Философские основания юриспруденции


§ 3. Логико-аксиоматические основания правовых суждений



страница11/26
Дата30.12.2017
Размер1.27 Mb.
ТипКнига
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   26
§ 3. Логико-аксиоматические основания правовых суждений
В наиболее абстрактном виде логические формулы права приобретают вид правовых доктрин и юридических аксиом, представляющих собою принципы и правила, по которым должны строиться правовые суждения. Они предписывают образ действий внутри юридической процедуры и соответствующие этому образу приемы мышления. Нормы, обращенные к исполнителю и рассчитанные на исполнение содержащихся в них предписаний, вместе с тем обращены и к его сознанию, в котором инициируется некий мыслительный процесс. Норма, изъятая из мышления, существует лишь как абстрактное допущение. О ее регулятивной роли можно говорить в высшей степени условно, однако, условности со временем забываются. Сегодня норма права наделяется наукой мистической способностью двигать людьми и управлять их поступками уже без всяких оговорок. Онтологически недостоверные допущения о юридической силе правовых норм и политической воле государства, составляющие альфа и омегу учебной литературы, перевернули юридический мир, и в опрокинутой перспективе статусом действующего субъекта овладела правовая норма, принуждающая своего адресата к следованию ее предписаниям. Норма права кусает за пятки неповинующегося ей человека, – такие метафоры уже не представляются чересчур фантастичными247.

Содержание нормы не может коснуться сознания человека, если тот не станет мыслить особым, чувствительным к нормативной форме, образом. Предположение о наличии некоего правового мышления предполагает не только признание специфики последнего, но и оценку правового мышления как рациональную предпосылку логического действия. Иначе говоря, содержание правовой нормы не будет узнано, если ее адресат не предпримет некоторых усилий над собою, в частности, если не дистанцируется от себя как морального субъекта. Следует поддержать вывод И.П. Малиновой о том, что «в реализации норм права важно не только содержание последних, но и способ мышления, на котором они основаны: в правовых мотивациях должна воспроизводиться логика их (норм) установления»248.

Аксиоматические основания логического суждения заданы тем обстоятельством, что в определении понятия мы исходим из его «существенных» признаков. Однако то, как мы определяем признаки существенными, снова возвращает нас к искомой величине – понятию. В.И. Кириллов предлагает отказаться от существенных признаков при конструировании понятия: «Выделяя существенные признаки, формальная логика опирается на самом деле не на необходимое и существенное, а на общее»249. Однако, опираться на общее можно тогда, когда это общее уже обозначено каким-либо понятием. Пытаясь одно понятие определить посредством другого, мы оказываемся в логически замкнутом круге, никогда не переступая черты, за которой можно было бы увидеть становление вещи как понятия, но вместе с тем расширяя его радиус, увеличивая пространство понятого и выраженного посредством определений смысла250. Всякое обобщение происходит на основе совокупности признаков, которые определены заранее, и потому обобщение опыта посредством нормы ничего не объясняет: самая простая дефиниция, посредством которой мы указываем на факт и его признаки, – это уже норма, поскольку значение понятия содержит в себе правило обращения с ним251. И.Д. Невважай в своем категорическом утверждении прав: «Содержание нормы как знакового комплекса определено самой нормой»252.

Правоведы долго избегали обсуждения философских аспектов нормообразования из фактического, просто полагая, что такое возможно. Так, И. Сабо писал об «отражении» правом существующих отношений как о само собой разумеющейся способности всякого государства253, однако очевидность фактического безотносительно к общему понятию о нем вызывает сомнение: факт определяем, когда нормативное представление о нем уже есть. Поэтому «выведение нормы из фактических отношений» не имеет ничего общего с реальным процессом нормообразования. Следует согласиться с мнением Е.А. Воротилина в том, что «нормативное не является ни автоматической производной от материальных условий жизни данного общества, ни самодостаточным, оторванным от реальных общественных отношений началом»254.

Другой вариант, т.е. когда норма издается как властное веление, понимается в теории права как придание социальной норме свойства юридической255. Здесь снова предполагается объективное существование нормы как очевидной реальности. Между тем, как подметил С.С. Алексеев, «сущее» все же – не сама норма, а результат ее действия, фактического воплощения в жизнь»256. По мнению А.Ф. Черданцева, «нормы фиксируют не то, что есть, а то, что должно быть»257. Норма, как символическая мера социальных отношений, расположена по другую сторону сущего, она, по выражению И.Д. Невважая, «сверхестественна». Мы можем интерпретировать действительность посредством нормы, но мы не способны иметь норму в качестве «сущего» – фактического объекта интерпретации. Только в этом случае становится понятна важность роли судебного прецедента, а ответственность судьи за принятое решение приобретает очертания реальной зависимости порождаемой либо видоизменяемой его решением нормы.

Борьба за интерпретацию действительности в терминах той или иной правовой нормы раскрывает обособленность субъектов права, без которой они бы не нуждались в правовом регулировании и достижении общих целей, т.е. в унифицированном законодательстве и единообразной правоприменительной практике. Властный характер правовой нормы, величина юридической силы которой определяется ее местом в системе права, имеет смысл только для суждения, приобретающего авторитет вследствие избирательного отношения законодателя к регулируемым им ситуациям.

Феноменология Гуссерля, усматривая основание понятия в непосредственной данности чувственного восприятия, создала новую научную парадигму: восприятие объекта и есть сам объект логического суждения как единство вещи и мысли о ней. Эта позиция в конечном счете исключает вопрос о генезисе понятия и нормы, предлагая вместо этого придавать гносеологическое значение уверенности субъекта в конституировании мира как определенности своих переживаний, порождающих смысл258. В таком случае у нас есть множество интерпретаций действительности, среди которых право отличается тем, что авторитарно заставляет людей следовать сотворенному им смыслу, а люди со ссылкой на суверенитет личности пытаются противостоять государству и неизбежной практике политического отчуждения. Однако в этой борьбе мнений ни у кого нет преимуществ перед другими, и сама возможность общих понятий поставлена под сомнение, поскольку уверенность людей характеризует лишь их отношение к единичному факту, коль скоро он оказался в пространстве их единственной жизни, но не сам факт, который никогда не существует в рамках своей единичности. До тех пор, пока спор о чем бы то ни было ведется с позиций единичного и уникального, преимуществ нет ни у кого.

Против подмены факта отношением к нему высказались многие философы. Ж.П. Сартр, например, возражал следующим образом: «Когда знание становится аподиктическим и конституируется против всякого возможного опровержения, не устанавливая ни своих пределов, ни своей правомочности, оно отрезает себя от мира и превращается в формальную систему; когда оно сводится к чистой психофизиологической детерминации, оно утрачивает свою изначальную особенность – соотнесенность с объектом и само становится чистым объектом знания»259. Для индивидуального сознания понимание этого философского тезиса сопряжено с преодолением убеждения в собственной уникальности. Пьер Бурдье высказал предположение о том, что достоверность и очевидность в феноменологической традиции не могут стать объектом рефлексирующего сознания260.

В своих притязаниях на обладание вещью никто из индивидов не может руководствоваться ее именем, поскольку обладание ею предполагает выход из ситуации, где происходит исключительное общение с ней, и переход в другую, где в общение с этим же предметом вступает некто посторонний. Вещь теряет свою интимность и становится общим понятием, равно как и мы сами перестаем быть уникальными индивидами261. Имя, произнесенное во второй раз, становится символом262. Понятие, как предельно абстрактный знак вещи, удаляет нас от нее. В отличие от наименования конкретного предмета, понятие допускает суждение об обозначаемой им вещи с позиций социума, поскольку правовое притязание к кому бы то ни было возможно только перед инстанцией, персонифицирующей единство всех субъектов права. Норма права возникает в борьбе за интерпретацию перед авторитетной инстанцией, и уровень законодательной техники определяет объем и виды задействованных в этой борьбе средств. Употребляя в обозначении ситуаций понятия, не поддающиеся объективному установлению, законодатель может «свести на нет» значение юридической аргументации в судебном споре, предоставив широкие возможности специалистам в области политической или какого-либо иного рода демагогии.

Если позитивное право по своей природе имеет дело только с понятиями, т.е. абстрактными определениями вещей и людей, то интуитивное притязание ориентировано на «то» или «это», оно знает лишь знак, соединяющий его с внешним миром и само существует в зыбком единстве со знаком. Субъективное право, форму которого принимает притязание, реализуется в конкретном правоотношении, где его предметность обозначена индивидуально: обязанное лицо вступает в правовые отношения не анонимно, но персонифицированно, как личность. Между тем, в своем притязании на обладание конкретной вещью субъект лишь тогда может рассчитывать на социальное общение и гарантированную властью правовую защиту, когда способен относиться к вещи как понятию. В отношении к объекту собственных притязаний всякий вынужден оперировать понятиями, коль скоро собирается их реализовать. Это не проходит бесследно для самого притязания: оно видоизменяется и субъект права должен быть готов к такой перемене.

Право не может быть мыслимо как система норм, пребывающих в статичном положении, не только с позиции социологии права, но и с позиций нормативной концепции права, усматривающей бытие права в системе санкционированных верховной властью общеобязательных норм. Нормы права могут соответствовать своему понятию лишь в том случае, если способны породить в сознании суждение о факте. Эта способность одним лишь императивом, заключенным в письменную форму, обеспечена быть не может. Право не возникает непосредственно из понятия, эта гипотеза правомерна лишь как теоретическая абстракция, – оно вырастает из человеческой практики суждений, поскольку понятие существует лишь внутри суждения и непосредственно, в своем отдельном от суждения существовании, никаким смыслом не обладает263. В современной философии языка утвердился тезис Гумбольда о том, что слова возникают из речи. Речь не строится из предшествующих ей слов. «Подлинным и изначальным элементом формирования языка выступает предложение, а не отдельное слово»264.

Коль скоро понятие становится знаком вещи только в суждении о ней, правило, сопровождающее употребление понятия, также присутствует лишь в суждении и характеризует собою само суждение. Таким образом, правовые понятия, в которых законодатель фиксирует движение к смыслу того или иного события, не могут быть отнесены непосредственно к жизненной ситуации, которую они якобы отражают, но связаны с ней посредством суждения, которое высказывает субъект права исходя из своих представлений о должном. Субъект права обращается к норме, когда желает заручиться поддержкой ее авторитета.

Логические отношения возникают между представлениями о ценностях и потому они возможны постольку, поскольку ценности сохраняют свое значение, тождественны сами себе. Аналитическое правоведение увлечено формальной конструкцией правового суждения, ее интересует язык права безотносительно к ценностному содержанию нормы. Однако, субъект не способен на логическое суждение, которое уничтожает его смысловое пространство265. И потому логический ход рассуждений субъекта права диктуется императивом сохранения смысла, что равнозначно постоянному установлению тождества с самим собой.

Субъект, задающий вопрос, никогда не может быть тем, кто получает ответ. Как субъект оценки – он уже другой, располагающий иными основаниями для оценочного суждения. Последний видит то, что для вопрошающего пока что неопределенно. Известный всем образец логического умозаключения о смертности Ивана (Все люди смертны. Иван – человек. Следовательно, Иван – смертен) проблематичен, поскольку, не располагая знанием о смертности Ивана, нельзя судить о том, человек ли он.

Постановка вопроса о себе, что имманентно связано с сутью притязания (кто я?), продуктивна, поскольку в акте вопрошания субъект приобретает определенность, правда, пока слишком отвлеченную – в качестве вопрошающего. Его самость имеет интерес к жизни и не собирается жить анонимно, коль скоро хочет себя назвать. Отныне существование такого субъекта диалогично: все происходящее с ним служит ответом на этот вопрос. Сама возможность события (чего бы то ни было) своими границами имеет пределы вопрошания, которое может быть лишь услышанным, но не произнесенным. Иначе говоря, класс и пределы допустимых логических преобразований определяются тем, насколько сам субъект суждения сохраняет способность к следованию полученным выводам. Восклицание вашего собеседника «чепуха!» на высказанное вами суждение, таким образом, с позиции формальной логики может быть совсем никак не оправданным, но именно таким образом – отказом от навязанного дискурса – мы оберегаем самих себя от уничтожающего нашу самость смысла. Аналогичным образом следователь или судья отводят заявленное адвокатом ходатайство, поскольку его удовлетворение уничтожило бы смысл юридической процедуры, например, когда разрешение вопроса не входит в компетенцию юрисдикционного органа.

Логические отношения возникают между представлениями о ценностях и потому они возможны постольку, поскольку ценности сохраняют свое значение, тождественны сами себе. Аналитическое правоведение увлечено формальной конструкцией правового суждения, ее интересует язык права безотносительно к ценностному содержанию нормы. И потому ход его рассуждений диктуется императивом сохранения смысла, что равнозначно установлению тождества с самим собой. В формальной логике, где субъекту позволено все, суждение по своему содержанию может быть любым, поскольку оно никак не соотносится с субъектом, оно ему не принадлежит. Рассуждает сознание. Логическое суждение в формальной логике оставляет субъекта наедине с выводом в полной уверенности, что с последним ничего не произойдет. Действительно, с субъектом логического суждения ничего не происходит, потому что он всегда тождествен самому себе, он один и тот же в начале логического суждения, и безнаказанно остается тем же самым по его завершении. И даже в логике оценок специалисты указывают на одного, тождественного самому себе субъекта266.

Если для формальной логики возможно мыслить именно такого субъекта логической операции, то право этому противится: участь субъекта меняется посредством правового суждения, интерпретации нормы, квалификации правового поступка. Субъект правового суждения непосредственно связан с его объектом хотя бы по той причине, что состоит с ним в ценностных отношениях. Возможность и содержание правового суждения определяются правосубъектностью сторон правоотношений и характером их юридической связи. Поэтому для права, но не для логики, актуальна проблема идентичности субъекта и его онтологической связи с содержащимся в высказывании суждением. Субъект права сохраняет свою идентичность, пока ему вменяется его собственное деяние, пока в отношении него возможно правовое суждение о принадлежности (чья это жизнь?)

Отдельное от правового текста и речевого высказывания существование права возможно в качестве парадигмы, логической модели реализации правового притязания: из одного правового статуса следует другой, если субъект усматривает смысл как в том, так и в другом, т.е. сохраняет тождество с самим собой на всем протяжении правового действия267. За пределами смысла логические суждения невозможны. Ж. Делез так сформулировал логическое и экзистенциальное единство знака: «Все обозначения обязательно предполагают смысл, и мы неизбежно оказываемся сразу внутри смысла всякий раз, когда что-либо обозначаем. Будет больше шансов на успех, если отождествить смысл с манифестацией, ибо сами обозначающие имеют смысл только благодаря Я, манифестирующему себя в предложении. Я действительно первично, поскольку позволяет речи начаться»268. Смысловое единство субъекта права служит онтологическим основанием преемственности правовых статусов и в конечном счете – устойчивости правовой формы.

Логические модели правового суждения в нормах права адекватно не воспроизведены, это невозможно по той причине, что правовая норма не является правовым суждением, итогом которого всегда служит утверждение о наличии прав или обязанностей того или иного лица. По мнению А.Ф. Черданцева, суждения обладают свойствами, которые не могут быть приписаны норме, поэтому им отрицается возможность как нормативного суждения, так и постановка вопроса о норме как суждении. «Если та или иная мысль является суждением, то она не может быть нормой, и наоборот»269. Авторы, полагающие, что правовая норма является суждением, вынуждены оговаривать, что это суждение носит незавершенный характер, поскольку из абстрактного правила следует лишь логическая возможность того или иного утверждения о конкретном факте. Это значит, замечает К. Энгиш, что «в категорических положениях, имеющих смысл гипотетических суждений, постулируемые последствия как бы повисают в воздухе»270. Правовое суждение становится возможным благодаря норме, но одной лишь нормы недостаточно для утверждения, остающегося в таком случае безадресным, отвлеченным от бытия конкретного субъекта. Неслучайно глагол «утверждать», обычно применяемый для характеристики человеческой речи, семантически близок к словам со значением «делать твердым», «укреплять». Если же не забывать о трансцендентном смысле «небесной тверди», логическое утверждение приобретает высокое значение разумной связи сущего с основами собственного бытия. В праве вменяемым и дееспособным субъектом именуют того, кто располагает способностью к следованию нормам, стало быть – к правовым суждениям.

Нельзя не видеть двоякое значение правовой нормы. С одной стороны, правовая норма содержит в себе некие условия правового суждения, например, понятие кражи271. С другой стороны, правовое суждение формирует нормативное представление о должном как культурный феномен, становясь прецедентом в правоприменительной практике. Лишь определив посредством суждения, что именно закон называет кражей, мы понимаем, какие поступки с точки зрения закона нельзя совершать. Первый случай являет норму как должное, модель правоотношения, она в большей мере нацелена на профессиональных юристов, хотя бы потому, что авторитетным, с точки зрения власти, является суждение, получившее юридическую силу. Второй случай демонстрирует правовую норму как событие иного уровня – исторически изменчивое сущее, явление правовой культуры, содержащийся в языке социальный опыт, поскольку ее наличие и содержание определяется тем, насколько общественное правосознание под непосредственным влиянием правоприменительной практики усвоило модели правоотношений, содержащиеся в законодательных актах.

Чтобы норма была применена в конкретной жизненной ситуации, сама ситуация должна быть идентифицирована участниками взаимодействия как тот или иной юридический факт. Описание юридического факта содержится в гипотезе правовой нормы, которая локализует сложное жизненное явление до уровня события индивидуальной жизни. Если оставить в стороне гамлетовский вопрос и не вовлекаться в философскую дискуссию о безусловном долженствовании, следует признать, что в социальном общении людей не волнуют императивы, которые бы не оговаривались некоторыми условиями их исполнения. Даже самые простые правила всегда содержат в себе указание на обстоятельства, при которых адресат должен исполнить те или иные требования. Признаки юридического факта описывают ситуацию, в которой, по мнению законодателя, должно найтись место для правового суждения. Так, юридическим фактом, порождающим уголовно-правовые последствия, служит преступление, состав которого описан в статьях общей и особенной части уголовного закона. Юридическим фактом, порождающим уголовно-процессуальные отношения, в частности, возбуждение уголовного дела, служит совокупность данных, достаточных для обоснованного предположения о совершенном преступлении. Обстоятельства, с которыми законодатель связывает возникновение гражданско-правовых отношений, более разнообразны: достижение определенного возраста, причинение ущерба, заключение сделки и т.д. Общим для всех этих случаев выступает лишь то, что некий объективный факт выбран законодателем в качестве символа, обозначающего вступление граждан в область правовых отношений, где уместны формализованные суждения о должном, и именно они определяют юридические последствия события. Юридический факт – это воображаемое событие, которое не принуждает нас в действительности, но ставит пределы некоторым суждениям. Иначе говоря, юридический факт порождает юридические последствия не сам по себе, а опосредованно: он содержит в себе некоторые первоначальные условия для правового суждения о должном. Он вынуждает нас мыслить в заданных нормой координатах также, как логические законы заставляют нас считаться с собой под страхом утраты возможности мыслить о том или ином предмете272.

Признаки, которыми законодатель описывает юридический факт, могут преимущественно учитывать интересы тех или иных участников правоотношений, однако они должны восприниматься и узнаваться ими как собственное будущее. Лицо, в отношении которого возбуждено уголовное дело, вряд ли понимает, при каких условиях совокупность признаков, указывающих на его причастность к событию, будет сочтена следователем достаточной. И потому он лишен возможности оспорить это решение: ему не на что опереться в интерпретации этого признака, и потому у него нет никаких средств для определения истинности или ложности правового суждения следователя. Задавшись целью обеспечения равного доступа к судебной защите правоохраняемых интересов, законодатель по мере возможности стремится формализовать некие объективные критерии правовых суждений. Там же, где это невозможно, субъективные признаки юридического факта, включая оценочные понятия, могут иметь место лишь при условии, что лицо занимает свое место в иерархии государственных должностей на основании своих моральных качеств, исполняющих роль гарантии честного и непредвзятого усмотрения юридических фактов. Судья, например, часто единолично принимает определения в процессе судебного рассмотрения дела, которые в силу ряда положений гражданско-процессуального законодательства не могут быть обжалованы сторонами. Его профессиональная компетентность и порядочность презюмируются. Аналогичным образом прокурор в соответствии с п. 4 ст. 27 Закона РФ «О прокуратуре Российской Федерации» от 17 января 1992 г. наделен полномочиями выступить в защиту граждан с иском в защиту их нарушенных прав и свобод, если сочтет это необходимым.

Юридический факт, открывающий правовые возможности государственному учреждению в той или иной сфере социального управления, обычно формулируется законодателем предельно широко, подчас гипотеза правовой нормы вообще не может быть извлечена из текста в каком бы то ни было виде. Очерчивая компетенцию государственных служащих, закон предполагает, что чиновник будет добросовестно исполнять возложенные на него обязанности. Уголовно-процессуальный закон, например, нигде не оговаривает того обстоятельства, что следователь вправе производить следственные действия лишь при условии, если они подчинены задаче правосудия. Поэтому уголовное преследование, производимое из ведомственных интересов правоохранительных органов, когда они заинтересованы в поддержании авторитета высшего должностного лица, их возглавляющего, не может быть прекращено по юридическим основаниям.

Обозначение юридического факта задает модальность последующего правового суждения. Так, о размере наказания допустимо рассуждать лишь в том случае, если имело место деяние, запрещенное в качестве преступления. О досрочном прекращении выборного должностного лица допустимо ставить вопрос лишь при наличии оснований, предусмотренных соответствующим уставом. Таким образом, гипотеза правовой нормы обеспечивает не одну лишь правомерность самой возможности правового суждения, но и характер последующих выводов юрисдикционного органа. Санкция правовой нормы уточняет размер ответственности, характер которой предопределяется способом обозначения юридического факта. В тех случаях, когда гипотеза не соответствует характеру санкции, как это имело в отмененной Конституционным Судом положении п. 8 ст. 60 Жилищного кодекса РСФСР, логическая структура правовой нормы не образует семантического единства. Как было отмечено в постановлении Конституционного Суда от 23 июня 1995 г. № 8-П, оспариваемое положение п. 8 статьи 60 Жилищного кодекса РСФСР фактически вводило в уголовное законодательство дополнительное наказание в виде лишения жилплощади273. Санкции, где предусмотрены юридические последствия для виновного в совершении преступления, как известно, должны быть расположены в уголовно-правовых нормах.

В том случае, когда правовое суждение имеет место без каких-либо оснований, оно остается пустым мнением, заявленной позицией. Принцип презумпции невиновности, сформулированный законодателем в ст. 49 Конституции России, особо предостерегает граждан и должностных лиц от суждений о виновности кого-либо из обвиняемых в преступлении, когда не вступил в законную силу обвинительный приговор суда, – единственный юридический факт, дающий основание для официальных правовых суждений. Ни привлечение к уголовной ответственности, ни возбуждение уголовного дела еще не свидетельствуют о вине человека и легитимной возможности наказания.

Традиция рассуждать о чем бы то ни было и делать выводы о должном поведении лишь в известных пределах, понимая как свои ограниченные возможности суждения о фактах, так и недопустимость огульной критики вся и всех с позиции усвоенных моральных ценностей, составляют важнейшую культурную предпосылку законности и уважения к праву. Там же, где в соответствии с традициями общинной жизни укоренилась привычка судить обо всех и обо всем, трудна для понимания мысль о недопустимости вторжения в область другого, не составляющую предмета твоего интереса и компетенции социума. Сама мысль о другом, как не принадлежащей тебе реальности, в примитивном обществе, где судьба каждого определяется судьбою всех, недопустима и кощунственна.

Суждение подчиняет себе не только объект, но и субъекта: правовая квалификация говорит не только о том, что «есть», но также – о позиции, с которой то или иное событие доступно для фиксации. Во-первых, посредством суждения мы занимаем правовой статус участника правоотношения, т.е. обозначаем то место в правовой ситуации, с которого виден объект правового притязания. Во-вторых, мы, уже в качестве инстанции, уполномоченной на разрешение спора, должны иметь возможность для суждения о правомерности того или иного действия. Суждение, в котором были бы задействованы понятия, лишенные свойства всеобщности, оказалось не способным связать субъекта и объект в некое целое, из причастности к которому проистекает моральное долженствование того и другого. Потому всякая оценка поступка возможна лишь из обоюдного признания ее критериев. Тем самым оценка соотносит ее субъекта с инстанцией, подчинение которой постулируется в каждом случае квалификации какого-либо события и поступка. Это позволяет нам утверждать, что объем интерпретируемого понятия, используемого в тексте закона, зависит от содержания прав и полномочий органа, которому дана легитимная возможность применять данную норму права в обосновании своих официальных суждений о должном.

Законы и логика юридического мышления относятся к области сущего, они составляют наш опыт. Необходимость считаться с ними из области морального и политического долженствования превращается в фактическую обязанность посредством юридической силы, которая связывает в единый процесс правоприменения правовые нормы и правовые суждения. Для юриста, применяющего закон, право существует как данность, с которой он вынужден считаться в той же мере, в которой любой из нас считается с объективными фактами и природой вещей. Юридическая сила правовых норм, которую те приобретают вследствие взаимной координации правил, суждений и процедур, препятствует государству создавать конструкции, противоречащие действующему праву, оно считается с ним как с реальностью, которая приобрела аксиоматичный, безусловный нормативный характер. При наличии предусмотренных оснований правовая норма всегда подлежит применению, и нет такой силы, которая была бы способна без утраты властным учреждением своей легитимности устранить ее общеобязательность.

Когда законодатель принимает нормативный акт, он тем самым придает долженствованию юридическую силу. Этой силы лишены такие его инициативы, которые вступают в противоречие с системой действующего права: не соответствующие Конституции законы не применяются, либо подлежат отмене в судебном порядке, равно как и нормативные акты и действия, не соответствующие закону, не порождают ожидаемых юридических последствий. Наличие юридической силы свидетельствует не только о легитимности законодательства и политической власти, но и о том, что правотворчество в фиксации должного опирается на онтологические основания сущего: правовые притязания людей и свойственные им законы правового мышления. Когда судья выносит решение, он придает своему суждению свойство юридической силы, поскольку оно принято в рамках предусмотренной для этого случая процедуры и в соответствии с правилами, содержащимися в нормах материального права.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница