этим понятием категориального статуса. Они не считают возможным использовать философские понятия без учета специфики правовой науки. «Ряд рассуждений сторонников идеи правовой позитивной ответственности основан именно на чисто терминологическом использовании философских понятий без проверки их действительной применимости»362. Последний контрдовод представляется самым серьезным. Каковы практические последствия теоретической разработки идеи позитивной ответственности?

Вопрос о том, есть ли позитивная юридическая ответственность, мог бы иметь положительное решение при наличии какого-либо факта или подлежащего объективному установлению обстоятельства, свидетельствующего об этой разновидности социальной ответственности. Некоторыми учеными предлагается решать проблему позитивной ответственности в плоскости гносеологических отношений субъекта и объекта363. Тогда спор в юридической науке имел бы смысл, если учеными предпринимались бы попытки преодолеть расхождения в том, какой факт или какое обстоятельство достоверно свидетельствуют о позитивной ответственности. Однако ход затянувшейся в отечественном правоведении на несколько десятилетий дискуссии обнажил проблему методологического характера. Можно ли доказать наличие позитивной ответственности в современном российском праве указанием на объективные данные – подобно тому, как этнографы, собирая материал о культуре тех или иных народов, свидетельствуют о конкретных способах регуляции социального поведения? Помещается ли специфическая проблематика позитивной ответственности в рамки гносеологических отношений субъекта, познавшего нормы и осознающего необходимость подчинения неким императивам? Какими должны быть методологические установки правоведа, выступающего с постановкой вопроса о позитивной юридической ответственности?

Любой вопрос, каким бы он ни был теоретическим и далеким от практики правоприменения, имеет шанс обрести юридическое звучание, если от его решения зависит выбор способов правового взаимодействия. В таком случае то, что именуется «позитивной ответственностью», не может констатироваться на уровне эмпирической реальности: речь идет о том, чтобы обогатить инструментальную вариативность права новыми возможностями, констатировать которые можно лишь в виде неких закономерностей. Но закономерность в социальной жизни не принадлежит объективной действительности, поскольку определяется самим субъектом, способным сформулировать условия собственного бытия и в качестве онтологического субъекта выступить с притязаниями, подчиняющими себе социальную реальность. В том, какие закономерности правоведы приписывают объективной действительности, всегда просматриваются их ценностные предпочтения и метафизическая картина мира, в котором бы они хотели жить.

Для преодоления исповедального характера дискуссии о позитивной ответственности попробуем сформулировать первоначальную задачу: каким образом признание позитивной ответственности в праве влияет на юридический инструментарий?

По всей видимости, теоретические поиски позитивной ответственности оправданы тем обстоятельством, что участники правовой жизни хотели бы иметь в своем арсенале правовых средств некие положительные стимулы правомерного поведения. Наука, обращенная лицом лишь к проблематике государственного принуждения, не способна заметить этой потребности гражданского общества.

Интерес современных правоведов к проблеме правовых средств, инструментальной концепции права и позитивной ответственности продиктован необходимостью теоретического обобщения всех разновидностей самостоятельного поведения субъекта права. Он не поглощен проблемой исполнения правовых предписаний и не задается вопросом о форме реализации собственной ответственности, но, находясь в окружении обстоятельств и действующих на его поле других участников социальных взаимодействий, вынужден искать оптимальные правовые формы для достижения сочетания личных и общественных интересов.

Специфические значения правовой нормы раскрываются в анализе индивидуальных стратегий социального поведения, которых насчитывается великое множество. Можно указать лишь на некоторые из них, отдавая себе отчет в том, что описание и классификация моделей правового поведения рано или поздно привлекут к себе внимание правоведов, остающихся в стороне от проблемы формально-логических оснований действия. Подобно тому как изучение жизни североамериканских индейцев помогли европейским интеллектуалам в ХIХ веке понять законы капиталистического общества, описание современных индивидуальных стратегий по меньшей мере будет способствовать становлению научного языка, способного воспроизвести логику правового поведения.

1). «Артикуляция юридической проблемы». Благодаря правовой оценке проблема, имеющая много аспектов и затрагивающая неопределенный круг участников, приобретает в этой стратегии схематичный, упрощенный вид. Благодаря сознательной редукции люди приобретают знание о способах, которыми они располагают в защите своих законных интересов. В идеальном варианте юридическая артикуляция завершается формулировкой однозначно трактуемого вопроса. Какие-то жизненные оценки и аспекты неизбежно отходят на второй план и становятся малосущественными. Здесь важно сохранить индивидуальный смысл ожидаемых правовых последствий. С этой точки зрения важно знать, какие юридические процедуры и официальные учреждения латентно присутствуют в идентификации юридической проблемы, поскольку далеко не всегда овчинка стоит выделки. Использование юридических технологий в разрешении проблемы сопряжено с предельным обнаружением людьми их интересов и занимаемой позиции. Порою разрешение юридического конфликта обостряет отношения людей и травмирует их гораздо серьезнее, нежели первоначально зафиксированная проблема, где они еще не рассматривали друг друга в качестве процессуальных противников и не драматизировали создавшуюся ситуацию категорическими правовыми суждениями.

Выигрыш, успех сопутствует тем, кто артикулирует проблему так, как компетентное официальное учреждение видит собственную задачу, подлежащую разрешению в порядке, установленным законом. Если это не удается, люди и учреждения существуют в параллельных пространствах. Тогда специалистам в области отраслевого законодательства и правовой политики есть повод задуматься над тем, какой задаче отвечает установленная законом регламентация.

В рамках этой стратегии в качестве тактических целей можно отметить принуждение к дискурсу официальных суждений, документирование занимаемых позиций, поиск и закрепление доказательств, выбор и обоснование логики доказывания.

2). «Технология принуждения». Норма права служит достаточным и авторитетным обоснованием принуждения контрагента к действию, поскольку неисполнение юридической обязанности сопряжено с изменением статуса и порицанием (labling, наклеивание ярлыка на правонарушителя). Если требование о добровольном восстановлении нарушенного права было оставлено правонарушителем без внимания, субъект нарушенного права имеет законное основание для обращения за помощью в официальные учреждения.

Посредством правовой квалификации можно максимально четко и полно зафиксировать факт и объем нарушенного права. Сделать это не всегда просто, поскольку нарушения прав не всегда сопровождаются выдачей официальных свидетельств. У виновных лиц обычно нет мотива для публичного обнаружения собственной вины, но его можно вызвать, если право содержит поощрительные нормы и предлагает некоторые стимулы в пользу добровольного возмещения вреда. Здесь возможны несколько вариантов тактического поведения.

- Принуждение к ответу перед официальной инстанцией, куда направлена жалоба. Когда нет особой интриги, так и поступают. Но если дело принимает серьезный оборот, заявителю следует действовать более обдуманно, а порою и изощренно. Прямолинейные ходы раскрывают его цель и позицию, его намерения оказываются очевидны. Тогда со стороны нарушителя возможна глухая оборона, вплоть до фальсификации доказательств, отрицания причастности к факту нарушения законных интересов и ответной агрессии. Юридические конструкции не могут исключить ложные интерпретации конфликта, но от законодателя зависит, будет ли труд фальсификатора легким.

- Провокация косвенного ответа для подтверждения каких-либо объективных обстоятельств. Если, например, из изолятора временного содержания в отдел милиции был вывезен задержанный, где его избивали, наивно направлять запрос и ждать выдачи справки о применении пыток. Но в ответе на жалобу о том, что в этот день адвокату препятствовали встрече с подзащитным, руководство ИВС может сообщить, что задержанный для участия в следственном действии был передан следователю или оперуполномоченным сотрудникам милиции и находился в указанное время в отделении милиции. Подобно тому, как косвенные улики оказываются достаточными для признания лица виновным в совершении преступления, в споре, вытекающим из публичных правоотношений, гражданин также вправе строить стратегию защиты нарушенного права с помощью косвенных улик. Положения глав 23-25 ГПК РФ, предписывающих суду вынести решение в пользу заявителя, если его жалоба окажется обоснованной, нуждаются в более точной формулировке. Предмет судебного спора в данном случае предстает своей условной, конвенциональной сущностью – совокупностью знаков (доказательств), достаточных для утвердительного суждения о факте. В процессуальной норме и судебной практике так или иначе всегда содержится стандарт доказанности, меняющийся в зависимости от специфики затрагиваемых спором интересов.

- Использование тактики «параллельного конфликта». Речь идет о прогнозировании и создании ситуации, в которой важное для защиты права сообщение играет положительную роль для виновных лиц. Например, в качестве эксперта по уголовному делу привлечен человек, не обладающий специальными знаниями, «пешка в чужой игре». Специальное заявление о некомпетентности от него вряд ли последует, но обращение (ходатайство) к следователю о предоставлении дополнительных материалов, возможно, он подпишет. И тогда у обвиняемого на руках будет свидетельство того, что следствие не располагает достаточными данными для проведения экспертизы, либо у специалиста нет достаточной квалификацией для дачи заключения в качестве эксперта. (В «заказных» уголовных делах бухгалтеры часто привлекаются для экспертных оценок в качестве экономистов, не располагая ни должным объемом информации, ни соответствующими знаниями, ни опытом работы. Суды же предпочитают не вступать в дискуссию со специалистами именно по той причине, по которой было принято решение о привлечении экспертов – судьи не располагают специальными познаниями для содержательного общения и не всегда различают смежные профессии).

Тактика «параллельного конфликта» обычна в тех ситуациях, когда какое-либо событие или факт, помещенные в разные контексты, приобретают несколько юридических значений. Настаивая на признании юридического значения факта, правонарушитель допускает существование самого факта и вывод о его втором юридическом значении в рамках другой процедуры становится неизбежен.

- Формирование у сотрудников мотива для дистанцирования от официальной позиции, если нарушение права исходит от учреждения и преследует цель защиты ведомственных интересов. Следует признать неудовлетворительной современную регламентацию обращений граждан в правоохранительные органы. Так, Федеральный Закон «О прокуратуре Российской Федерации» от 17 января 1992 г. не содержит указания о сроках, в течение которых прокурор обязан отреагировать на поступившее к нему обращение. В итоге факт бездействия этого учреждения сложно доказать в судебном порядке. О необходимости улучшения порядка регистрации сообщений граждан в милиции сказано также достаточно много.

- Содержание обращения или жалобы должно соответствовать стадии рассмотрения дела внутри той или иной юридической процедуры. Так, бессмысленно обжаловать отказ следователя в удовлетворении заявленного ходатайства о проведении следственного действия, когда следствие еще не закончено. Закон предоставляет ему свободу в избрании следственной тактики. До возбуждения уголовного дела нет никакого смысла доказывать отсутствие состава преступления или доказательную силу каких-либо обстоятельств, поскольку производство по уголовному делу предпринимается именно с целью выяснения этих обстоятельств. В то же самое время не следует пренебрегать жалобой на незаконное возбуждение уголовного дела, если имеются однозначные свидетельства отсутствия состава преступления, которые останутся таковыми и после проведения расследования.

В общении с субъектами противоправных действий следует придерживаться правила: собирать исходящие от нарушителей права документы и вынуждать их к официальным ответам. Исходящие документы ограничивают возможности потенциального ответчика для маневра в суде. При наличии серьезного или затяжного спора стратегическое значение имеет получение официальных свидетельств, подтверждающих событие (юридический факт), некоторые сопутствующие событию обстоятельства (например, время, состав участников незаконных действий) и фиксирующих официальное отношение властного учреждения к возможному поводу судебного разбирательства (например, согласие с тем, что выполненная работа подлежит оплате). Естественно, за защитой нарушенного права следует обращаться лишь к тем должностным лицам, кто уполномочен на разрешение поставленных в жалобе вопросов. Поэтому положение об учреждении следует публиковать на основании части третьей статьи 15 Конституции наряду с иными нормативными актами, затрагивающими права, свободы и обязанности граждан.

Ввиду того, что само основание для обращения в суд не служит гарантией справедливого решения, поскольку в суде дело можно проиграть, заявление в суд следует подавать не тогда, когда появился законный повод, а когда есть законные предпосылки для вынесения желаемого решения. Следует учитывать то обстоятельство, что вступившее в силу решение суда служит процессуальным препятствием для аналогичного обращения. Статья 250 ГПК РФ устанавливает, что «после вступления в законную силу решения суда по делу, возникающему из публичных правоотношений, лица, участвующие в деле, а также иные лица не могут заявлять в суде те же требования и по тем же основаниям».

3). «Самостоятельная защита». В этой стратегии правовая норма призвана предотвратить покушение на охраняемое благо и причинение ему вреда. Здесь не предполагается наличие каких-либо посредников между сторонами конфликта. Законодательно сформулированные положения, устанавливающие правила самостоятельной защиты от покушения на благо (статья 37 УК РФ о необходимой обороне, самозащита права в порядке статьи 12 ГК РФ), служат нормативной основой для совершения действий, которые могут формально подпадать под определение наказуемых поступков. Здесь от нормы права ожидают исполнения функции предельно однозначного различения правомерного и противоправного. Между тем, правила самозащиты права и причинения вреда в ситуации необходимой обороны законом не сформулированы. Опубликованной практики по делам этой категории не встречается, не говоря уже о том, что она мало кого способна обязать к конкретным решениям. По сути дела законодатель провоцирует граждан на действия, которые легко поддаются вариативной квалификации и также легко могут составить фабулу обвинения. Учитывая уровень коррупции в правоохранительной системе и юстиции, такое положение дел следует признать недопустимым и опасным. В индивидуальной стратегии следует помнить о невысоком уровне нормативной защищенности и остерегаться совершать неоправданно рискованные поступки.

4). «Защита от злоупотребления правом». Формальный характер права позволяет использовать его вопреки собственному назначению, что мы наблюдаем в случае сутяжничества, совершения юридических сделок с целью причинения вреда, нелегитимного уголовного преследования, имитации каких-либо юридических действий (например, в случае ложного банкротства) или бюрократизма. Злоупотребления правом разнообразны, но в стратегии поведения человека, оказавшегося жертвой злоупотреблений, можно выявить некие общие значения, которыми он наделяет правовую норму.

Во-первых, эффективное противодействие злоупотреблению правом предполагает критическое отношение к правовой форме. Между тем, правовая форма создаётся именно для того, чтобы в силу собственной самоценности исключить постановку вопроса о том, что за ней скрывается. Выход из порочного круга видится в придании юридической норме абсолютного значения критерия правомерности. Возможно, в этой стратегии не все ситуации злоупотребления правом будут исключены, но таким образом устраняется возможность триумфа «диалектически мыслящего негодяя». Потерпевший от злоупотребления правом вправе рассчитывать на помощь именно той юрисдикции строгих форм, которая была задействована лицом с недобрыми целями. Образно говоря, дуэлянт сам выбирает оружие, от которого предпочитает получить смертельное ранение. Поскольку большинство злоупотреблений начинаются с допущения некоторых обстоятельств, фривольного истолкования простых понятий, т.е. того, что в обычной жизни именуется «натяжками», стратегия строгих формализованных определений здесь представляется уместной.

Во-вторых, заявление о злоупотреблении правом должно иметь процессуальные последствия, которые сегодня законодательством не предусмотрены. Это заявление должно влечь переход из одной процедуры в другую, подобно тому, как произнесение магических слов в древних культурах выполняло роль индексальных, т.е. указывающих на симптомы какого-либо явления, знаков. Действительно, если гражданское законодательство исходит из презумпции добросовестности участников гражданских правоотношений (ст. 10 ГК РФ), злоупотребление правом не может быть объектом утвердительного суждения гражданина, констатация этого обстоятельства не освобождает его от исполнения, например, договорных обязательств. Если же задаться вопросом о том, что утверждается, когда имеют в виду злоупотребление правом, придется согласиться: ни причиняемые неудобства, если это не причинение непосредственного вреда, ни даже упречная воля (так называемые злые намерения) лица недостаточны для каких-либо юридически значимых выводов. Это понятие возникает лишь для суда, только он вправе устанавливать факт злоупотребления правом как знак особого отношения инстанции. В противном случае положение закона о недопустимости злоупотребления правом останется моральным пожеланием.

Заявление о злоупотреблении правом в гражданском процессе должно влечь юридические последствия, иначе это понятие не имеет практического смысла. Вопрос лишь в том, какого рода материальные и процессуальные последствия должны наступить, если заявление подтвердится, и какими обстоятельствами должны подтверждаться намерения лица, злоупотребляющего своим правом. Поскольку в праве граждане хотели бы видеть защиту от злоупотреблений, думается, что в авторитетном признании каких-либо действий злоупотреблением правом суд избавляет от юридической ответственности контрагента, вынужденного защищать свои интересы формально противоправным способом. Иначе говоря, стратегия поведения потерпевшего от злоупотребления правом заключается в ожидании особого внимания со стороны юрисдикционного органа к ситуации, в которой вред интересам нанесен своеобразным, внешне законным образом.

5). «Защита от интерпретации». Возможность ложной, нежелательной или опасной интерпретации конституирует социальное поведение субъекта права особым образом: он вынужден употреблять символы, исключающие квалификацию его действий в качестве оснований юридической ответственности. Этой стратегии придерживаются как правонарушители, имитирующие законопослушный характер поведения и опирающиеся на показания лжесвидетелей, так и официальные учреждения, фиксирующие предпринимаемые ими действия в документах с особой формой (протоколах) и обращающиеся за помощью к независимым наблюдателям – понятым, свидетелям, техническим средствам и т.д. В ряде случаев закон принуждает стороны правоотношений к таким действиям, которые бы исключали ложную интерпретацию события. Таково, например, требование ст. 160 ГК РФ о соблюдении письменной формы сделки.

Придерживаясь стратегии защиты от ложной интерпретации, субъект права прогнозирует поведение инстанции и подчиняет свои действия символической форме, гарантирующей совпадение собственных притязаний с официальной оценкой.

6). «Защита права». Здесь объектом защиты выступает само право как важнейшая социальная ценность. Необходимость теоретического осмысления стратегии, нацеленной на сохранение ценности права, обусловлена тем печальным обстоятельством, что в современном российском обществе нивелируются основания права, с которыми общественность связывает работоспособность его институтов и эффективность правовых норм. Кризис правосознания и правовой культуры затронул не одну лишь Россию. В беседе с Мишелем Фуко в марте 1972 г. Жиль Делёз заметил «Мы все группки. И потому представительства больше нет, есть лишь действие, действие теоретическое, действие практическое, находящиеся в отношениях перехода или сплетения»364. Однако задолго до разочарования интеллектуальной европейской элиты «шоу-властью» и «государством-мошенником» Хосе Ортега-и-Гассет в известной работе «Восстание масс» (1930 г.) поставил проблему утраты обществом потребности в праве как инструменте социального измерения. Там, где нет социальной иерархии, право, как мера справедливости и свободы, излишне. «Масса – всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, «как и все», и не только не удручен, но доволен собственной неотличимостью. (…) Особенность нашего времени в том, что заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду»365.

Ситуация аномии и рассогласованности норм, описанная Р. Мертоном, скрадывает моральные преимущества законосообразного поведения366. Если общество лишено целостности, в нем невозможно осуществление правосудия. Тогда право, как способность инстанции к универсальным суждениям, уступает место аксиоматическим оценкам, действие которых ограничено групповой субкультурой. В условиях, когда пространство права еле просматривается, а его защитник выступает на этом поле героем-одиночкой, шокируя трезво мыслящее сообщество своими романтическими устремлениями, правовая норма приобретает значение символа принадлежности к иному образу жизни и иной, нездешней, культуре.


Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница