Философские основания юриспруденции



страница14/26
Дата30.12.2017
Размер1.27 Mb.
ТипКнига
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   26
§ 2. Правовая инстанция и правовые суждения официального дискурса
Каким образом у правоприменителей возникает убеждение в том, что им известна инстанция, подчинение которой заставляет их «выбирать выражения» и блюсти правила, свойственные юридической процедуре? В силу каких причин возникают конкурирующие инстанции? Если бы юридическая наука предложила убедительные варианты ответов, правоприменительная практика могла бы опираться в толковании законов не только на представления здравого смысла и интуитивно чувствуемые цели правового регулирования, но и на юридическую доктрину. Тогда бы при разработке и обсуждении законопроектов в споре об объеме полномочий или относительно того, кто и кому должен подчиняться, юридическая экспертиза опиралась бы на понятные критерии, а законодатель мог бы рассчитывать на помощь юридической практики и повседневного опыта, не боясь того, что его предписания фатальным образом противоречат всему образу мыслей адресатов правовой нормы.

Для субъекта притязания инстанция присутствует как подлинность его существования, т.е. как экзистенция; для субъекта права инстанция приобретает черты ритуала, в котором порождаются значения, т.е. как событие речи. Но, если не вставать на позиции морально возвышенной, но философски убогой антиавторитарной критики, нам не найти инстанции в виде учреждения или недоступной обыденному сознанию необходимости. Суд и законодатель, пожалуй, наиболее полно соответствуют признакам инстанции: если в качестве безличной инстанции, разрешающей дело по существу, суд выступает как само право, которому нужен человеческий голос для оглашения вердикта, то законодатель выступает в роли привилегированного участника правовой жизни, которому позволено именовать события, вводить обороты речи, закреплять понятия и устанавливать процедуру.

Как инстанция, в исключительной компетенции которой находится осуществление правосудия, суд не состоит в правовых отношениях ни с политической властью, ни с государством, ни с гражданами: инстанции вне рассматриваемого дела вообще нет. Пользуясь процессуальными возможностями, суд выступает субъектом правоотношений, когда, например, подвергает принудительному приводу в зал судебного заседания подсудимого или уклоняющегося от рассмотрения гражданского дела ответчика, допрашивает свидетеля или удаляет представителей прессы из зала суда. Но как автор законного и справедливого решения, суд существует только в качестве инстанции, утверждающей о смысловом единстве деятеля и деяния. Эта разновидность суждений вскрывает «вину» – онтологическую связь субъекта и деяния. Судебное решение – это либо вменение вины, т.е. утверждение о принадлежности юридических последствий конкретному поступку и его субъекту (например, в случае обвинительного приговора и назначения наказания за причинение последствий в виде увечья), либо утверждение о принадлежности вещи, когда объект юридической классификации приобретает определенность (установление юридических фактов при рассмотрении дел особого производства, споры об имуществе, статусе официальных учреждений при оспаривании законности их действий и т.д.) Вина, как полагание смысла, находится за пределами личного опыта участников судебной процедуры и даже – за пределами предмета доказывания, поскольку доказывание вины осуществляется посредством установления в действиях ответчика (подсудимого) состава деликта (преступления). Известное конституционное положение о том, что правосудие осуществляется только судом, имело бы доктринальное значение, если бы науке удалось доказать, что кроме инстанции некому констатировать вину и устанавливать меру ответственности.

В сфере морали роль инстанции выполняют сами ценности. Право заявляет о своем присутствии тогда, когда к ценностям на службу поступают глашатаи и оракулы, П. Бурдье называет этот механизм «самоосвящением доверенных лиц»314.

Речь идет о том, что с утратой очевидности и обнаружением потребности в легитимных, т.е. достоверных ценностных суждениях, в обществе возникают учреждения и фигуры, наделенные полномочиями выступать от имени посвященных в истину – старейшины, судьи, профессиональные юристы, ученые и т.д. Знаки особого статуса составляют «символический капитал» людей, способных воспользоваться своим исключительным правом на юридическую оценку, врачебный диагноз, экспертное заключение, авторитетное суждение. Их принуждение к языку и признанию неких значений квалифицируется П. Бурдье как символическое насилие служителя культа315.

Законодательная инстанция также существует лишь один раз – при установлении нормы и процедуры. Вне правотворчества законодателя нет, хотя если мыслить социологически, государственное учреждение функционирует не только при обсуждении и принятии решения относительно судьбы законопроекта. Законодателя не найти ни в зале Государственной Думы, ни даже в интерпретационном акте, повествующем о его истинных намерениях. Инстанция не совпадает с учреждением, поскольку эти слова символизируют различные уровни – бытийственно-смысловой (онтологический) и сущностно-предметный (онтический). Факт отмены Конституционным Судом федерального закона нам говорит о том, что Государственное Федеральное Собрание не состоялось в качестве законодателя. Классовая оценка законодателя как субъекта политической воли исключает статус инстанции, поскольку у этой воли, как и у любой другой, должны мыслиться свое особенное бытие и «другой» – некий контрагент, иной субъект, с которым устанавливаются правовые отношения. Но законодатель не участвует в правовых отношениях в качестве субъекта, у него не может быть своей предметности, своего интереса и контрагентов. Законодатель легитимен постольку, поскольку отвлекается от частного и служит всеобщему. Поэтому нелегитимной инстанции быть не может, а легитимность законодательной власти устраняет постановку вопроса о пребывающей помимо закона в своей непосредственной данности воле народа316. Только посредством законодательной инстанции решения верховной власти принимают метафизическое значение («воля народа») и юридическую силу.

Юридическая сущность законодательного суждения заключается в установлении понятия и нормы, посредством которых становится возможным суждение о принадлежности. Так, признание права на недвижимое имущество, т.е. официальное суждение о принадлежащем гражданину строении, может иметь юридическое, т.е. обязывающее других значение лишь в том случае, если оно заключено в форму официального свидетельства о праве собственности. Суждение о виновности в совершении преступления должно высказываться в форме обвинительного приговора. Оба этих суждения были бы невозможны без нормативно установленных порядка признания права собственности и перечня уголовно наказуемых деяний.

Если законодательная инстанция и суд, осуществляющий правосудие, присутствуют в правовом суждении как события речи, попробуем вычленить элементы, которые фиксируют перемены. Под событиями речи здесь понимаются смысловые оттенки, свободные от предмета правового суждения. Иначе говоря, нас интересует юридическая форма высказывания, а не его содержание. Объект нашего интереса вообразить нелегко, но если представить себе человека, которого в сообщении интересует не информация, а интонация, в которой и содержатся интересующие его знаки (расположения, сочувствия, подозрительности, настороженности, враждебности и т.д.), то эта экстраполяция, возможно, подскажет следующую гипотезу: форма суждения задает пределы смысла. Возьмем, например, простое для понимания правило: оправдательный приговор не должен содержать в себе указание на размер назначаемого наказания. Обыденному сознанию это понятно, но теоретическое сознание не располагает доктриной, которая бы устанавливала недопустимость такого смыслового несоответствия. Задача юридической науки состоит в том, чтобы предельно точно сформулировать зависимость юридической формы от содержания суждения. Практике важно знать, что может быть сказано в том или ином документе и, соответственно, какими возможностями располагает сторона судебного процесса в оспаривании документа. Так, у современной правоприменительной практики нет рациональных ресурсов для обоснования легитимной возможности опровержений сведений и заключений, содержащихся в мотивировочной части судебного решения. Между тем, в судебной практике упоминаемые в этой части обстоятельства способны иметь юридическое значение для разрешения других дел. От того, как был аргументирован основной вывод суда, зависит не только судьба вопроса, обозначенного в качестве предмета иска, но и круг других интересов истца, явным образом не обозначенных в исковом заявлении. Постановление следователя об отказе в возбуждении уголовного дела по факту дорожно-транспортного происшествия может содержать в себе такую фабулу, которая предрешает исход гражданско-правового спора о возмещении материального ущерба. От того, как сформулирован протокол о нарушении правил дорожного движения, зависит не только сама возможность привлечения к административной ответственности, но и судьба иска одного из владельцев транспортных средств. Иначе говоря, вопрос о том, какое содержание может вмещать в себя правовая форма – далеко не праздный.

Поскольку в правовом суждении психологическое содержание неактуально, «интонация» в официальном решении, изложенном в виде письменного документа, проступает как фиксируемые аналитическим правоведением знаки, указывающие на контекст (в частности, модальность правового суждения) и адресатов. Какими же знаками, указывающими на инстанцию, располагает официальное правовое суждение? Поиск этой никем не исследованной системы означивания следует начать с вычленения смысловых структур, нуждающихся в объективации.

Судебное решение служит официальным оповещением о состоявшемся событии – достижении справедливости и торжестве закона. Этот смысл лежит в основании всей судебной тяжбы, он предшествует ей, определяя значение всех элементов юридической процедуры. В качестве смысла всей юридической процедуры справедливость не свойственна какому-либо частному явлению, она не умещается в каком-либо фрагменте объективной действительности, о ней невозможно рассуждать как о фиксируемом состоянии общества317. В том, что было сказано о справедливости, присутствует субъект права, который мыслит ее в качестве фундаментального основания последующих действий и всей общественной жизни.

Будучи знаком присутствия смысла, судебное решение выполняет роль оповещения, и в таком случае нам интересен вопрос как об адресате такого оповещения, т.е. об оповещаемом, так и о задействованных выразительных средствах. Здесь будет уместно обратится к интерпретации «выразительных движений» Альфредом Шюцем. Он, в частности, писал о том, что «выразительные движения обладают смыслом прежде всего для наблюдателя, но не для того, на ком они наблюдаются. Именно этим они отличаются от выразительных действий, которым и в потоке сознания наблюдаемого всегда присущ смысл»318.

Одна из проблем уголовно-правовой политики заключается в том, что цели общей превенции достигаются ценой умаления значения отдельной судьбы. Если кому-то из подсудимых уготовлена роль знака, можно не сомневаться в том, что юридическая оценка его деяния не связана ни с объемом причиненного вреда, ни с особенностями его личности, ни, возможно, с наличием в его действиях состава преступления. Знаковые фигуры последних лет – обвиняемые в шпионаже российские ученые и обвиняемые в мошенничестве известные предприниматели – не вправе рассуждать о собственной вине и требовать справедливого исхода своего дела, если им не дано постигнуть смысл производимых с ними демонстративных движений власти. Чтобы отрицать вину, нужно занять позицию верховного наблюдателя, стать инстанцией. Чтобы мыслить о справедливости, нужно быть готовым к «поражению единичного» (Гегель) и относиться к себе «как таковому» (П. Рикер). Человек располагает метафизической возможностью действовать от имени нации, но в этом качестве он сам всегда подлежит суду. Он не вправе быть судьей в собственном деле и в качестве собственной инстанции определять как истинное то, что ему представляется таковым.

В «реальной» правовой политике важно понимать, кто выбран наблюдателем тех знаков, которыми оперируют правоохранительные органы и система юстиции. Последнее слово М. Ходорковского, с которым он выступил на судебном процессе (апрель 2005 г.), обнаруживает расхождение смысла и процедуры: подсудимый обращался к суду, который, если проанализировать характер его речи, не обладал для него метафизической достоверностью. Иначе говоря, он обращался с речью к наблюдателю, расположенному в другой исторической ситуации и которого, строго говоря, юридическая аргументация вряд ли смогла бы заинтересовать. Это была обращенная к истории речь метафизического субъекта, лишенного возможности придать ей форму юридической аргументации319.

В том, что речь, обращенная к суду, т.е. смысловые пределы которой определяются рамками юридической процедуры, должна быть аргументированной, слышатся несколько предостережений. Во-первых, стороны судебного поединка оперируют доказательствами, они участвуют либо в обосновании, либо в опровержении некоторых утверждений. Там, где требуют документального подтверждения либо преобразования суждения в процессуально-знаковую форму, следует исходить из аксиоматичного постулата: наблюдателем действий выступает судебная инстанция. Известное выражение «слова к делу не пришьешь» означает, что субъекты права ориентированы на общение внутри официального дискурса и не намерены придавать значение всему тому, что расположено за его пределами. Подпись вступает в спор с именем, протокол – с живой речью. Юридические диалоги – это речь аргументов и доказательств. Здесь метафизический субъект уступает свое место знаку, активность которого («улики неопровержимо свидетельствуют») настолько велика, что заставляет усомниться в достоверности того, о чём со знанием дела говорят сами участники диалога. На авансцену выходят знаковые системы, через которые едва-едва проступает смысловой контекст (вроде «наказуемости зла», «защиты личности» или «восстановления справедливости»). Поэтому второе предостережение можно было бы сформулировать как императив подчинения участников процедуры официальному дискурсу. Суд не оценивает проповедь или политическое воззвание. Ему чужд идеологически и эмоционально насыщенный язык пророка.

Доказывание и квалификация лежат в основе юридического диалога. В научной литературе преимущественно подчеркивают познавательное значение доказательств и доказывания320. Однако игровой характер юридической процедуры и гносеологическая природа правосудия как достижения истины и приобретения нового знания человеком о себе самом не должна затемнять его онтологические основания321. Судебное решение меняет статус человека, и не всегда в этой новой ситуации находится место для прежних смыслов. Поэтому квалификация, т.е. спор о понятиях как знаках действия, выступает важнейшей чертой судебной процедуры. Знак, символ, понятие здесь грозят обернуться формой законного принуждения. Так, уяснение состава правонарушения позволяет участникам судебного разбирательства оперировать признаками, наличие или отсутствие которых в конкретном случае лишает юридического значения всю имеющуюся в деле доказательственную базу. Потому и выясняют дотошные следователи, осведомленные о части третьей статьи 213 Уголовного кодекса, имелся ли у обвиняемого в хулиганстве ремень на брюках, либо он пришел участвовать в драке с заранее намотанным на кулак ремнем.

Если вещи служат доказательствами, а доказательства – утверждению о сущем, предметы в юриспруденции, включая официальных лиц, представляющих точку зрения права, приобретают логический статус элементов суждения. Юридическая процедура выступает площадкой, на которой встречаются не только разные интересы и цели, но и дискурсы, отчего право приобретает свою исключительную ценность посредника в общении различных социальных и ценностных систем. Смысловое обеднение языка, неизбежное в общении тех, кто не располагает потребностью к глубокому пониманию и проникновению друг в друга, компенсируется уменьшением конфликтности и общей перспективой выживания в многополярном мире. Официальный дискурс правового суждения подчеркивается утвердительным и однозначным характером высказываний.

Судебное решение констатирует некий факт из прошлой жизни состязающихся сторон, но эта констатация заключена в особую формулу, соединяющую реальное событие и метафизический смысл. В приговоре по уголовному делу речь идет о событии преступления и виновности, о размере ответственности и справедливости. Знаки виновности, представленные указанием на статьи и пункты нарушенного закона, имеют свой особый код, формулу юридической квалификации. В решении по гражданскому делу речь идет о восстановлении нарушенного права. Указанные в решении меры ответственности также имеют знаковую природу, поскольку восстановлению подлежит не всё. Здесь важна символизация восполненного ущерба (опровержение ранее опубликованного сообщения, компенсация морального ущерба в денежной форме и т.д.)

Законодатель призван быть единственным выразителем общенациональной политической воли. Его определения и суждения приобретают юридическую силу закона. Знак власти соединяет текст документа с народом как безличным творцом-учредителем, от имени которого законодатель отдает императивные распоряжения. Власть, претендующая на господство в обществе лишь самим фактом своего существования, остается метафизически несостоятельным политическим насилием и несет в себе неустранимое противоречие: претендуя на устроение порядка, она сама не вписывается в него, поскольку не соотносит себя со всеобщим. Выступая от имени народа, законодательная власть, как и суд, утрачивает способность к естественному языку. Становление законодательной инстанции не являет собой порождение новой онтологической сущности («народа»), но свидетельствует о том, что человек – в качестве инстанции – способен рассуждать с позиции мыслимого им субъекта, т.е. отвлекаясь от своей природной чувственности322.

В отличие от государственных учреждений и граждан законодательная власть не знает инстанции, которой она могла бы подчиниться, поэтому о ее самоограничении можно говорить лишь тогда, когда мы наблюдаем подчинение законодателя обезличенной логике правовых суждений. «Законодатель – не разработчик законов, - писал Г. Радбрух. – Его воля – не коллективная воля участников законотворческого процесса, а воля государства. Государство же говорит не от имени разработчиков закона, а лишь от имени закона. Воля законодателя совпадает с волей закона»323.

Притязания власти на переустройство общества либо консервацию и охрану каких-либо отношений, что в равной мере предполагает противодействие каким-либо объективно действующим социальным силам и разрушительным тенденциям, свидетельствует об исторической ответственности поколения, способного соединить моральные ценности с реальной действительностью. В контексте пограничного исторического существования человеку открывается эстетический образ своего народа и личностно переживается опыт становления как субъекта исторического и социального действия, опыт его самореализации, когда противостоящим объектом поступка оказывается он сам как народное тело, как укорененная в истории реальность, как задача, подлежащая решению совокупными усилиями ушедших в прошлое и остающихся в настоящем поколений.

«Понимание историчности из горизонта будущего, – замечает С.В. Соловьева, – приводит к тому, что в философский дискурс совершенно по-новому входит понятие возможности. История становится благодаря осуществлению возможности…»324. Без устремленности личности в будущее само будущее проблематично, такой взгляд на историю не может довольствоваться тем, что прошлое, настоящее и будущее порождаются самим временем без участия человека.

Осознание тождества всечеловеческой истории и индивидуальной судьбы очерчивает пределы «неисторического» провинциального сознания и провинциальной культуры, обделенной даже такими очевидными и непременными свойствами исторического бытия как хронология и событийность, ибо все настоящие мировые события происходят не здесь и не со мной: либо в где-то в столице, либо в «золотом веке», либо в будущем, с приходом которого наступят «настоящие времена».

Легитимность власти, действующей в исторической ситуации как выразитель народной воли, придает ее распоряжениям общеобязательный характер. У правовой нормы нет конкретного адресата, она обращена ко всем. Таким образом, дело состоит не в том, что люди подчиняются легитимной власти и признают ее распоряжения законными, а в том, что сам факт легитимности власти предполагает универсализацию исторического опыта народа, в котором отношение к единичным фактам своей и чужой биографии личность преобразует в качество абстрактной ценности и нормы. Общеобязательность правовой нормы, иначе говоря, возникает из метафизической картины, где мир значим в любой точке нахождения в нем субъекта. Поступки людей, занимающих неодинаковое положение в обществе, имеют на шкале права, претендующего на знание Абсолюта, равную ценность. Кража кошелька у пенсионера наказуема также как и заговор с целью захвата власти и ниспровержения конституционного правительства.

Исторический деятель свой выбор общественного устройства воспринимает как точку соприкосновения с Абсолютом посредством создаваемой им в пределах национальной государственности исторической реальности. «Каков бог человечества или нации, – писал Л. Фейербах, – таков и ее характер»325. Национальное право всегда подчинено идеалу, и потому легитимная государственная власть нацелена на общественный прогресс, этим она отличается от корпоративной, никогда не претендующей на универсальный и общеобязательный характер собственных распоряжений.

Знаки легитимности фиксируют официальный дискурс. Высказывание о должном приобретает жанровую определенность – преимущественно в форме письменного документа, реже – как устное распоряжение. Не располагая способностью к событийности, инстанция вынуждена изъясняться особым языком, лишенным эмоциональной красочности. В тексте официального документа неуместны отвлеченные существительные, допускающие их произвольное толкование. Констатация фактов прошлого подчинена суждениям о будущем. Историческая вненаходимость инстанции придает официальной речи особую шкалу отсчета и церемониальную торжественность. Бросая взгляд на происходящее из высоко расположенной точки, где нет времени, законодатель и судебная инстанция повествуют о должном с позиций абсолютного и безусловного. Поэтому все вступившие в законную силу решения суда не должны противоречить друг другу, а изданные нормативные акты образуют единый дискурс. Разрушение официального языка правовых суждений влечет за собой невозможность легитимного высказывания. Устранение символов легитимности ставит государственную власть в один ряд со всеми иными участниками политической жизни. Так образуется круг вопросов и проблем, о которых государственная власть не должна знать, и решение которых не входит в ее компетенцию (например, вопрос о будущем страны в случае победы на выборах той или иной партии, вопрос о судьбе ответчика после исполнения судебного решения и т.п.)

Недоверие к официальному дискурсу стало общим местом в работах французских философов, отмеченных особым отношением к Парижу 1968 года. Утрата авторитетных критериев классической метафизики, ощущение которой придает постмодернистскому философствованию привкус драматизма, понимается сегодня как проблема текста. Невозможность высказаться языком старой метафизики парализует живую речь субъекта. Проще цитировать, нежели что-то сказать. Проще осудить, чем высказаться. Текст начинает существовать отдельно и самостоятельно, вследствие чего субъект, не способный подчинить себе текст, никак не может заявить о себе: всякая самостоятельность сводится к выбору дискурса, правила же самого дискурса произвольно изменены быть не могут. Поэтому постмодернизм заявляет о власти текста и дискурса, о смерти автора и субъекта. Так, историческое исследование не добивается объяснительного эффекта, если не выстраивает сюжет, само же историческое повествование зависит от существования той или иной литературной модели326.

Российский исследователь И.П. Ильин, занимаясь поисками теоретических истоков постмодернизма, отмечает одну особенность, имеющую непосредственное отношение к проблеме официального дискурса. Он, в частности, пишет: «Начиная с постструктурализма маргинальность превратилась в уже осознанную и теоретическую рефлексию, приобретя статус центральной идеи – выразительницы духа своего времени. Причем следует иметь в виду, что маргинализм как сознательная установка на периферийность по отношению к обществу в целом, в том числе и к его морали, всегда порождала пристальный интерес и к «пограничной нравственности»327.

«Пограничная нравственность» философа, расположившегося на периферии общественного бытия, заключается в признании им возможности рационального познания «любой ценой», отрицание табуированного пространства и запретных тем328. П. Бурдье иронично повествует об официализации как технологии манипуляции общественным сознанием, затрудняющим работу исследователя: «Официализация — это процесс, в ходе которого группа (или те, кто в ней господствует) постигает и скрывает от себя свою суть, связывая себя публичным исповеданием веры, уза­конивающим и внушающим произносимое, молчаливо очер­чивающим пределы мыслимого и немыслимого и тем са­мым способствующим поддержанию социального порядка, которым и обеспечивается его власть. Отсюда следует, что к внутренне присущей трудности какого бы то ни было объяснения логики практики прибавляется еще и особое препятствие в виде комплекса официально одобряемых пред­ставлений, в которых группа соглашается узнавать себя»329.

Для традиции радикального философствования, берущей свое начало в античной философии и католическом богословии, где истинность суждения о чем бы то ни было могла быть подтверждена рациональной формой (логика Аристотеля, каноничность постановлений Ватиканских соборов, юридическая форма правовых суждений), неуместно метафизическое допущение того, что легитимность суждения задается прежде всего местоположением субъекта философствования. Не всякий смысл может быть увиден, и не всякий смысл может быть явлен в рациональной форме, иначе бы человеческая культура не знала иносказаний и не питала бы интереса к художественной форме. Чтобы нечто увидеть и затем сказать про увиденное, нужно находиться рядом с объектом либо иметь внутреннюю возможность к суждению, если пространственная удаленность субъекта от объекта измеряется на шкале духовной состоятельности. Поэтому ирония над человеком и осмеяние официального дискурса могли бы скрывать экзистенциальную ситуацию человека, потерявшего дар речи о важном. Неприятие официального дискурса обязывает П.Бурдье сократить дистанцию или прекратить всякое философствование. Но констатация невозможности каких-либо суждений постмодернизмом не соотносится с субъектом высказывания, располагающим сведениями о собственной смерти в качестве философа. Нацеленное на обеспечение легитимной формы, сознание отстраненного от собственной жизни философа странным образом удовлетворяется выводами – при том, что они ему не оставляют никаких шансов на существование.

То, что звучит как «утрата легитимности», может и, думается, должно быть в первую очередь отнесено не к тексту, не к высказыванию, и не к форме самого суждения, но к самому субъекту, состоящему в таких отношениях с миром, когда язык есть, но диалога нет. В основании отказа постмодернизма от метафизической формы повествования лежит попытка освобождения от взгляда на человека как субъекта, подлежащего власти понятого им смысла. Экзистенциализм видит пространство как антропологически заданную среду обитания.

В.А. Подорога при анализе позиционной стратегии М. Хайдеггера отмечает поставленную этим философом задачу «упразднить господство субъекта в познании и культуре и, следовательно, саму антропологическую стратегию, на которую с эпохи Декарта опирается классическая метафизика»330. Мартина Хайдеггера, пережившего несколько мировых войн и заставшего применение атомного оружия, не устраивала беспрепятственно движущаяся воля субъекта, самоутверждающаяся во всем и подчиняющая себе все. Однако в своих рассуждениях о заботе он лишь оттенил антропологические ориентиры открывающегося перед человеческим взором пространства.

Легитимность, как признание границ неких возможностей человеческого познания и образа действий, предполагает видение края. Область легитимного бытия ограничена самим субъектом, который, достигая пограничного состояния в своей социальной практике, рискует оказаться за чертой, где императивные суждения и универсальный смысл невозможны. Юридическая сила связывает правовые суждения – и только их, препятствуя движению, деятельности практикующего их человека. Легитимность, следовательно, характеризует собой как «текст», т.е. любую речь и знаковую систему, посредством которых человек пространственно соотносит себя с миром, так и само движение взгляда: в восприятии края, границы присутствует озабоченность собою. Эта забота о собственной судьбе выражена языковыми средствами, но не привносится языком. Край нельзя воспринять, если нет обеспокоенности вектором собственного движения. Поэтому юридическая сила закрепощает человека и ограничивает творческий полет его разума тем пространством, в котором господствует метафизика с ее безусловными ценностями и официальность с ее ритуальной практикой.

Таким образом, юридическая сила представляет собою не просто официальный дискурс политической власти, в котором практикуется императивный характер суждений о должном, но также и пространственную модель человеческого общения, в котором все видимое и обозначаемое определяется из отношения к социальному идеалу. Вынести безусловное суждение о том, чему и как следует повиноваться, равносильно тому, чтобы обозначить свое присутствие в мире посредством какой-либо знаковой формы, сохраняющей свою значимость на всем правовом поле, в котором действует политическая власть. Сложность проблемы официального статуса правовых суждений в этом аспекте видится в том, что их ценностный источник расположен за пределами самого высказывания. И поэтому опровержение правовых суждений официальной инстанции не может опираться на некие ценностные основания, т.е. за пределами правовой формы. Идеология и моральная философия безоружны и наивны в своей критике правовой действительности, поскольку спор о ценностях, как и ирония по поводу их отсутствия, никогда не способны привлечь внимание достойного слушателя.


Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница