Философские основания юриспруденции


§ 3. Символика поражения и ответственности



страница15/26
Дата30.12.2017
Размер1.27 Mb.
ТипКнига
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   26
§ 3. Символика поражения и ответственности.
Юридическая сила правовых норм и актов судебной и административной власти образуется вследствие погружения человека в метафизический смысл события, в пространстве которого человеческие поступки и решения приобретают символическое значение. Наказание оказывается знаком судьбы, в статусе гражданина о себе заявляет справедливость, а в государстве мы видим меру, в которой гражданское общество способно консолидироваться вокруг универсальных ценностей. Согласованность всех элементов правовой системы открывает доступ к миру сущностей и дает шанс человеку совершать осмысленные поступки, добиваться поставленных целей. Без символизации была бы невозможной борьба человека со злом, которое узнаваемо и, следовательно, уязвимо. Благодаря правовой символике юридическое значение и метафизический смысл пересекаются, и место пересечения квалифицируется нами как та или иная правовая ситуация.

Право сохраняет свою метафизическую символику даже в ХХ веке. Говорить от имени народа, вершить справедливость, восстанавливать мир, компенсировать моральный ущерб, добиваться исправления правонарушителя – все эти конструкции речи естественны для правовой культуры безотносительно к тому, что об этом думают философы, усомнившиеся в метафизике. Вне метафизики о правовой ситуации трудно что-либо сказать, потому что возможность «сказать о чем-то» предоставлена тому, кто расположен в системе координат, благодаря которым фиксируется изменение, дискретность, историческое событие.

Исторический путь, величина которого определяется нашим пониманием и отношением к идеалу, нельзя мыслить как препятствие, он может быть только пройден. Историческая ситуация, в которой оказывается народ, требует ее разрешения, и нежелание с ней считаться не может быть сочтено адекватным ответом на «вызов истории». «Согласно учению экзистенциального анализа, то, за что человек несет ответственность, – это осуществление смысла и реализация ценностей»331. Вне легитимной власти, иначе говоря, ответственность невозможна – не потому, что нет инстанции, способной привлекать к ответственности, а потому, что само наличие легитимной власти свидетельствует о способности и готовности народа нести историческую ответственность.

Человек выражает свое отношение к другому, таков непреложный закон социальной жизни. Знак всегда расположен на границе моего и другого. Я не свободен в том, чтобы покушаться на содержание события, но волен во всем, что касается моего отношения, поскольку «Я» всегда расположено за чертой сущего.

Люди узнают в общении друг с другом своих контрагентов, процедуры и прогнозируют последствия благодаря правовой символике. Смысл юридической процедуры следует за ее знаком. И хотя не надо читать книги по юриспруденции, чтобы отличить тюрьму от парламента, публичную казнь от тайной мести, все же зададимся вопросом о том, в каком отношении находятся смысл суждения о статусе и знак контекста (правовая форма).

Примером специфического для права суждения выступает императивное утверждение инстанции о виновности и наказании. С возложения ответственности начинается исторический отсчет права как особой сферы долженствования и специфического социального института. Реализация моральной ответственности, если таковая есть, не нуждается в процедуре: месть, объявление бойкота, отказ от общения, демонстрация негативного отношения к нарушителю сами говорят о себе (т.е. о сущности санкции) и ее критериях (ценностных основаниях). Но как только в сфере морали возникает необходимость соизмерения ответной реакции с объемом причиненного ущерба или регламентации порядка вынесения моральных оценок, мы вынуждены оперировать специфическими правовыми категориями и перед нами появляется некое подобие правового института.

Ответственность предполагает особый взгляд на действия человека – они воспринимаются как следование правилу. Символ принадлежности юридических последствий тому или иному деянию в официальном суждении представлен понятием юридического факта, т.е. обстоятельства, с которыми закон связывает возникновение, прекращение или изменение правоотношений. Сущность юридического факта заключается в его способности обозначать юридические последствия, т.е. заключать некое событие в сложный контекст правовой структуры (учреждения или процедуры). Не все, имеющее социальный смысл, обладает юридическим значением. Любое заявление или жест будут восприняты социумом лишь тогда, когда помещены в особую символическую форму, иначе демонстрация намерений не будет сочтена таковой. Вне контекста знак или жест приобретают значение обычной технической операции, а символическое значение поступка (речи) редуцируется до телодвижения (говорения), в котором никакая инстанция уже не способна усмотреть акт. Если человек преследует цель заявить о себе своему контрагенту, он должен позаботиться о форме такого заявления, иначе его ожидание ответной реакции не оправданно и бессмысленно. Мы не станем говорить с теми, кто не понимает нашего языка. Обычная покупка вынуждает нас менять интонацию и громкость речи, коль скоро мы хотели бы, чтобы продавец обратил внимание и узнал бы в нас покупателя. Так в повседневной жизни осуществляется принуждение к дискурсу правовых суждений.

Право – это способ помещения чувствуемых нами социальных различий в знаковую форму правового статуса. Когда люди подчеркивают в общении друг с другом свой статус, знаки власти, символы принадлежности или компетенцию, это не проходит бесследно для смысла практикуемых суждений. В меняющемся контексте высказывание приобретает иную модальность, так что просьба должностного лица подчас неотличима от требования, а намек – от приказания.

Юридическая ответственность является мерой государственного принуждения, заключающаяся в неблагоприятных для виновного лица последствиях. Перечень этих последствий исчерпывающим образом определен законом. Тем не менее, в правоприменительной практике весьма часто возникает неопределенность в том, подлежало ли лицо ответственности. Далеко не все правоограничения служат формой реализации юридической ответственности. Так, меры пресечения, установленные уголовно-процессуальным законодательством, к уголовной ответственности никакого отношения не имеют, поскольку уголовная ответственность может быть реализована после вступления в силу обвинительного приговора и лишь в форме уголовного наказания. Однако законодатель допускает зачет срока ареста на предварительном следствии в качестве отбытого наказания. Доктринально объяснить это невозможно: получается, что человек страдал до установления его вины судом, либо суд располагает способностью изменять характер события, произошедшего в прошлом. Иногда в каком-либо факте общественной жизни можно встретить все элементы юридической ответственности, однако интуитивное ощущение несостоявшегося правосудия мешает квалифицировать приговор как легитимное суждение. Моральная расправа и политические интриги чтобы избежать упреков в «охоте на ведьм» и политическом иллюзионизме очень часто принимают форму правовых процедур332. Однако камуфляж, соблюдение внешней формы судопроизводства или роспуска органов государственной власти даже в том случае, когда у инициаторов мероприятий имелись квалифицированные консультанты, оказывается недостаточным для признания юридического факта состоявшимся. Власть формы не всегда успешно противостоит власти смысла. И тогда возникает вопрос о том, каким критериям должна отвечать правовая форма и в чем ее суть.

Предположение о том, что какая-то правовая процедура недостаточно разработана или предписывает не самый оптимальный порядок действий, равнозначно заявлению о том, что у нас есть представление о надлежащей правовой форме. Это должно быть так же странно, как если бы кому-нибудь удалось доказать преимущества одного слова перед другим. Форма соотносима с формой, вне формы никакого «есть» встретить невозможно, ибо неотмеченное и неявленное не отвечает на вопрос «что». Форма, в отличие от содержания, всегда уникальна. Поэтому претензии к форме обусловлены страданием от аморфности, вязкости, неопределенности ситуации, в которой субъекту социального действия затруднительно преследовать цели и рассчитывать на предсказуемые последствия.

Фонетика слова не обуславливает его смысл. Недовольство словом вызвано не характером его звучания, а искажением, умалением либо полной утратой смысла. Иначе говоря, правовая форма подлежит критике, если субъект права, находясь внутри процедуры, не может достичь юридического результата, ради которого был установлен данный процессуальный порядок. В таком случае правовое суждение не достигает инстанции, чье бездействие оставляет высказанные притязания без логического завершения – авторитетного утверждения о том, чему надлежит быть.

Правовая форма служит субъекту, которому она предназначена и вне бытия которого бессмысленно ставить вопрос о том, как можно ею воспользоваться. Но встреча с правовой формой и ее освоение подчинено символике признания ее господства.

Человек может быть сочтен общественно опасным и принужден к отбыванию наказания за совершенное преступление. Признание его правосубъектности позволяет нам интерпретировать применяемые к нему меры воздействия в качестве наказания и ответственности, какими бы они ни были мягкими (не заметными для семейного бюджета штрафами) или суровыми, включая физическое уничтожение. Но возможно и другое: отказ от признания правосубъектности, что встречается там, где обвинению достаточно констатировать принадлежность лица какому-либо социальному множеству. Высшая точка вражды, как считал Георг Зиммель, всегда отмечена утверждением «Ты – вообще»333. С абсолютно чужим ведут переговоры, а несовпадение позиций воспринимают как норму. Мир, в котором место другого человека, имеющего свое «Я», занимает классовый враг или идеологический противник, к «Я» которого никто не питает интереса, даже не допуская такой постановки вопроса, оказывается ареной борьбы, столкновением ценностей, где праву отведена незначительная роль – постулировать право каждого на свою добычу и легитимную расправу.

Иное дело – чужое, бывшее своим. «Глубочайшая ненависть вырастает из разбитой любви. Здесь, пожалуй, решающее значение имеет не только восприимчивость к различиям, но прежде всего опровержение собственного прошлого, выражающееся в такой смене чувств, – отмечает Г. Зиммель334. В этом случае правовые вопросы не уместны, ответственность уступает место защите, а наказание – средствам нейтрализации либо уничтожения противника. Тогда мы оказываемся свидетелями войны, где образ врага исключает постановку вопроса о его вине и привлечении к соразмерной деянию юридической ответственности.

Между этими двумя отношениями к фигуре деятеля нет резкой грани: к обвиняемому общество может применять меры, нацеленные на его уничтожение (смертная казнь). Можно привести много примеров того, как в судебной практике жалобы на несправедливость приговора или прошения о помиловании остались без удовлетворения, потому что за образом врага суд не разглядел субъекта права на снисхождение – и лишь по этой причине не счел убедительными изложенные доводы о нецелесообразности применения назначенного наказания. В судебной практике США, например, встречаются случаи исполнения смертной казни спустя несколько десятилетий после оглашения приговора. В соответствии с международными соглашениями российское законодательство предусматривает исключения из общего правила о применении сроков давности привлечения к уголовной ответственности в отношении лиц, виновных в преступлениях против мира и человечности. Здесь судьба живого человека наглядно подчинена знаку, с которым ему по вердикту суда присяжных отныне надлежит составлять единое целое.

Символический характер ответственности обращает нас лицом к проблеме означивания субъекта, действия которого могут быть сочтены общественно опасными. Причинитель зла может приобрести статус преступника, т.е. деятеля, но может и не быть признанным в этом качестве, и тогда организованная государством реакция на его поведение приобретает признаки защиты, что в международном праве зафиксировано в понятии комбатанта. Возможна также несколько иная ситуация: деятель не признается носителем хоть какого-нибудь статуса, ему отказывают в признании правосубъектности.

Обычная должностная халатность способна приобрести значение акта вредительства, террористической или антигосударственной деятельности, если деятель в контексте исторической и политической ситуации начинает соответствовать инфернальному образу врага рода человеческого, нации или класса. Злодеяние, учиненное маньяком, вызывает не только карательные притязания, где все-таки присутствует мера ответственности и требование соразмерности наказания, а нежелание применять к злодею какие бы то ни было правовые конструкции. Из интервью должностных лиц телезрители довольно часто узнают о «нелюдях», которые совершили ужасное преступление. В морально акцентированной квалификации события просматривается нежелание соизмерять действия правоохранительных органов с требованиями процессуального законодательства. Нам важно знать, какие символы общественное сознание рассматривает как знак национальной опасности, которая исключает правовые отношения и применение юридических категорий. В последние несколько лет для России стало привычным уничтожение людей, которые в неведомых для общественности списках значатся как члены вооруженных террористических формирований. Оборотная сторона проблемы – предъявление обвинения тем, кто, находясь в обстановке войны и боевых действий на Кавказе, вынужден был соизмерять свои действия с уголовно-процессуальным кодексом (дело полковника Буданова, группы Ульмана и др.) Здесь государство требует подавления военного сопротивления, предъявляя к своим военнослужащим нормы и критерии правомерного поведения, более уместные в своем качестве для мирного времени. Находясь в засаде или попав в окружение, бойцам спецподразделений трудно руководствоваться правилами о соразмерности необходимой обороны или крайней необходимости. И даже институт исполнения приказа, дополняющий перечень обстоятельств, исключающих противоправность и общественную опасность деяния, не избавляет их от уголовного преследования.

Правовая политика государства должна быть нацелена на создание таких юридических процедур, которые бы дистанцировали органы юстиции от решения политических задач. Воюющие друг с другом участники военных действий, для которых смысл взаимодействия состоит во взаимном уничтожении, не состоят в правовых отношениях, так как их бытие неперсонифицированно и анонимно. В состоянии войны находятся метафизические сущности, а не социальные институты. Где есть вражда, там не остается места для вины, там нет инстанции, вместо которой действует орган коллективной защиты по организации подавления и уничтожения противника. Врага невозможно привлечь к ответственности, поскольку это означало бы вменение ему в обязанность следовать правилам, с которыми он по своей сущности не имеет ничего общего. С дъяволом договоров не заключают.

Враг не имеет атрибутов, поэтому справедливость в отношении к нему неуместна: здесь нет самого отношения и моральных оценок. Как только к врагу появляется отношение, идеология борьбы за победу нуждается в усиленной пропаганде, развенчивающей человеческое начало в противостоящем на поле брани противнике. На помощь идеологии, отступающей перед правом, приходит художественная форма («Убей немца!»)

Поражение – единственно достойная участь врага – нуждается в символах ответственности лишь тогда, когда победа над метафизическим врагом желает стать культурным событием смысла (прецедентом), когда врага из уникальной исторической опасности пытаются перевести в разряд исторической традиции, где победа выступает логическим завершением внешней агрессии или обреченной на провал попытки внутреннего переворота. Вот тогда современное государство как когда-то древнегерманское общество нуждается в том, чтобы насадить голову противника на кол для всеобщего обозрения, а поражение принимает вид ответственности («так будет с каждым»). Здесь победа оказывается знаком судьбы, свершившейся справедливостью, символика которой предусмотрительно маскирует прикрытое ненавистью ощущение собственной вины (Г. Зиммель). Символы поражения, свидетельствующие о непричастности врага к какому бы то ни было общему смыслу («варвары», «нелюди», «захватчики», равно как и «изменники», «предатели», «отщепенцы» и т.д.) сменяются на другие, в которых уже не прочитывается покушение на всеобщий смысл, но звучит социальная обеспокоенность (вроде «отдельных недостатков», «просчетах в воспитании», «уроках на будущее» и т.д.)

Ненависть к врагу не похожа на притязание, как и сам враг не похож на человека. Она не окрашена в краски морального гнева, хотя эмоциональный всплеск, сопровождающий неприятие врага и моральное осуждение, часто принимает одну и ту же форму.

Истинным врагом выступает не противник на поле боя, имеющий свои антропологические признаки и пространственную локализацию, а покушающийся на смысл и веру народа его антипод, т.е. та сущность, от имени или в качестве которой действует тот или иной противник. Персонифицированные образы метафизической опасности – от давних «иноверцев», «нехристи», еретиков и раскольников до относительно недавних «врагов народа», заговорщиков, антипартийной группировки, «партократов» и нынешних «олигархов» и террористов – исторически изменчивы, как изменчивы и непостоянны представления народа о самом себе. Террорист, например, лишь недавно приобрел в общественном сознании черты инфернального субъекта, восставшего против мира человека. Еще недавно его романтический образ героя народно-освободительной войны и бунтаря был особенно любим российским кинематографом и литературой. Многие советские актеры в течение своей сценической жизни успели снискать славу и уважение у отечественной публики как в образе революционеров-бомбометателей, так и в образе жертв большевистского террора.

Если мифология вражды логически завершается поражением противника и победой народа, ответственность в метафизическом плане предстает как логическое возвращение к утраченному смыслу, освобождение от болезни, восстановление порядка и справедливости. Обвинение может оперировать лишь такими смыслами, в которых явлено единство обвинителей и обвиняемых, их обоюдная обеспокоенность судьбой друг друга.

Утверждение о виновности влечет за собой признание правосубъектности, наличие инстанции и возможность правового суждения о судьбе подсудимых. Заменяя поражение ответственностью, право реконструирует социальный мир. Тотальная война непримиримых сущностей (добра и зла, Бога и дьявола, тьмы и света) уступает место борьбе инстанции за возвращение субъекта к утраченной сущности. Понятие вины допускает размежевание субъекта и деяния. Нельзя усматривать вину в природе, в том, каков тот или иной субъект по своей сути, поскольку в своей принадлежности той или иной сущности субъект предстает в качестве объекта, лишенного свободы и возможности преодолеть собственные границы. Категория вины предполагает наличие субъекта, способного к выбору поступка. Юридическое закрепление принципа субъективного вменения справедливо рассматривается в научной литературе по уголовному праву как достижение цивилизации335.

Гражданско-правовое понятие вины еще более символично, поскольку здесь знак более удален от замещаемой им реальности. Если в науке уголовного права еще позволительно определять ее сущность как психическое отношение к содеянному, поскольку субъект преступления обладает своей психикой и действует умышленно либо по неосторожности, то в вопросе о «вине» юридического лица каждому ясно: никакого «психического» отношения у юридического лица мы не встретим. Когда законодатель употребляет понятие вины применительно к коллективным субъектам права («вина дочернего общества»), мы понимаем, что постановка вопроса о вине как психическом отношении к содеянному неуместна. В международных отношениях понятие вины предельно отдалено от психического содержания поступка, здесь ее символический характер явлен в наивысшей степени. Ни одна концепция не смогла обосновать наличие вины в действиях конкретных лиц, страдающих от международных санкций в отношении государства. Население не рассматривается международным правом в качестве субъекта ответственности, и вся символика процедур международного права подчеркивает то обстоятельство, что ответственности подлежит нарушающее нормы международного права государство. Противоречие, заключающееся в том, что международные санкции преследуют лишенное собственной субстанции государство, а бомбы миротворцев падают на население, каждый раз раскалывает мировую общественность на два лагеря – сторонников и противников ведения боевых действий.

Символическое значение вины и виновности состоит в том, что посредством этих понятий в праве достигается возможность упрека, соединение поступка с критериями, задаваемыми универсальными ценностями. Там, где практикуется понятие вины, можно констатировать подсудность всех общему смыслу. Как личность находится вне здоровья и болезни, так и вина расположена далеко за пределами психического336. В рассогласованном обществе, где нет общеобязательных норм и универсальных понятий, понятие вины неуместно.

Помимо признаков виновности ответственность располагает противоправностью деяния: non crimen sine lege («нет преступления, не указанного в законе»). Основанием юридической ответственности служит правонарушение, которое предусмотрено законом или иными источниками права. Правонарушение содержит в себе меру и характер юридической ответственности, т.е. обусловливает ее размер (строгость) и вид (качественное своеобразие правоограничений).

Состав правонарушения образуют признаки, по которым законодатель судит о наличии в поступке общественной опасности. В уголовной политике криминализацией именуется законотворческий процесс, результатом которого выступает установление признаков наказуемости деяния. Эти признаки характеризуют собою внешнее поведение (объективную сторону), вину и намерения (субъективную сторону), объект посягательства и самого субъекта правонарушения.

Правонарушение, особенно уголовное преступление, должно символизировать социальную опасность, в защите от которой общество консолидируется в единое целое. Далеко не все общественно опасные деяния способны восприниматься в таком качестве. Коррупция, бюрократизм, терроризм и даже организованная преступность нелегко поддаются описанию посредством признаков, описывающих индивидуальное поведение. Когда же законодатель просто запрещает социальное явление, правовой запрет повисает в воздухе, поскольку не обращен к правосубъектной личности. Примером неудачного конструирования состава правонарушения может послужить, например, запрет, содержащийся в статье 174 Уголовного Кодекса Российской Федерации – легализация (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных другими лицами преступным путем: «совершение финансовых операций и других сделок с денежными средствами или иным имуществом, заведомо приобретенными другими лицами преступным путем (за исключением преступлений, предусмотренных статьями 193, 194, 198, 199, 199.1 и 199.2 настоящего Кодекса), в целях придания правомерного вида владению, пользованию и распоряжению указанными денежными средствами или иным имуществом наказывается …».

Отмывание денежных средств – это длящаяся деятельность, не имеющая четко обозначенного законодателем начала и конца, вследствие чего начальный момент уголовной ответственности неясен. Если, в свою очередь, у правоохранительных органов нет ясности в вопросе о том, при каких условиях имеется оконченный состав преступления, уголовное преследование в виде процессуальной деятельности также не опирается на однозначно сформулированные юридические основания. Такой признак как «совершение финансовых операций» недвусмысленно указывает на множественность действия, т.е. на совершение нескольких операций. Следовательно, разовое отмывание нелегально полученных денежных средств ненаказуемо даже при том, что их сумма превышает объем нескольких финансовых операций. Признак субъективной стороны преступления – цель, состоящая в «придании правомерного вида владению, пользованию и распоряжению» денежными средствами – не выполняет никакой функции различения, ибо все сделки совершаются с целью придания человеческому общению юридической формы. Определить, какая из них «видимость», а какая – настоящая, невозможно, поскольку в праве действует презумпция невиновности и правомерности заключаемых сделок, не говоря уже о том, что наличие символической формы в юриспруденции означает, что содержание не имеет иного доступа в реальность. Иначе говоря, сделка, которая содержит признаки законной сделки, – это законная сделка. Употребив понятие «видимости», законодатель допустил иные – помимо формальных – критерии законности. Так политические и иные критерии оттесняют право в сторону с его формальными определениями, презумпциями и процедурами.

Если объективная сторона преступления содержит признаки глобального социального явления («захват власти», «недопущение конкуренции», «массовые беспорядки» и т.п.), это означает, что законодатель придерживается принципа объективного вменения. Такая практика имеет место, когда опасность становится актуальной и достигает своего апогея. Так, отступление Красной Армии летом 1941 г. сопровождалось вынесением смертных приговоров командующим фронтами, хотя действия, послужившие причиной отступления, совершали не только командиры, но и Генеральный Штаб, и сам Верховный Главнокомандующий. Общественное сознание в отсутствии виновных видит факт бездействия власти. Поэтому криминализация имеет символическую природу: запрещаемое действие перенимает признаки явления, расположенного на ином уровне социальной реальности.

Установление наказания (пенализация) также символично, поскольку здесь государственное принуждение, обращенное на ограничение доступа к благам со стороны конкретного лица, возводится на уровень адекватного противодействия социальной опасности. Если наказание не способно замещать ожидаемый обществом эффект – устранение или локализацию опасности – оно воспринимается как безрезультатная трата государственных ресурсов.

Меры ответственности различаются по степени строгости, и в этом следует усматривать не результат социологического измерения, а символическую иерархию. Воспроизведение базовых ценностей (жизнь-свобода-имущество) в иерархии наказаний (смертная казнь-тюремное заключение-штраф) – следующее направление символизации юридической ответственности.

Назначение наказания также представляет собою оперирование символами. Установление в законодательстве критерия для выбора меры уголовной ответственности («общественная опасность», «возможность исправления»), никогда не обязывало суды следовать нормативно установленной системе действий. Так, в части первой статьи 73 УК РФ содержится правило назначения условного осуждения: «Если, назначив исправительные работы, ограничение по военной службе, ограничение свободы, содержание в дисциплинарной воинской части или лишение свободы на срок до восьми лет, суд придет к выводу о возможности исправления осужденного без реального отбывания наказания, он постановляет считать назначенное наказание условным».

Эта норма не поддается логическому истолкованию, поскольку невозможно назначить конкретную меру наказания, а затем прийти к выводу о возможности исправления без ее реального исполнения. В таком случае суд не исполнил бы предписание, содержащееся в части третьей ст. 60 УК РФ («Общие начала назначения наказания»). В этой статье законодатель предписывает суду назначать соразмерное наказание: «При назначении наказания учитываются характер и степень общественной опасности преступления и личность виновного, в том числе обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание, а также влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи».

Нормы уголовного законодательства, предписывающие порядок назначения наказания, не следует воспринимать как описание реального процесса мыслительной и оценочной деятельности судьи. Они лишь указывают на язык возможных суждений, т.е. предоставляют возможность возражать кому-либо против назначенной меры наказания, употребляя те понятия, которые даны в законе.

Наконец, освобождение от ответственности (при амнистии, условно-досрочном освобождении от наказания) также может иметь место лишь благодаря символизации оснований («исправление и перевоспитание»).

Характер юридической ответственности (штрафная, имущественная) определяется спецификой субъекта: то, что важно индивида, не всегда сохраняет свою ценность и смысл для юридического лица. Когда, например, законодатель допускает привлечение к административной ответственности юридических лиц (ст. 2.1 Кодекса об административных правонарушений РФ), а регламентация ответственности опирается исключительно на особенности, свойственные человеческой индивидуальности (статьи 4.1, 4.2, 4.3 Кодекса об административных правонарушений РФ), возникает подозрение в том, что либо законодатель не учел отягчающие и смягчающие обстоятельства, когда речь идет об административной ответственности юридических лиц, либо методу административного права не свойственна категория юридического лица. Так, п. 3 статьи 4.1. КоАП РФ обязывает: «При назначении административного наказания юридическому лицу учитываются характер совершенного им административного правонарушения, имущественное и финансовое положение юридического лица, обстоятельства, смягчающие административную ответственность, и обстоятельства, отягчающие административную ответственность». Таковыми обстоятельствами могут быть раскаяние, добровольное сообщение о правонарушении, возмещение ущерба, аффект, несовершеннолетие, беременность, повторность, вовлечение в правонарушение несовершеннолетнего, совершение правонарушения группой лиц или в условиях стихийного бедствия, наконец, опьянение. Сама же возможность учета смягчающих и отягчающих ответственность обстоятельств предполагает способность инстанции пользоваться не только жесткими критериями справедливости, но и руководствоваться соображениями гуманизма, что в отношениях с юридическими лицами себе трудно представить. Отношениям социальных институтов, если не извращать понятие гуманизма, нельзя приписывать человеческие качества. В сфере гражданско-правовых отношений, где отношения с юридическими лицами наиболее детально разработаны и продуманы, мы не найдем такого законодательного положения, когда бы размер ответственности определялся не объемом причиненного ущерба, а снисходительным отношением судебной инстанции к ответчику. Прощение долга как и забвение обиды – понятия, наполненные религиозно-экзистенциальным смыслом. Даже инстанция не располагает принципиальной возможностью присвоить себе то, что составляет исключительную прерогативу отдельной личности. Суд не может забрать себе чужую боль. Там же, где законодатель допускает прощение долга, мы наблюдаем право кредитора (ст. 415 ГК РФ), а не полномочие судебной инстанции.

Несмотря на перепроизводство символов в современной российской культуре, в сфере правовых отношений мы наблюдаем прямо противоположное: их дефицит. В обществе нет доверия ни к символам власти и права, ни к юридическим процедурам. Возвращение доверия к символам должно стать основой правовой политики. Это доверие убывает с каждым неправосудным приговором, с каждым несправедливым решением судебной власти, намеренно оставляющей без внимания те многочисленные факты, правовая квалификация которых требует гражданского мужества и человеческой порядочности. Российской культуре нужны прецеденты, свидетельствующие о взаимной заинтересованности власти и права. Исторический опыт России не слишком богат событиями, в которых суд смог заявить о себе не как государственное учреждение, орган революционной расправы, классовой борьбы, исполнитель политической воли, а как независимая и авторитетная инстанция, подчиняющаяся юридической процедуре и высшему закону справедливости. «Заказное» правосудие постсоветской России, с помощью которого судебные приставы брали приступом приватизированные директорами предприятия, останется в исторической памяти народа наряду с послушными «кивалами» и «телефонным правом» развитого социализма, «особыми совещаниями», списочными расстрелами, «тройками», раскулачиванием и внесудебными расправами предшествующих лет. Нет нужды доказывать ущерб, причиняемый национальной культуре хроническим отсутствием правосудия. Он уже стал фактом психопатологии337. Но юридическая социология пока не располагает методологией измерения социальных последствий, производимых правонарушениями и утратой легитимности, не в последнюю очередь и по той причине, что общественная опасность надругательства над правом не мыслится в семиотическом пространстве и, шире – в культурном контексте. Подчеркивая ценность права, правоведы довольствуются этой оценкой, не извлекая на суд научной общественности тех затрат и усилий, которые следует предпринимать вслед за таким признанием. Если бы юридическая наука смогла показать масштабы национальной катастрофы, скрытой в архивах провинциальных и столичных судов, гражданское общество не было бы озабочено эрзацпроблемами вроде пресловутой национальной идеи или объединяющей позитивные силы политической платформы. В невнятных призывах власти к борьбе с двурушничеством и собственной коррупцией, в актуальном значении для многих россиян навыков фронтовой жизни и лагерного опыта заключены такие деформации национального российского правосознания, о которых русские правоведы в начале ХХ века не имели ни малейшего представления.

У правового государства нет иной идеологии помимо защиты прав собственных граждан, поскольку все остальные приоритеты внешней и внутренней политики самостоятельно определяются теми, у кого есть возможность облечь свои притязания в форму официальных правовых суждений.

Как социальное существо человек несет ответственность не за свои поступки, а за понятый смысл и судьбу усвоенных ценностей. Реализация ответственности вызвала к жизни юридические понятия и институты, которые в науке приобрели значение самостоятельных сущностей, между которыми юристы пытаются установить некие отношения. Но эти попытки нельзя считать удачными: поведение института, законотворческая деятельность оказываются условностями, интерес к которым всегда существовал наряду с интересом к человеку. В свете экзистенциальной проблематики семиотическое раскрывается как выраженная посредством знака связь различных уровней бытия, как инструментальное назначение права в пространстве индивидуально понятого смысла. В этой перспективе объективная связь правовых норм и понятий может быть распознана в динамике становления стремящейся к символизации своего статуса личности.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница