Философские основания юриспруденции



страница12/26
Дата30.12.2017
Размер1.27 Mb.
ТипКнига
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   26
§ 4. Правовая доктрина
Сходство юридических норм и институтов в условиях унификации современного законодательства европейских стран побуждает компаративистов к поиску логических особенностей национальных правовых систем274. Правовая система содержит в себе нечто большее, нежели совокупность правовых институтов. Если внутри правовой системы выделяют правовую идеологию, а сами национальные правовые системы изучаются с целью установления общих и специфических закономерностей правового развития, мы вправе предположить, что свойственная внутригосударственной системе права логика наряду с правовой доктриной, артикулирующей ее аксиоматические формулы, входит в содержание правовой системы275. В соответствии с пунктом d) статьи 11 Образцовых правил арбитражного процесса (1958 г.) судебные решения и доктрины наиболее квалифицированных специалистов по публичному праву различных наций в качестве вспомогательного средства для определения правовых норм следует считать источниками права. Статья 157 Основ гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г. также устанавливала возможность обращения к доктрине для правильного применения иностранного права. Действующий Гражданский Кодекс Российской Федерации понятие доктрины не упоминает, но частью второй ст. 6 допускается применение гражданского законодательства по аналогии права, т.е. исходя из общих начал и смысла гражданского законодательства.

Различие юридических норм, институтов, правовых статусов и режимов не сообщает о специфических особенностях правовой системы ничего положительного, поскольку всякое различие выводится из сходства и сущностного единства. Системы права способны иметь различия лишь в рамках того, в чем обнаруживают сходство. Таким универсальным и в силу этого наиболее абстрактным элементом может выступать только сама идея права, под сенью которой разбросанные в историческом пространстве человеческие сообщества становятся доступными для сравнения. По мере того, как идея права по мере приближения исследовательского интереса к конкретным историческим формам правовой жизни теряет свою способность служить основанием для различия, пробуждается интерес к тому, чтобы в рамках неких общих идеологических оснований вычленить дополнительные резервы классификации – логику правовой системы, артикулируемую в официальной правовой доктрине и определяемую в самом общем виде культурой, национальным характером народа и его ментальностью.

Если не затрагивать глубокий пласт философско-культурологического содержания этого вопроса, то формально-юридическую суть национальной правовой системы можно бы определить посредством аксиоматически заданных состояниях участников правового взаимодействия (круг правоспособных субъектов), перечня правовых процедур и, соответственно, правовых статусов. Квинтэссенцией национальной логики права могла бы послужить правовая доктрина, содержащая в себе аксиоматически заданные параметры правовых суждений (например, «разрешено все, что не запрещено законом», «орган государственной власти не вправе предпринимать действия за пределами свой компетенции», «соучастие невозможно при совершении преступлений по неосторожности» и т.п.)

Развитие правовых институтов возможно при условии признания самой возможности бытия субъектов, общение которых и служит онтологическим основанием юридической регламентации. Так, для отрешения от должности президента Российской Федерации Советом Федерации необходимо допустить возможность того, чтобы гражданин, за вступление которого в эту должность высказалось большинство избирателей, оказался бы способен к государственной измене или иному тяжкому преступлению (статья 93 Конституции России). Эта процедура предполагает способность к следующим правовым суждениям: Государственная Дума выдвигает обвинение, Верховный Суд дает заключение о наличии в действиях президента состава преступления, на Конституционный Суд возлагается обязанность дачи заключения о соблюдении установленного порядка выдвижения обвинения. Если учесть, что все вышеперечисленные действия нацелены на изменение правового статуса главы государства, Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами Российской Федерации, представителя России внутри страны и в международных отношениях, становится понятным, какими политическими и духовными ресурсами должны обладать люди, вовлеченные в эту процедуру.

Логика правовой системы наглядно демонстрирует особенности правового мышления законодателя, когда тот полагает нечто возможным или невозможным. Логическая возможность того или иного суждения в правовой действительности достигается согласованием правовых статусов.

До недавнего времени решения президиумов Верховного Суда и Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации по конкретным делам, а также их руководящие разъяснения по вопросам применения права были неуязвимы для официальной юридической критики, поскольку считались окончательными и не подлежали судебному обжалованию и внешнему контролю. Однако с учреждением в 1991 г. Конституционного Суда положение в российской юриспруденции радикально изменилось. В настоящее время только Конституционный Суд избавлен от необходимости в каком бы то ни было порядке отстаивать перед инстанцией обоснованность собственных решений. Однако и его полномочия ограничены проверкой соответствия нормативных актов Конституции. Сегодня ни у кого нет возможности (кроме самого законодателя) отменить закон, который не затрагивает конституционных прав граждан, но противоречит логике и сущности права, что в современной ситуации лоббирования частных интересов порождает юридические коллизии и наносит ощутимый вред правовой системе276. Посредством аксиоматических суждений Конституционного Суда юридическая сила и состоятельность официальных решений могут подлежать проверке на предмет соответствия их метода доктринально сформулированной парадигме правового суждения.

Перспектива оспаривания недосягаемых для судебного контроля нормативных актов по логическим (доктринальным) основаниям дает шанс юридической практике обогатить технологию правоприменительного процесса за счет использования метода аксиоматических оценок приемов правовых суждений, содержащихся в законодательных актах и судебных решениях. Правозащитная деятельность в таком случае могла бы пополниться эффективным инструментом в борьбе с практикой вынесения незаконных решений посредством имитации мотивировочной части судебного решения. Особенно это касается официальных ответов высших судебных инстанций на ходатайства о принесении протеста в порядке надзора. Гражданское общество заинтересовано в упрочении единообразия судебной и правоприменительной практики, однако приемы борьбы за единообразное применение законом на региональном уровне в условиях коррумпированности судебной власти в науке не осмыслены и практике прокурорского надзора и правозащитного движения неизвестны.

Член Конституционного Суда Российской Федерации Б.С. Эбзеев видит особенность юридической природы этого учреждения в том, что оно «находит» право277. Решения Суда не являются актами выражения политической воли, но всегда – решениями о праве278. Б.С. Эбзеев придает им значение источников права: «обязывающую силу решения Суда можно и должно распространить не только на содержащиеся в резолютивной части выводы, но и на ведущие начала решения в той мере, в какой требует разъяснения руководящая мысль решения, и постольку, поскольку эти начала применяются в связи с его руководящей мыслью, а не изолированно от нее, сами по себе»279.

То, что представляется Б.С. Эбзееву «ведущими началами решения», с учетом вышесказанного, и составляет содержание правовой доктрины. В отличие от нормы права, правовая доктрина не может рассматриваться как артикуляция политической воли народа или воли самого Конституционного Суда, который, чтобы ею располагать, должен обладать признаками субъекта права, а не судебной инстанции. Коль скоро мы констатируем отсутствие воли у Конституционного Суда, было бы правильно сделать вывод о том, что создаваемые им прецеденты – образцы правовых суждений – не могут быть отменены ни им самим, ни каким-либо другим органом законодательной власти. В последнем случае невозможность отмены определяется тем обстоятельством, что законотворческий орган доктрину не создает. Норма права не может конкурировать с доктриной по причине аксиоматичного преимущества последней280.

Согласно юридической доктрине, право и его государственная защита состоят в сущностном единстве, они неотделимы друг от друга, хотя с позиций формальной логики мы должны видеть различия и, следовательно, признавать их автономное существование. В постановлении от 3 мая 1995 г. № 4-П Конституционный Суд предельно высоко оценил обеспеченность прав личности процедурой судебной проверки каких бы то ни было государственных мер, сопряженных с ограничением свободы и личной неприкосновенности. Можно предположить, что в ходе рассмотрения дела о проверке конституционности статей 220-1 и 220-2 действовавшего в то время УК РСФСР судебная власть сформулировала новое понимание легитимности источников права, включающего в себя помимо уважения неотъемлемых прав личности и подчинения власти требованиям закона также возможность эффективной судебной защиты. «Любой опасности ограничения свободы и личной неприкосновенности, в том числе при наличии законных оснований, должно противостоять право на судебное обжалование»281.

Практика Конституционного Суда, если отвлечься от политико-социологических аспектов его деятельности, свидетельствует о потребности в доктринальном обосновании единства системы права, основу которой составляют юридическая процедура, субъективное право, система полномочий юрисдикционного органа и правовая норма как формализованная парадигма правового суждения. Соответственно, логика законотворческой и правоприменительной деятельности по мере укрепления режима конституционной законности все больше должна подчиняться логике правосудия: модель правовой политики, где во главу угла поставлены ценности правопорядка и организующее начало политической власти, трансформируется в иную, где методы регулирования общественных отношений определяются возможностями институтов судебной власти и правовой культурой всех тех граждан, чья настойчивость в реализации своих притязаний придает смысл праву и очерчивает границы легитимности общественной жизни. Становление суда в качестве самостоятельной ветви власти порождает непривычную для российского законодателя парадигму суждения: чтобы какая-то область социальной жизни могла стать предметом правового регулирования, она первоначально должна мыслиться им как сфера судебного контроля.

Правовые доктрины в юридической литературе большей частью исследуются со стороны своего содержания, по причине чего они – в качестве метода трансцендирования – остаются без формально-логического анализа. Их отождествляют как с политическими доктринами, так и с научными концепциями, мнениями авторитетных юристов282. Между тем, доктрина интересует нас как мета-язык самого права, с помощью которого оно проявляет деятельную заботу о собственной форме. Благодаря тому, что предметом правовой доктрины выступает логика правовых суждений, т.е. правовое мышление, правовая доктрина обеспечивает единство научного знания, нормативно-законодательной основы и правоприменительной практики. Без правовой доктрины нельзя представить развитие права как системного целого, её роль в выработке основ правовой политики, кодификации и интерпретации правовых норм трудно переоценить283.

Безусловно, посредством правовой доктрины интерпретируют текст правовой нормы, уясняют смысл того или иного понятия, вырабатывают то или иное нормативное обоснование решения. Однако правовая доктрина не предназначена для того, чтобы подменять собою нормы или иные источники права в качестве непосредственного регулятора поведения. Она, в отличие от правовой нормы или договора, не располагает для этого стимулами. Её роль состоит в формализации приемов практикуемых в обществе правовых суждений. Доктрина в первую очередь предназначена в качестве интеллектуального инструментария законодательному и юрисдикционному органам, которые в конечном счете и принимают окончательное легитимное суждение по вопросу о должном. Это обстоятельство, возможно, объясняет отсутствие у доктрины стимулирующей функции: она никак не подчинена корыстному интересу, которыми юрисдикционный орган, в частности суд, располагать не может. Если воспользоваться классификацией юридических средств, предложенных А.В. Малько, то правовую доктрину следует отнести скорее к средствам правового воздействия, нежели к средствам правового регулирования284.

В отличие от научной концепции, к которой применимы критерии истинности, правовая доктрина выражает официальную позицию государства и в этом качестве она является политической декларацией, заявлением о намерениях, неким ценностным предпочтением. По этой причине она не способна оперировать понятиями, выражающими сущность той или иной научной концепции (например, «доктрины скрытых полномочий президента»), если сам язык права не дает к этому основания. В отличие от политических доктрин, в которых официальные представители тех или иных органов государства обозначают приоритеты и направления государственной политики («концепция судебной реформы», «доктрина информационной безопасности», «военная доктрина», «образовательная доктрина»), правовая доктрина выражает логическое основание правовой нормы или института, законодательного акта, отрасли законодательства или всей системы права (например, концепции «разделения властей» или «светского государства»). По мнению Т.М. Пряхиной, «юридические концепции, трансформировавшись в нормативные акты, составляют в своем единстве правовую доктрину соответствующего государства»285. Можно допустить и обратную перспективу: некие принципы суждений, лежащие в основе судебных решений и нормативных актов, формулируются юридической наукой в качестве правовой доктрины286.

Правовая доктрина способна выступить системообразующим началом права и правовой политики, для этого она и предназначена. Член Конституционного Суда Н.С. Бондарь резонно замечает, что в ходе интерпретации содержания правовой нормы на предмет ее соответствия Конституции происходит не только уточнение нормативного содержания статьи проверяемого закона, но и выявление системных, иерархических связей между отдельными нормами различных правовых институтов287. Вербализация этих закономерностей и связей есть не что иное как провозглашение принципов права. «Юридическая доктрина – это совокупность принципов», – так определил ее сущность Р.В. Пузиков288.

Благодаря использованию доктрины римского права европейские юристы в ХV-ХVI веке успешно создали собственное право289. Опираясь на нормы Конституции, принятой по итогам референдума 12 декабря 1993 г., российские законодатели радикально реформировали правовую систему и покончили с двойной бухгалтерией в области законотворчества: сегодня уже ни о кого не осталось сомнений в том, что юридическая сила закона является достаточным основанием для его применения290. Этот переход в жизни российского общества ознаменован тем, что неумелая борьба за право – со всеми ее издержками и перекосами – стала вестись открыто, в чем не было никакого смысла в предшествующую эпоху. Как бы то ни было, правовая доктрина оказывается востребованной там, где процесс социального нормирования действий людей сам оказывается объектом контроля со стороны рефлексирующего общества.

Правовая доктрина свидетельствует о субъекте официальных правовых суждений, и потому некоторое замешательство и пассивность Пленума Верховного Суда РФ, в обязанность которого входит обобщение судебной практики, анализ судебных ошибок и дача руководящих разъяснений по наиболее спорным моментам правоприменительной практики, что мы наблюдали в период радикального реформирования системы права в 90-е годы, не выглядит случайным эпизодом. В этот сложный период, когда «на скорую руку» обновляемое советское законодательство пополнялось не известными ранее отечественной науке и практике институтами и понятиями, особенно в сфере муниципального управления, земельных отношений, гражданского права и предпринимательской деятельности, а в юридической науке достиг кульминационной отметки «методологический» плюрализм, вывести какую-либо логическую закономерность в системе правовых понятий было чрезвычайно сложно. В новом веке российские юристы от высшей судебной инстанции вправе ожидать большего.

Юристы, чья профессиональная обязанность подразумевает обоснование юридической квалификации, помимо знания нормативного материала, служащего основанием легитимной оценки и уяснения сути предмета судебного спора, всегда ценят возможность использовать формализованные критерии правового суждения. Если обратиться к руководящим разъяснениям вопросов судебной практики, изложенных в постановлениях Пленума Верховного Суда и Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ, можно заметить, что довольно часто предметом интерпретации служит не сама норма как текстовое сообщение, а область её применения, когда её «буквальный смысл» подчиняется либо соотносится с другим уровнем действительности. Установление логико-смысловых отношений между различными знаками и символами правовых явлений и составляет задачу правового мышления. Оно, вопреки мнению А.Э. Жалинского, не обращено к реальным процессам, например, к преступности и мерам борьбы с ней291. Интерпретация факта устраняет гносеологического субъекта, перед которым открывается пространство объективной действительности. Субъект, интерпретирующий текст права или правовое событие, озабочен не познанием, а согласованием разных пластов реальности, символическая форма единства которых облекается в форму правовых принципов, аксиом или презумпций. Правовая доктрина, если она сформулирована и получила ясное вербальное выражение в тексте официального документа, избавляет субъекта интерпретации правовой нормы от необходимости самостоятельно артикулировать сочетание смыслов, истинные значения самой реальности.

Так, в пункте 3 постановления Высшего Арбитражного Суда РФ от 15 октября 1998 г. № 17 «О применении Арбитражно-процессуального кодекса Российской Федерации при пересмотре по вновь открывшимся обстоятельствам вступивших в законную силу судебных актов арбитражных судов» был раскрыт логический объём понятия обстоятельства, с которыми статья 192 АПК РФ связывала возникновение права на пересмотр вступившего в законную силу решения суда. «Арбитражным судам необходимо иметь в виду, что обстоятельства, в связи с открытием которых пересматривается судебный акт, должны быть существенными, т.е. способными повлиять на выводы арбитражного суда при принятии судебного акта»292. Этот фрагмент документа нам интересен по следующим причинам. Во-первых, его адресатом выступает юрисдикционный орган, а не стороны арбитражного процесса. Во-вторых, нормативный характер этого предписания очевиден, однако нормированию подвергнуто не действие, а процесс принятия решения. В-третьих, логическое значение интерпретируемого понятия («существенное обстоятельство») определено с учетом правовой процедуры – пересмотра вступившего в законную силу судебного решения – в которой ему надлежит играть роль основания правового суждения. Доктринальный характер интерпретации этого термина обусловлен тем, что предписание нацелено на защиту системы права как согласованного множества различных юридических процедур. Если допустить, что закон позволяет по вновь открывшимся обстоятельствам инициировать судебную процедуру, заведомо имеющую ничтожный результат, т.е. не способную завершиться легитимным суждением об отмене судебного решения, мы имели бы нарушение принципа процессуальной экономии.

Сказанное позволяет сделать вывод о том, что правовая доктрина своим результатом имеет не конкретизацию правовой нормы или понятия, облегчающую их применение в правоприменительной деятельности, а некое правило или способ построения правового суждения. В этом смысле правовая доктрина не может считаться источником права: она не содержит в себе предписания, устанавливаемого законодательной властью для участников регулируемых отношений. Вместе с тем, правовая доктрина содержит в себе нормативные положения, касающиеся уяснения логических и аксиоматических оснований правового суждения. Если правила интерпретации норм составляют неотъемлемый компонент их реализации, а из всего вышеизложенного следует именно такой вывод, правовая доктрина должна считаться источником права наряду с теми, которые содержат в себе правовую норму как модель социального взаимодействия.

Благодаря решениям Конституционного Суда 90-х годов, в которых безотносительно к предмету спора были сформулированы доктринальные положения российской правовой системы, юристы отныне располагают возможностью использовать логические формулы без риска быть оборванным на полуслове под предлогом неуместности научных дискуссий в зале судебного заседания. К сожалению, доктринальные суждения не всегда сформулированы в форме, пригодной для ее использования в устной речи. Многие положения громоздки. Это не снижает их теоретической значимости, но затрудняет практическое применение.

Адвокатам хорошо известно, как трудно возразить при обжаловании неправомерных действий государственного учреждения, когда его представители в суде указывают на то положение нормативного акта, в котором в общем виде указаны задачи учреждения и сама возможность деятельности в том или ином направлении. Во многих постановлениях Конституционного суда прослеживается аксиоматичное положение: если осуществление полномочия регламентировано законом, то отсутствие регламентации следует оценивать как отсутствие полномочия. Однако в таком явном виде оно не нигде встречается. Так, в постановлении от 14 января 1992 г., посвященном проверке Указа Президента РСФСР «Об образовании министерства безопасности и внутренних дел РСФСР», положение о недопустимости деятельности за пределами полномочий было сформулировано следующим образом: «Один из основополагающих принципов конституционного строя заключается в том, что любой государственный орган может принимать только такие решения и осуществлять только такие действия, которые входят в его компетенцию, установленную в соответствии с Конституцией»293. В постановлении Конституционного Суда от 11 ноября 1999 г. № 15-П сказано так: «никакие органы государственной власти не вправе осуществлять, а тем более присваивать не принадлежащие им полномочия»294.

В правоприменительной практике неопределенность в вопросе об основаниях законного ограничения права порождает неэффективность судебной защиты, поскольку суд, подчиняясь закону в оценке событий и поступков, обязан в своих суждениях ориентироваться на формальное соответствие оспариваемых действий запретительным нормам позитивного права. Там, где суд лишен возможности однозначных суждений, возникает зона произвольного толкования закона и злоупотребления властью. В постановлении от 11 марта 1998 г. № 8-П Конституционный суд сформулировал несколько аксиоматических суждений, касающихся понимания природы субъективного права, механизма его нарушения и выработке мер по его государственной защите. Их суть можно выразить следующим образом: «ограничение права без формализации основания, по которому оно может быть произведено, порождает неопределенность и возможность произвольного решения вопроса юрисдикционным органом», «неопределенность права нарушает равенство и есть форма несправедливости», «содержание субъективного права включает в себя возможность его государственно-правовой защиты».

Вычленение в содержании субъективного права элемента, заключающего в себе возможность обращения за защитой в суд или иной компетентный орган, для теории права не ново. Значение этого решения состоит в том, что отныне ограничение судебной защиты следует воспринимать как умаление самого права, подлежащего судебной защите. Согласно юридической доктрине, право и его государственная защита состоят в сущностном единстве, они неотделимы друг от друга.

В связи с тем, что умаление и ограничение права довольно часто служат критериями в суждении о том, соответствует ли оспариваемый закон Конституции, нельзя не отметить неудачную аргументацию Конституционного Суда, которая изредка встречается в его решениях и определениях. Речь идет о формуле «само по себе», которую Суд применяет, когда акцентирует внимание на вопросе о юридической возможности издания нормативного акта. Так, в п. 3.1 Постановления № 16-П от 16 ноября 2004 г. по делу о проверке конституционных положений законодательных актов Республики Татарстан о государственных языках Суд указал, что «…введение законами Республики Татарстан изучения татарского языка как государственного в общеобразовательных учреждениях Республики Татарстан само по себе не нарушает закрепленные Конституцией Российской Федерации право каждого на свободный выбор языка воспитания и обучения»295. В пункте 4 постановления № 1-П от 1 февраля 2005 г. по делу о проверке конституционности Федерального Закона «О политических партиях» Суд также указал: «установление таких критериев, какие предусмотрены абзацами вторым и третьим пункта 2 статьи 3 названного Федерального закона (в редакции от 21 марта 2002 года), само по себе не противоречит Конституции Российской Федерации». Этот же речевой оборот встречается в постановлении от 17 июня 2004 г. № 12-П, посвященному проверке ст.ст. 155, 156 и 283 Бюджетного Кодекса, и во многих других постановлениях и определениях Конституционного Суда296.

Возражение вызывает сама постановка вопроса о том, нарушает ли норма права и свободы граждан сама по себе. Норма не является субъектом действия. То же самое можно сказать и про водородную бомбу, которая своим существованием в подземных ангарах не затрагивает интересов отдельных граждан и даже – государств. Но проблема здесь не только в невнимании судей к онтологии права. К сожалению, Конституционный Суд подсказал федеральным судам формулу, с помощью которой можно отказать в удовлетворении любой жалобы на незаконность нормативного акта. Поскольку субъективные права граждан нарушаются действиями должностных лиц, суды предлагают оспаривать не нормативные акты, а действия, предпринятые во исполнение содержащихся в них предписаний.

Ряд доктринальных положений Конституционного Суда сформулированы предельно четко. Таковы, например, положения о личности как субъекте правовых отношений. В постановлении от 16 мая 1996 г. № 12-П Конституционный Суд указал, что «в сфере любых правоотношений, в том числе связанных государством, личность выступает не как объект государственной деятельности, а как полноправный субъект»297. Это доктринальное положение имеет непосредственное отношение к основному тезису настоящей работы – только личность выступает субъектом права, она придает ему онтологическую состоятельность и определяет смысл тех или иных правовых институтов и юридических норм. Реализация права предполагает свободное, т.е. независимое от всех иных лиц и учреждений, волеизъявление правомочного лица. Одна из аксиом российского права могла бы приобрести следующий вид: воля лица, обладающего субъективным правом, не составляет объект юридической оценки.

Внедрение в практику правоприменительной деятельности формул, в которых доктринальные положения могли бы играть роль символов, замещающих сложную цепь идеологических и формально-догматических суждений, способно сократить большую дистанцию, которая сегодня образовалась между теоретическим и обыденным правосознанием, между профессиональной культурой юристов и научным, отяжеленным теоретическими рассуждениями языком Конституционного Суда.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница