Философские основания юриспруденции



страница17/26
Дата30.12.2017
Размер1.27 Mb.
ТипКнига
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   26
Тождественные правовые оценки могут служить разным стратегиям поведения, если за точку отсчета брать тот или иной правовой статус, те или иные цели346. Так, оценка содеянного в качестве мошенничества, совершенного группой лиц, влечет специфическую стратегию обвинения, где совместным действиям придается значение знака наличия единого умысла, и особую стратегию защиты, предпочитающей стандартно рассуждать о хозяйственно-правовой, цивилистической природе конфликта. Для защиты изначально неприемлем основной вывод обвинения, в чем бы он ни состоял. В рамках изучения какого-либо уголовного дела мы не увидим заинтересованного в одном результате нескольких субъектов познания, хотя этим обстоятельством не исключается их процессуальная солидарность в достижении промежуточных итогов. Объективность – прерогатива пребывающей во вненаходимости инстанции. Тот факт, что уголовно-процессуальное законодательство вменяет органам расследования в обязанность объективное расследование и разрешение уголовного дела (ст.ст. 152, 154 УПК РФ), не исключает их особого взгляда на условия собственного пребывания в правовом поле и, стало быть, их собственного интереса, оправданного хотя бы тем обстоятельством, что на правоохранительные органы возложены задачи, во исполнение которых им даны полномочия и компетенция. Они несут юридическую ответственность, выступают субъектами многих правоотношений и их существование возможно лишь в диапазоне, очерченном законодательством.

Формально-юридическая конструкция образуется в ответ на практикуемые в сфере правовой жизни стратегии поведения ее участников. Это понятие – в отличие от понятий правового института или правовой процедуры – фиксирует внимание не на объективных свойствах нормативной системы и не на тематическом единстве сгруппированного нормативного материала, а на соотнесенности правового значения и смысла, редуцированного до уровня уникального правового понятия. Так, в гражданском праве мы имеем институты кредита и залога и, с другой стороны, формально-юридическую конструкцию «получение кредита под залог». Иногда в официальном именовании правового института уже звучит тот смысл, который движет субъектом права («освобождение от уголовной ответственности»). Привнесение момента субъективности позволяет выявлять, типизировать и объяснять различные стратегии поведения субъектов права, обосновывать с учетом конкуренции интерпретаций основополагающие правила и принципы законодательной техники, источник предпочтений в том или ином способе толкования права. Это взгляд раскрывает понятие нормы права в качестве сложной конструкции, имеющей не совпадающую с правилом поведения структуру и расположенную в ином, нежели правило поведения, понятийном ряду.

В юриспруденции, привычно воспринимающей деятельность различных субъектов права как реализацию правовых норм, мысль о второстепенном значении нормы в механизме правового поведения может показаться еретичной. Однако у практикующих юристов мысль о том, что правовые нормы лишены центрального значения в избрании той или иной стратегии поведения, будет сочтена слишком банальной. Они знают, что ссылка на юридическую норму помогает избежать многих проблем, поэтому не человек служит реализации нормы, а норма занимает отведенное ей место в достижении имеющихся у субъекта целей. В этом аспекте исполнение юридической нормы наполняется множеством смыслов.

Людвиг Витгенштейн, поставивший вопрос о «следовании правилу», пришел к выводу о том, что в действительности нет единого объяснения тому, что в подчиненном норме поведении обнаруживается регулярность и повторяемость347. Несколькими десятилетиями позже Сол Крипке развил эту мысль до утверждения о том, что следование правилу может быть раскрыто социологически – как способность сообщества расценивать неуспех индивида в терминах нарушения установленных правил348. Парадоксально, но известная своей жесткостью юридическая норма способна имеет столько значений, сколько существует стратегий обращения с ней. Мигающий зеленый сигнал светофора, предупреждающий водителя о скором переключении на желтый свет, может быть положен в основу двух взаимоисключающих друг друга решений – об увеличении скорости (чтобы «успеть проскочить») и о заблаговременном торможении. Знание того, что порядочный человек не должен докучать другим своими многочисленными просьбами, может быть нормативным основанием как отказа от собственных претензий на чужое внимание, так и более серьезного оснащения дополнительными аргументами их исключительного характера.

Юридическая норма приобретает принудительный и обязывающий характер не в силу каких-либо внешних обстоятельств, иначе бы мы имели объективные критерии принудительности и значимости, а в соотнесении содержащегося в ней правила со смыслом, достижение которого составляет практическую цель субъекта. Норма, воспринимаемая в качестве препятствия, и норма, содействующая достижению цели, текстуально могут совпадать. Закон, в частности, уголовно-правовой запрет, может учитывать субъективный смысл того или иного деяния, и тогда именование статьи Особенной части уголовного законодательства и формально-юридическая конструкция совпадают. Побег из-под стражи (ст. 313 УК РФ) не имеет иного смысла, нежели тот, который определен в названии состава преступления. Поэтому этот состав преступления не может содержаться в неосторожном поведении, где человек руководствуется смыслом, не совпадающим с объективным содержанием общественно опасных последствий.

Другие варианты криминализации, где допускается широкий диапазон смысловых оттенков, обращают на себя внимание тем, что описание общественно опасных действий произведено нейтрально, без акцентуации субъективно заданной перспективы (нарушения различного рода правил, халатность, должностной подлог и т.д.) Поэтому преступления, совершение которых возможно лишь с прямым умыслом, предусмотрены в законодательстве посредством признаков, указывающих на однозначную субъективно-смысловую заданность поступка (государственная измена, хищение, получение взятки, принуждение к даче показаний и т.п.)

Моделируя юридические последствия своих поступков и ответные действия контрагентов, субъект права определяет собственную линию поведения в конкретной ситуации, именуемую в настоящем исследовании стратегией поведения. Отличие стратегии от простой последовательности совершаемых поступков состоит в том, что в первом случае смыслообразующий элемент, придающий качество системного целого серии разрозненных действий, расположен в самом субъекте права, преследующего цели и решающего на пути к ним те или иные задачи. Выказывая свое отношение к реальности посредством знаков и правовых суждений, субъект демонстрирует логику и цель своего движения, как это делает, например, лицо, заявившее о своей явке с повинной. Явка с повинной – это стратегия поведения лица, подлежащего уголовной ответственности. Когда стратегия описывается языком права, она приобретает формальный характер и является юридической конструкцией, т.е. множеством элементов, обеспечивающих движение статуса. Закон может описывать акт применения права как серию последовательных действий (сложный фактический состав), которые необходимо совершить, например, лицу для возбуждения гражданского судопроизводства. Однако этот фактический состав (составление искового заявления – оплата госпошлины – обращение с заявлением в суд) приобретает значение юридической конструкции в той стратегии поведения, где с помощью судебной процедуры истец добивается ареста имущества должника, а вовсе не исполнения выдвинутых исковых требований. Формально-юридические конструкции могут служить различным целям и наполняться различным смыслом. Задача юридической науки состоит в разработке методологии, с помощью которых нормотворческая деятельность могла бы исключать легитимное использование юридических конструкций в целях, противоречащих интересам общества (злоупотребление правом).

Итак, правовое поведение не служит формой реализации правовых норм, напротив, нормы служат обоснованию того или иного выбора субъектом своего пути по направлению к цели. Этот взгляд расходится с гносеологической трактовкой реализации правовой нормы как познанного нормативного требования. Субъекты права – люди, предприятия, организации и учреждения – менее всего похожи на зомбированных исполнителей правовых норм, подчиняющихся внешнему императиву. У них есть свой интерес и свое отношение к правовым институтам. Различие этих отношений накладывает на законодателя обязанность предвидеть конфликт интерпретаций правовых норм и по возможности предвосхищать эти споры и предлагать методологию их квалифицированного разрешения.

Как известно, правовые нормы благодаря своей формальной определенности приобретают инвариантность, т.е. способность к сопротивлению интерпретациям, размывающим и девальвирующим их значение. Способность нормы сохранять свою однозначность и, соответственно, регулирующую роль при возможно большом количестве комбинаций субъективных целей и объективных значений, можно бы определить как ее знаковую эффективность. Высокая знаковая эффективность нормы может не совпадать с ее эффективностью как социального регулятора, например, когда существует сильное моральное противодействие реализации правовой нормы в субкультурной среде. Более того, ясность требования может послужить именно той причиной, в силу которой норма провоцирует мощное внешнее сопротивление.

Знаковая эффективность может быть обеспечена семиотической защитной оболочкой, в которую помещается само правило поведения. Так правило поведения приобретает внешние признаки организованного правового текста – нормативного акта. Структура и текст нормативного акта в этом смысле может быть рассмотрена как второй уровень семиотической защиты нормы. Текст нормативного документа не совпадает с нормой, – это утверждение хорошо усваивают студенты юридических факультетов уже на первом курсе. Его тривиальный характер исчезает, если задаться вопросом о том, что именно помимо самой нормы образует содержание правового текста?

Практикующие юристы, наверное, согласятся с утверждением о том, что извлечение правовой нормы из текста нормативного акта – занятие не такое простое, как это может показаться при первом знакомстве с учебниками по теории права. Как известно, нормативно-правовой акт – это акт, устанавливающий нормы права, вводящий их в действие, изменяющий или отменяющий правило общего характера349. Руководствуясь очевидным пониманием нормы как правила поведения, попробуем сказать что-либо определенное о какой-нибудь норме. Однако достаточно прочитать текст выбранной наугад статьи Особенной части Уголовного Кодекса, чтобы увидеть несколько правил поведения, содержащихся в одной норме. Какая норма предусмотрена в статье – та, которая запрещает совершать обозначенное группой признаков деяние, или та, которая обязывает суды и в целом – органы юстиции – привлекать к ответственности и назначать предусмотренное в статье наказание? О каком правиле поведения говорится, например, в статье «кража» (ст.158 УК РФ)? О том, что нельзя красть, или о том, что нельзя кражу оставлять безнаказанной? О размере наказания, полагающегося за кражу, или о размере похищенного, который следует учитывать при квалификации? Если заставить себя потрудиться над комбинированным ответом, в котором бы пояснялась многочленная структура правовой нормы, все равно бы пришлось уточнять, о круге каких субъектов заботится та или иная норма, кому она непосредственно адресована.

В одной норме может содержаться несколько предписаний, поскольку правовые нормы имеют не менее трех адресатов – двух участников, вступивших в правовые отношения, и инстанции. Иначе говоря, норма права существует одновременно в плоскости регулятивных (горизонтальных) и охранительных (вертикальных) правоотношений. Так, в п. 4 ст. 19 ГК РФ установлено правило: приобретение прав и обязанностей под именем другого лица не допускается. Мы можем представить, как эта норма может быть исполнена 1) непосредственным адресатом, который оказался в ситуации выбора; 2) судебной инстанцией, отменяющей сделку на основании этой нормы; 3) третьего лица, инициировавшего судебный процесс с целью применения этой нормы во имя защиты собственных интересов или иных неведомых нам целей.

Если норма расположена на пересечении нескольких формально-юридических конструкций, возникает проблема многозначного толкования её юридического значения. Индивидуальное сознание не располагает знанием нормы в отрыве от ее социального содержания. Так, пунктом 3 статьи 108 ГК РФ установлено следующее правило: число членов кооператива не должно быть менее пяти. Для производственного кооператива, в котором трудится ровно пять человек, эта норма ограничивает возможности кооператива по исключению из своего состава отдельных членов. Для тех, кто, собирается воспользоваться правом, предусмотренным ст. 111 ГК РФ, и выйти из кооператива, эта норма осложняет выбор, поскольку их действия будут иметь более широкие юридические последствия. Отсюда следует и иное. Для члена кооператива, пожелавшего прекратить его деятельность, достаточно выйти из состава его членов.

Варианты семиотической защиты нормативного содержания права второго уровня представлены непосредственным изложением нормы – т.е. в той ее форме, которая именуется статьей закона. Во-первых, в статье могут содержаться положения, не имеющие непосредственного отношения к правилу поведения. Это разного рода примечания, расположенные в виде приложения к статье. Например, в примечании к ст. 290 УК РФ содержится пояснение относительно крупного размера взятки. Во-вторых, в самой статье могут содержаться пояснения, облегчающие уяснение отдельных признаков или понятий. Так, статья 164 УК РФ («Хищение предметов, имеющих особую ценность») так определяет признаки состава: «Хищение предметов или документов, имеющих особую историческую, научную, художественную или культурную ценность, независимо от способа хищения». Выделенный нами фрагмент текста не содержит признаков объективной стороны, которые уже были сформулированы ранее. Он поясняет субъекту квалификации, каковы должны быть его действия, если возникнет конкуренция норм. В третьих, семиотическая защита предполагает выбор признаков, посредством которых юридическая норма способна исполнить функцию предписания. Эти признаки могут быть соотнесены с разными уровнями регламентации поведения. Нижний уровень предполагает описание (локализацию) одноактного действия одного человека, верхний, наиболее абстрактный – описание поведения коллективного субъекта («участие в массовых беспорядках», – статья 212 УК РФ). Предельная степень абстракции имеет место в регламентации поведения посредством указаний на смысл и цели той или иной деятельности – недопущение, ограничение или устранение конкуренции (ст. 178 УК РФ), злоупотребления при эмиссии ценных бумаг (ст. 185 УК РФ). В этом случае норма способна исполнять функцию в качестве юридического основания ответственности, но не в виде уголовно-правового запрета, поскольку не описывает запрещаемой операции, но содержит оценки, при которых возможна и необходима уголовная ответственность.

Чем сложнее структура общества, тем более сложным и объемным оказывается описание нормы. Простые понятия удобны и естественны в одномерном пространстве, в обществе с монокультурой. Социальные различия создают объективные предпосылки разнонаправленности в интерпретации текста, что, если воспользоваться выражением Н. Лумана, ведет к росту «семантических затрат»350.

Сделаем предварительные выводы. Понятие «нормы» не совпадает с понятием «предписание». Определенность правила не исключает множественность его значений в практической деятельности различных субъектов. Правило, установленное нормой, не тождественно его значению. Объективное значение нормы не раскрывает ее субъективного смысла, который она приобретает в той или иной стратегии поведения. Тождественные правовые оценки могут скрывать различные цели и субъективные основания.

Норма права, подлежащая применению, выступает парадигмой, образцом, правилом поведения. В этом аспекте «нормальным» будет то, что вписывается в социальную структуру. Норма права, подлежащая передаче в системе коммуникативных сообщений, выступает в качестве предписания. Нормальным здесь следует признать все, что вписывается в общую картину субъективных значений. Технология исполнения предписания определяется содержанием правовой нормы. Верно и обратное: знаковая форма правового предписания (текст) определяется своеобразием адресата.

Не претендуя на концептуально содержательное объяснение правовой формы, позволю на ряде примеров показать, каким образом можно дешифровать сообщение, содержащееся в правовой норме.

В самой норме, которая однозначно подлежит применению, субъективный смысл долженствования непосредственно о себе не заявляет. Именование нормы или правового института, лексика и выбранные законодателем приемы изложения материала могут подсказывать смысл правовой новеллы. Иногда довольно легко определить, какими глазами смотрел законодатель на объект правового регулирования351. Но временами текст нормативно-правового акта представляет собою ведомственную инструкцию, не рассчитанную на ее прочтение и усвоение широким кругом адресатов. Таково, например, законодательство о выборах – оно изобилует сложной терминологией, имеет большой объем, тщательно детализировано и предназначено, по всей видимости, хорошо подготовленным и квалифицированным сотрудникам избирательных комиссий.

Если в регулировании выборного процесса оправдана подробная детализация, то в борьбе с преступностью мы встречаем противоположную крайность. В уголовной политике наблюдается такая закономерность: чем опаснее запрещаемое деяние, тем менее четко выражены его признаки352. Более того, для судебной практики могут утратить свое значение некоторые признаки сложного состава преступления, поскольку в общем смысловом контексте они теряются и не играют существенной роли. Таково, например, понятие нападения в общей конструкции бандитизма, которое никогда не обязывало органы расследования устанавливать в подлежащем квалификации деянии внезапность посягательства. Как отмечает П.В. Агапов, этот признак («нападение») не несет в себе знаковой определенности, и было бы лучше не уточнять содержание этого признака в руководящих разъяснениях Пленума Верховного Суда РФ, а отказаться от него вовсе, ограничившись указанием на применение или угрозу насилия353.

Если законодатель желает предоставить уголовной юстиции максимально возможную свободу действий, среди признаков запрещаемых деяний начинают преобладать оценочные понятия, содержание которых определяется ценностными ориентациями правоприменителей. Неизбежность оценочных понятий в праве очевидна, однако явные тенденции должны быть обозначены: государство не желает крепко связывать себя обязательствами, чтобы затем не быть уличенным независимой инстанцией в их неисполнении. Указание на хищение в «крупных» размерах предназначено для должностных лиц и учреждений уголовной юстиции, на ком лежит обязанность дифференциации уголовной ответственности, сам же преступник, и даже потерпевший, о крупном размере и не помышляли, когда каждый по-своему завладевали имуществом. Для их суждений о должном размер имущества не был объектом интенции.

Законодатель в ряде случаев ослабляет интенсивность нормативной регламентации уголовной юстиции, поскольку это соответствует целям правовой политики. Сегодня для получения следствием у суда разрешения на заключение под стражу фактически не нужно никаких формальных оснований, достаточно человеку предъявить обвинение в совершении преступления, за которое предусмотрено наказание на срок свыше двух лет лишения свободы «при невозможности применения иной, более мягкой, меры пресечения» (статья 108 УПК РФ). Такая регламентация фактически принижает значение суда в качестве гарантии законности и обоснованности заключения под стражу (ареста) и иных мер пресечения, поскольку у него нет объективной возможности установить незаконность ареста, если, конечно, обвинение не предъявлено с нарушением вышеуказанного требования. Конечно, в практике встречаются случаи, когда следователи совершают следственные действия, не оформив надлежащим образом свои процессуальные полномочия, или по ошибке арестовывают однофамильцев и т.д. Думается, не об этих изысканных казусах должна идти речь, когда обсуждается вопрос о судебных гарантиях человеческой свободы и стандартах правового государства. Оспаривание судебного решения об избрании меры пресечения порождает вопрос о том, был ли суд инстанцией, когда рассматривал документы следствия, подтверждающие законность и обоснованность избранной меры пресечения, или в этой процедуре он уподоблен правоохранительному органу, осуществляющему ведомственный контроль из тактических соображений.

В.А. Лазарева отмечает, что рассмотрение судом дела о законности ареста после того, как он был произведен, ставит человека в неравные с органом расследования условия354. Такая практика имела место до принятия в 2001 г. ныне действующего УПК РФ. Однако и нынешняя процедура обращения к суду с ходатайством о заключении под стражу вызывает сомнения относительно оптимальности выбранной законодателем модели. Если судом именовать специфическую процедуру рассмотрения дела на основе равенства и состязательности сторон, полного, объективного и всестороннего исследования обстоятельств дела, оставив в стороне второстепенные и малосущественные для правосудия признаки судьи (место государственной службы или наличие судебной мантии), то вынесение постановления об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу не вполне соответствует сущностным признакам судебной процедуры. Суд, как представляется, не способен выполнять функцию инстанции в процессе, где нет равенства обвинения и защиты, где речь по сути дела идет о законной возможности следователя действовать по собственному полномочию. УПК РФ слегка завуалировал дискреционный характер власти органов расследования, обязав их к легко выполнимым, малообременительным процессуальным условностям. Как известно, воля правомочного субъекта правовой оценке не подлежит.

Многие юридические основания административно-принудительных мероприятий (разного рода контрольно-проверочных действий) сформулированы действующим законодательством так, что объективно установить их наличие или отсутствие практически невозможно. Это означает, что граждане не смогут отличить легитимные действия государственных учреждений от нелегитимных не только в момент нарушения их законных интересов, но и в последующем, при рассмотрении судом их жалоб на неправомерные действия власти. До внесения поправок от 22 апреля 2005 г. в Федеральный Закон РФ «О милиции» у сотрудников этого органа имелась легитимная возможность проверочных действий, включающих изъятие и изучение документов, лишь на основе имеющихсяся данных о нарушении гражданином или хозяйствующей организацией законодательства, регулирующего финансовую, хозяйственную, предпринимательскую или финансовую деятельность. Поэтому начальные действия милиционеров, исполняющих свой долг и требования закона, внешне не отличались от тех действий, которые составляют теневой «милицейский» бизнес, когда после предложения предпринимателю «положить документы на стол» следует их изучение оперуполномоченными и далее – компромиссное решение сторон, предусмотренное статьями 290 и 291 УК РФ (получение и дача взятки).

Таким образом, деконструкция правового текста своим методологическим принципом имеет установление адресата, мир значений которого присутствует в правовом предписании как явно, когда законодатель говорит на языке своего контрагента, так и латентно, когда так называемые пробелы в праве по сути дела имеют значение неограниченных полномочий юрисдикционных органов.

Третий уровень семиотической защиты представлен институционально – в виде инстанций, располагающих правом давать официальные разъяснения действующего законодательства. Поскольку судебная инстанция возникает лишь при рассмотрении конкретного дела внутри юридической процедуры, отвечающей целям и задачам правосудия, следует признать, что ни Пленум Высшего Суда, ни Пленум Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации, принимающие постановления за рамками судебной процедуры, не правомочны давать такие разъяснения. Суд независим355. Чиновник, как бы ни называлась его должность, не осуществляет над судом административную власть и не вправе предписывать судье образ действий356. Это не избавляет высшие судебные инстанции от обязанности придавать своим решениям форму судебного прецедента, когда бы помимо разрешения конкретного дела в нем содержалась бы норма мышления, т.е. имелось бы доктринальное содержание.

В нашем исследовании были выявлены следующие элементы формально-юридической конструкции: норма (текст), правило (предписание), юридическое значение и практический смысл. Между этими элементами скрыты логические отношения, анализ которых и составляет одну из задач интерпретационной деятельности юриста. В целях содействия методологии логического анализа правовых суждений предпримем попытку выявить специфические противоречия между этими элементами.

Противоречие первое: между нормой и предписанием. У каждого действия есть способ его исполнения, поэтому следование одному правилу не влечет совершения несколькими исполнителями тождественных действий. Из наставления тени отца, с которой встретился Гамлет («Прощай, прощай! И помни обо мне»), не следует необходимость убийства Лаэрта. Если потрудиться и составить описание следования норме, вполне вероятно, что оно не совпадет с текстом самой нормы, поскольку в тексте содержится императив, а в действительности – поступки. Их признаки друг друга не повторяют. Один и тот же текст неизбежно понуждает совершить адресатов различные действия, если они обладают неодинаковым статусом и различной предметностью. Для тех, кто уполномочен на официальную квалификацию, это обстоятельство налагает особую ответственность за правильное определение уровней императивного требования: нельзя требовать определенного действия, если норма допускает неопределенное число вариантов ее исполнения. Так, требование прибыть в пункт назначения не обязывает преодолевать пространство тех, кто уже присутствует на месте ожидаемой встречи. В гражданском праве это противоречие разрешается регламентацией способов защиты и осуществления права, а также исполнения обязательств. В уголовном праве способ нередко содержится среди иных признаков, описывающих объективную сторону преступления. В процессуальном законодательстве способ совершения действий приобретает важное значение регламентированной законом правовой формы.

Противоречие второе: между предписанием и юридическим значением поступка. Утверждение о наступлении юридических последствий невозможно без признания факта совершения определенного действия. Выплата заработной платы, например, означает, что содеянное следует воспринимать в качестве работы. В жесткой юридической конструкции, где одно предполагает наличие другого, скрыт механизм принятия заведомо незаконных решений. Так, при возбуждении уголовного дела в отношении представителя власти или обжаловании в суде его незаконных действий следствие и суд сталкиваются с давлением со стороны тех политиков, которые предвидят юридические последствия официального признания незаконных действий. Так, обжалование в суде постановления Центризбиркома № 42/398-4 от 17 октября 2004 г., в котором менее чем за неделю до выборов в Государственную Думу Федерального Собрания Российской Федерации разъяснялся порядок регистрации кандидатов, выдвинутых по одномандатным избирательным округам, в случае удовлетворения жалобы поставил бы под сомнение не только легитимность Государственной Думы четвертого созыва, но и массы тех решений, которые были приняты избирательными комиссиями на территории страны в соответствии с действующими в период ее работы законами357.

Противоречие третье: между нормой (текстом) и юридическим значением. Его можно было бы сформулировать так: неизменность текста не обеспечивает сохранность определенного значения, так как нет такого события, которое бы не меняло своего юридического значения от перемены контекста. Норма неподвижна, а времена, как известно, меняются. Так, реабилитация в России жертв политических репрессий происходит на основе Закона РФ от 18 октября 1991 г. «О реабилитации жертв политических репрессий», статья 5 которого признает не содержащими общественной опасности многие преступления, предусмотренные советским законодательством (антисоветская агитация и пропаганда, распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, и т.д.) На этом примере хорошо видно, что смена социального контекста в логическом смысле есть смена критериев суждения, смена инстанции. Сегодняшние споры о Беловежском соглашении 1991 г., о судьбе приватизированных в 90-е годы предприятий, о военных действиях на Северном Кавказе или рискованные политические интриги с поставкой газа в Грузию и Украину (декабрь 2005 г.) также могут завершиться юридическими оценками, несовместимыми с нынешним социально-политическим контекстом. Любая оценка предполагает выход субъекта за пределы актуальной ситуации. Преодоление этого противоречия возможно лишь посредством пространственного удаления законодательной инстанции от той исторической ситуации, где она пребывает в качестве политического учреждения. Чем основательнее оценка, тем дальше расположена инстанция И чем ближе к абсолютным значениям решения законодательной власти, тем больше она приобретает метафизическое сходство с властью судебной, в идеальном виде воспринимаемое как тождество закона и справедливости.

Противоречие четвертое: между юридическим значением и практическим смыслом. Контекст не может быть заключен в правовую структуру, которая бы поставляла юридические значения в соответствии с практическими целями и смыслом. Юридическое значение факта определяется субъектом официальной квалификации, оно наряду со смыслом не очевидно и подлежит внешней фиксации в виде решения уполномоченного органа. Описание внешним наблюдателем тех или иных фактов возможно только на том языке, на котором определены признаки квалифицируемых действий. Это означает, что в восприятии события субъект квалификации всегда подчинен той логике, которая запечатлена в формально-юридической конструкции, он не может сказать больше того, что может быть сказано в рамках той или иной процедуры.

Поскольку телеологическое объяснение присутствует в правовой квалификации (вынесение заведомо неправосудного приговора, вымогательство наркотических средств и т.д.), в правоприменительной практике возникает проблема сюжета: человек, чьи действия подлежат квалификации, может оказаться действующим лицом неограниченного числа интерпретаций, поскольку признак, содержащийся в тексте, раскрывается сообразно представлениям субъекта квалификации. Вариативную квалификацию, т.е. наличие широкого диапазона возможных интерпретаций поступков, обычно связывают с наличием в законодательстве предельно широких по смыслу понятий (в речи специалистов в области уголовного права бытует понятие «резинового» состава преступления). Но дело не только в них.

Предмет или поступок приобретает значение в определенной смысловой картине, которой располагает субъект права. Так, «холодное оружие» - это не объективные параметры предмета, а его значение, которое он принимает в смысловой картине, где находится место злому умыслу на причинение кому-либо телесных повреждений. Когда правоприменители оперируют значениями как объективными событиями, они чаще всего приписывают смысл и цели тем, кто оказался в зоне их профессионального интереса. В суде, например, подсудимому стоит больших интеллектуальных усилий противиться обвинительной интенции суждений и отвечать на вопросы судьи, не принимая смысл и логику обвинительного заключения. Ответ на самый простой вопрос, например, где вы встречались с потерпевшим, вовлекает подсудимого в дискурс обвинительной речи и грозит обернуться его признанием в том, что один из участников судебной процедуры – действительно пострадавший.

На этом противоречии построены многие технологии имитации законной деятельности. Так, для ареста необходимы основания, в частности, уклонение обвиняемого от следствия или суда. Любое пространственное несовпадение мест пребывания следователя и обвиняемого может быть интерпретировано как попытка обвиняемого скрыться от следствия.

Субъективное ощущение несоответствия субъективного значения (смысла) какого-либо события его юридической квалификации порождает широкую гамму так называемых правовых чувств – карательные притязания, чувство удовлетворенной справедливости, обиду, унижение и т.д. Логическая суть этого противоречия состоит в несовпадении объекта и субъекта в правовом и ценностном суждениях. Символы не исполняют функцию связи метафизических величин, превращаясь в симулякры, пустые понятия, за которыми не усматривается смысл и судьба нуждающихся в правовой охране ценностей.

Противоречие пятое: между практическим смыслом и нормой (текстом). Субъективный смысл присутствует в тексте как обстоятельство места и времени, т.е. как внешне фиксируемое обстоятельство. Так, п. 9.4 Правил дорожного движения, утвержденных Советом Министром РФ 23 октября 1993 г., обязывает водителя транспортного средства менять полосу движения только перед поворотом налево, направо, разворотом, обгоном или остановкой. Понятно, что «перед поворотом» - это не обстоятельство места или времени, подлежащее объективному установлению. Утверждение о наличии ситуации «перед поворотом» может быть достоверным только в том случае, если принять во внимание цели самого водителя, о которых никому кроме него достоверно не известно. Должностное лицо, осуществляющее официальную квалификацию, в таких случаях обычно исходит их представлений обыденного сознания и профессионального опыта, т.е. из признаков некоторых типичных ситуаций, из тех сюжетов, которые присутствуют в повседневной жизни и правоприменительной практике. Его объяснение действий водителя является телеологическим («сделал для того, чтобы…»). По замечанию фон Вригта, «если движения интенциональны, но не связаны с объектом интенции, то объяснить их телеологически нельзя. Объяснить поведение телеологически — значит точно указать в нем объект интенции»358.

Противоречие шестое: между смыслом и предписанием. Предписание имеет смысл и может быть воспринято благодаря наличию внутренней смысловой картины. Запрет совершения преступления под угрозой лишения свободы воспринимается адекватно, если есть понимание свободы и ее ценности. В том случае, когда закон предписывает действия адресату, не располагающему необходимым для прочтения предписания смыслом, происходит аберрация в интерпретации. Ее последствия особенно наглядно проявляют себя в той ситуации, когда должностное лицо, производящее квалификацию, не располагает ценностными представлениями для вынесения суждения на основе оценочных понятий.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница