Философия и культурология


Лаврухина Ирина Михайловна



страница4/32
Дата10.05.2018
Размер2.29 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32
Лаврухина Ирина Михайловна – д.ф.н., профессор кафедры гуманитарных дисциплин и иностранных языков Азово-Черноморского института ФГБОУ ВО «Донской государственный аграрный университет» в г. Зернограде
УДК 008.001

ГЕНЕАЛОГИЯ АГОНАЛЬНОСТИ
Яровой А.В.
Данная работа посвящена прояснению генеалогических оснований агональности, которые исследуются с помощью генеалогического метода, предполагающего критическое рассмотрение условий зарождения агональности на границе между природным и социокультурным началами. В работе разбираются некоторые положения естествознания, относящиеся к проблематики борьбы и состязания в природной среде; показаны ритуальные механизмы канализации агрессивности, а также обозначается подход к эротанатологическому плану агональности, в котором она разворачивается, направляемая стремлением к расширению во времени и пространстве, и стремлением к преодолению, самоутверждению и господству. На этих основаниях оформляется культура, как застывший результат агональных практик.

Ключевые слова: Агональность, агон, борьба за существование, агрессивность, Танатос, Эрос, эротанатология.
GENEALOGY OF agonal
Yarovoy A.V.

This work is devoted to clearing of agonistic genealogical grounds, which are investigated by means of genealogical method, involving a critical examination of the conditions of the birth of agonistic at the boundary between the natural and socio-cultural origins. The paper dealt with certain provisions of the natural sciences related to the issues of struggle and competition in the natural environment; show ritual mechanisms of canalization of aggression, and also referred to the approach to the erotanatologichesky agonal plan, in which it takes place, guided by the desire to expand in space and time, and the desire to overcome, self-assertion and domination. For these reasons, culture is made as a result of frozen agonal practices

Keywords: Agonal, the agony, the struggle for existence, aggressiveness, Thanatos, Eros, erotanatologiya.
Проблематика, связанная с прояснением «чтойности» агональности, является актуальной для современной культурологической мысли, обращенной к границам культурного и природного начал. Агональная природа формообразования культуры, ее внутреннее напряжение, порыв, упорядочивающий хаотическое, неприрученное, привлекает внимание мыслителей со времен Ф.Ницше и Я.Буркхардта, увидевших в агональности основание античного взлета. Данная проблематика является и основной темой исследования автора [16].

В настоящей статье мы рассмотрим генеалогические основания агональности, которые должны дать нам ответ на вопрос о начале ее, о тех условиях и обстоятельствах, из которых произрастала агональность, в которых она формировалась, изменялась и развивалась. Генеалогический метод, который в свое время был предложен Ф.Ницше и переосмыслен М.Фуко можно использовать для решения этой задачи, с оглядкой на ограничение объема работы.

Агрессивные действия между представителями человеческого вида, на первый взгляд, позволяют генетически возвести агональность к «борьбе за существование». Это понятие было использовано Ч. Дарвином в качестве метафоры, означающей «зависимость одного существа от другого», оно включало в себя «не только жизнь особи, но и успех в оставлении потомства» [4, с.67]. Иначе говоря, под борьбой за существование следует понимать активность организма, направленную на сохранение жизни и обеспечение существования потомства. В естествознании подобная борьба часто обозначается термином «соревнование». Так, И. Шмальгаузен, классифицируя виды таких соревнований, выделяет конституциональную, межвидовую и внутривидовую борьбу. Первые два вида борьбы с природными условиями и другими биологическими видами являются факторами элиминации (уничтожения), а внутривидовая борьба ведет к созданию новых форм организации. Результатом таких соревнований разнородных особей данного вида в борьбе за жизнь и размножение служит избирательная, общая или случайная элиминация. Элиминация принимает избирательный характер только через соревнование, которое может быть внутривидовым, межсемейным и межгрупповым [14, c.90-94].

Использование слова «соревнование» для обозначения борьбы за существование, на наш взгляд, вызывает возражение, если соревнование рассматривать как форму деятельности, при которой участвующие стремятся превзойти друг друга в мастерстве, в искусстве [10, c.651]. Для того чтобы можно было кого-нибудь в чем-то превзойти, необходимы критерии оценки мастерства, а также само по себе соревнование не предусматривает элиминацию. Для того чтобы соревнование стало возможным, необходимо, чтобы оно протекало в определенных рамках – правилах, которые собственно и будут являться основным признаком соревнования. В борьбе на уничтожение таковых правил не должно быть вовсе, иначе не будет достигнута ее главная цель. Следовательно, в соревнованиях, помимо агрессивного поведения, должны присутствовать правила, ограничивающие агрессивность, которая в своем пике может быть направлена только на самоуничтожение. Агрессивность проистекает из активности живого существования и, по мысли К. Лоренца, является наравне с инстинктами самосохранения, продолжением рода, особым инстинктом борьбы против собратьев по виду [7, c.87]. Заметим, что агрессивность проистекает из активности живого существования и тем самым является неотъемлемым качеством жизни, которая стремиться к расширению, размножению, к продолжению себя во времени и пространстве.

Дискуссии по поводу того, является ли агрессивность инстинктом или же полностью детерминирована экологическими, культурологическими и социальными условиями, выходят за рамки данной работы [15]. Однако, полагая, что агрессивность является инстинктом жизнеутверждения, следует учитывать, что интенсивность ее во многом будет определяться экологическими, конкретно-историческими и физико-морфологическими факторами. По данным этологов и этнографов важное влияние на интенсивность агрессивности в обществе выступает территориальность, под которой понимают особые формы поведения связанные с исключительным использованием ресурсов внутри замкнутой группы особей, вне зависимости от способов, которыми обеспечивается такое эксклюзивное использование. Как поясняет А. Казанков: в одном случае защита кормовой территории может быть связана с актуальной агрессией (в случае попыток со стороны «чужаков» нарушить эту эксклюзивность). На другом полюсе – эксклюзивное использование ресурсов осуществляется без актуальной агрессии и нарушений, а защита территорий обеспечивается, в крайнем случае, с помощью символической агрессии [6].

Инстинкт агрессивности, несомненно, выступает важнейшим фактором внутривидового сохранения. Функционально он распределяет особей одного вида по жизненному пространству, производит отбор лучших защитников рода в агонистических поединках, устанавливает ранговый порядок в социуме. Последний, по мысли К. Лоренца, заключается в том, «что каждый из совместно живущих индивидов знает, кто сильнее его и кто слабее, так что каждый может без борьбы отступить перед более сильным и, в свою очередь, может ожидать, что более слабый отступит перед ним, где бы они ни встретились» [7, c.125]. Эти функции связаны с отбором, который упорядочивает социальную структуру в пространстве, придавая ей иерархическое строение.

Означает ли, что агональность, как стремление к первенству прочно связано с природной агрессивностью, которая проявляется на индивидуальном уровне или родовом уровне, и может быть как актуальной, так и символической?

Если обратиться к эмпирической базе агональных феноменов, которые существуют в культурах, то можно обнаружить военные агоны (единоборства перед армиями, сражения героев во время битв), календарные агоны (состязания инсценирующие мифологические сюжеты, например, борьбу между Мардуком и Тиамат в Месопотамии), брачные агоны (состязания между партиями жениха и невесты во многих культурах мира), агоны связанные с инициациями (воспитательные агоны), а также возросшие на этой почве агоны мусического характера. Военные и брачные агоны чаще других встречаются в сюжетах древнегреческой мифологии, при этом самым распространенным агонистическим сюжетом в мифологии является рассказ о единоборстве за обладание невестой [13, c.63]. То есть, наравне с агрессивностью, как проявлением вражды и жизнестойкости, можно выделить и состязание, обладающее эротическим контекстом. Борьба за невесту с представителями ее социальной группы, борьба с самой невестой, результатом чего должна быть иерофания извечный сюжет присущий не только греческой мифологии. Так, наравне с Танатосом заявляет о себе Эрос, две силы воплощающие, проецирующие агональность в социокультурное пространство. Их медиальная роль очевидна, поскольку здесь природное начало посредством ритуализаций становится культурой. Ритуал, как механизм упорядочивающий хаос повседневности, канализирует агональность, придавая ей культурные формы и институции.

В современных теориях ритуала можно отметить позицию Д. Керцера, который считает, что посредством ритуальных действий «мы противостоим хаосу, окружающему нас в повседневной жизни, и создаем порядок» [8, c.22]. Собственно и сами ритуализированные формы являются результатом агональных практик. Так, в животном мире во внутривидовых поединках достаточно принять позу подчинения и тем самым избежать уничтожения или нападения.

Здесь необходимо понять, что агональные практики в результате придают особый порядок и устойчивость миру культуры. Состязание имеет место там, где ритуализированная форма направлена на усмирение агрессии самой же агрессией, однако при этом противник не уничтожается, а приводится к состоянию подчинения. Аристотель, определяя чувство соревнования, отмечал, что оно «есть некоторое огорчение при виде кажущегося присутствия у людей, подобных нам по своей природе, благ, которые связаны с почетом и которые могли быть приобретены нами самими, возникающее не потому, что эти блага есть у другого, а потому что их нет у нас самих. Поэтому-то соревнования (как ревностное желание состязаться) есть нечто хорошее и бывает у людей хороших, а зависть есть нечто низкое и бывает у низких людей» [2]. В этом важном замечании Аристотеля можно видеть различие между завистью и чувством состязательности, которые были присущи грекам и которые обнаруживаются у современных народов.

На это различие обращал внимание Ф. Ницше, говоря, что «не только Аристотель, но и вся античная Греция понимает злобу и зависть иначе, чем мы, разделяя образ мысли Гесиода, который одну Эриду, а именно ту, которая толкает людей на вражду и взаимоистребление, зовет злой, в то же время, прославлял доброту другой Эриды – той, что с помощью ревности, вражды, зависти побуждает человека к действию, но не к такому, как война на уничтожение, а к соревнованию» [9, c.213]. Что же это за блага, о которых говорит Аристотель, и которые вызывают у человека стремление к состязанию? Он перечисляет их: богатство, обилие друзей, власть, уважение (по предкам, соотечественникам или отечеству), добродетели, с помощью которых можно приносить пользу, а также мужество и мудрость. Следовательно, условие, возникновения состязания можно видеть в недостатке чего-либо в себе, и избытке, наблюдаемого у других. А агональность в таком случае стремится к уравновешиванию благ. При этом обладающий ими не мог оставаться в состоянии удовлетворения собственным положением долгое время, ведь «никто из нас не должен быть лучшим; если же таковой найдется, то пусть живет в другом месте и среди других», говорили эфесцы, изгнавшие Гермодора [12, c.353].

Агрессия, вне каких бы то ни было ограничивающих ее рамок, превращается во взаимно уничтожающее насилие. Уже филогенетически для сохранения организма во внутривидовой борьбе вырабатываются ритуализированные формы поведения, которые призваны остановить агрессию. Однако при пролитии крови (то есть когда агрессивность превращается в насилие и достигает своей цели) возникает цепная реакция, требующая отмщения. Животное опьяняется чувством крови, оно обращает насилие на все, что может представлять собой угрозу или жертву для нападения. Нечто подобное происходит и с человеком, которого охватывает гнев и страх, переходящие в ярость. Возможно, подобное состояние человека можно охарактеризовать как состояние сакральной одержимости. Ритуальная практика, охватывающая большие массы людей, вовлекала их в сакральное состояние мира. «Сакральное – это то расточительное кипение жизни, которое порядок вещей, чтобы продлить свое существование, заключает в оковы и которое, будучи сковано, превращается в разгул, иными словами, в насилие» [3, c.73].

Остановить всеобщее опьянение ненавистью можно посредством обряда замещения, когда агрессия, могущая проявиться между людьми или социальными группами, замещается жертвой, теперь уже обряд жертвоприношения канализирует насилие, перенаправляя его на животное или человека, выбранных специально для этой цели. В «Аяксе» Софокла есть эпизод, в котором беседующий с Афиной Одиссей узнает, что Аякс в гневе вырезал всё предназначенное для пропитания войска стадо. Причиной гнева Аякса явился доспех Ахилла, который греческие военачальники ему не дали. Аякс истребляет стадо, думая, что перед ним ахейцы.

«... И вот нагрянув,

Он стал рубить кругом себя и душу

Убийством рати многорогой тешить.

То думал он, что братьев он Атридов

Жизнь источает, то – других вождей» [11].

Гнев Аякса продолжается и после рубки мечом, когда в своем шатре он продолжает пытать животных. Ослепленный гневом, Аякс сакрально одержим. Р. Жирар, обращая внимание на эту сцену из трагедии Софокла, пишет, что «в основе институционального жертвоприношения лежат эффекты, очень похожие на гнев Аякса, но упорядоченные, направленные и организованные той неизменной рамкой, в которой они закреплены» [5, c.16]. Но для Жирара исступление Аякса неудержимо и все разрушающе, однако не связан ли гнев Аякса, доспехи Ахилла, хитрость Афины и истребление стада одной цепью? Не наблюдается ли здесь тот самый обряд жертвоприношения, который вызван агоном такой силы, которая уничтожила Ахилла, а следом и Аякса? И не является ли жертвоприношение стада составной частью агона?

Агрессивность, схваченная рамками ритуала, порождает агон. Ритуал создает насилию необходимые границы, и все время контролирует безудержную силу, которая стремиться разрушить рамки ритуала. Ритуал, подобно богине Афине в трагедии Софокла, направляет гнев, подхлестнутый кровью, на заклание животных, вместо уничтожения своих товарищей по оружию. Подобный мотив можно увидеть и в жертвоприношении Авраама, когда нож, занесенный над Исааком, останавливается рукой ангела и перенаправляется в агнца. Насилие в ритуале прочно держится в нормативных правилах и выступает едва ли не первым культурным актом, направленным на создание мира, на приобщение к сакральному миру людей, и через ритуал трансформируется в чисто агональную практику. В последнем случае агон все время актуализирует первичные образцы, возвращается к истоку, когда насилие вызвало самореференцию, обнаруживающую себя в ритуале, в идентификации себя как «Мы», и тем самым проведшую демаркационную линию между «Своим» и «Чужим».

Все указанные процессы образовывали картину мира социума. После агона наступала пора неустойчивого равновесия, которое могло быть поколеблено экстраординарным событием, возвращение из которого опять требовало жертвоприношения. Возможно поэтому жертвоприношения связаны с мифами образования мира такими, как борьба Мардука и Тиамат, как жертвоприношения Пуруши или великана Имира.

Ж. Батай отмечал, что «принцип жертвоприношения состоит в разрушении, но, хотя это разрушение бывает порой даже полным (как в обряде всесожжения), все-таки жертвенное разрушение не есть обращение в ничто» [3, c.68], то есть то, что приносится в жертву из регистра реального, профанного мира переводится в регистр сакрального. Возможность принести жертву, как и вообще возможность лишить жизни живое существо и прежде всего человека, выводит индивида на границу сакрального мира. В результате жертвоприношения не только жертва достигает сакрального мира, но и сами приносящие жертвы становятся сакральноодержимы, они очищаются, приобщаются к трансцендентному миру. Акт пролития жертвенной крови, акт рассечения плоти, нанесения раны равносилен акту миротворения, который будет производиться по всякому дестабилизирующему социум и человека случаю. Таким случаем выступает и сам ритуал, но поскольку он находится в контексте культуры (обычая), то его влияние не может быть деструктивно.

Агрессивность замкнутая в ритуальные рамки не представляет того только биопсихологического явления, которым оперирует психология, также она не является и инстинктом смерти в психоаналитической модели З. Фрейда. В этом случае проявление агональности можно обозначить Танатосом, понимая под ним силу, ввергающую человека в страсть, pathos, переживаемую им как состояние, в котором устраняются различия между противоположностями (агонистами). Такую же одержимость сообщает человеку сила Эроса, погружение в которую также несет в себе устранение различности между людьми, то есть истока противоборства.

Итак, агональность происходит от естественной внутривидовой борьбы за существование, она проявляется в виде сил Танатоса и Эроса, которые в рамках ритуалов представляют собой уже не природное явление, а социокультурное. Эти силы являются выражением стремления человека к собственному благу. Благо, по Аристотелю определяет цель деятельности и представляет собой «деятельность души сообразно добродетели, а если добродетелей несколько – то сообразно наилучшей и наиболее совершенной» [1, c.50]. Стремление человека к благу, полагает и состязание между людьми в обладании этого блага. Состязание представляется стремлением к цельному и радостному самоосуществлению человека, то есть в агональности можно видеть самоутверждение личности в собственном существовании.



Литература

1. Аристотель. Никомахова этика /Аристотель; пер. с др.-греч. Н. Брагинской. – Москва: ЭКСМО-Пресс, 1997. – 101 с.

2. Аристотель. Поэтика. Риторика / Аристотель; пер. с др.-греч. В. Аппельрота, Н. Платоновой. – Санкт-Петербург: Азбука-классика, 2008. – 352 с.

3. Батай, Ж. «Проклятая часть»: Сакральная социология / Ж. Батай; пер. с фр. / сост. С.Н. Зенкин. – Москва: Ладомир, 2006. – 742 с.: ил.

4. Дарвин, Ч. Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь / Ч. Дарвин; пер. с шестого издания (Лондон, 1872); отв. ред. А.Л. Тахтаджян. – Санкт-Петербург: Наука, 1991. – 540 с.

5. Жирар, Р. Насилие и священное / Рене Жирар; пер. с фр. Г. Дашевского. – Москва: Новое литературное обозрение, 2000. – 400 с.

6. Казанков, А.А. Агрессия в архаических обществах [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://krotov.info/index.htm   1.05. 2009.

7. Лоренц, К. Так называемое зло / К. Лоренц; пер. с нем. А.И. Федорова. – Москва: Культурная революция, 2008. – 616 с.

8. Нечипуренко, В.Н. Ритуал в контексте социально-философских и культурологических исследований. – Ростов-на-Дону, 2001. – С. 27.

9. Ницше, Ф. Состязание у Гомера // Мюрберг, И.И. Свобода в пространстве политического. Современные философские дискурсы. – Москва: Идея-Пресс, 2009. – С. 216.

10. Ожегов, С.И. Словарь русского языка / С.И. Ожегов.   Москва: Русский язык, 1984. – 797 с.

11. Софокл. Трагедии / пер. С. Шервинского. – Москва: Художественная литература, 1988. – 495 с.

12. Цицерон М.Т. Тускуланские беседы V,105 // Марк Тулий Цицерон. Избранные сочинения. / сост. и ред. М. Л. Гаспарова, С. А. Ошерова, В. М. Смирина.— Москва: Художественная литература, 1975. — 456 с.

13. Шанин, Ю.В. Олимпия. История античного атлетизма / Ю.В. Шанин. – Санкт-Петербург: Алетейя, 2001. – 192 с.

14. Шмальгаузен, И.И. Факторы эволюции. Теория стабилизирующего отбора / И.И. Шмальгаузен. – Москва: Наука, 1968. – 451 с.

15. Шнирельман, В.А. У истоков войны и мира / В.А. Шнирельман // Першиц, А.И., Семенов, Ю.И., Шнирельман, В.А. Война и мир в ранней истории человечества. Т. 1–2. – Москва: ИЭА РАН, 1994. – С. 20–24.

16. Яровой А.В. Осмысление агональности в культуре / А.В. Яровой // Обсерватория культуры: научно-теоретический журнал.  2012.   №5.
References
1. Aristotel'. Nikomahova jetika [Nicomachean ethics] /Aristotel'; per. s dr.-grech. N. Braginskoj. – Moskva: JeKSMO-Press, 1997. – 101 s.

2. Aristotel'. Pojetika. Ritorika [Poetics. Rhetoric] / Aristotel'; per. s dr.-grech. V. Appel'rota, N. Platonovoj. – Sankt-Peterburg: Azbuka-klassika, 2008. – 352 s.

3. Bataj, Zh. «Prokljataja chast'»: Sakral'naja sociologija ["Cursed part": Sacred Sociology] / Zh. Bataj; per. s fr. / sost. S.N. Zenkin. – Moskva: Ladomir, 2006. – 742 s.: il.

4. Darvin, Ch. Proishozhdenie vidov putem estestvennogo otbora, ili Sohranenie blagoprijatnyh ras v bor'be za zhizn' [The Origin of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life] / Ch. Darvin; per. s shestogo izdanija (London, 1872); otv. red. A.L. Tahtadzhjan. – Sankt-Peterburg: Nauka, 1991. – 540 s.

5. Zhirar, R. Nasilie i svjashhennoe [Violence and the sacred] / Rene Zhirar; per. s fr. G. Dashevskogo. – Moskva: Novoe literaturnoe obozrenie, 2000. – 400 s.

6. Kazankov, A.A. Agressija v arhaicheskih obshhestvah [Aggression in archaic societies] [Jelektronnyj resurs] – Rezhim dostupa: http://krotov.info/index.htm 1.05. 2009.

7. Lorenc, K. Tak nazyvaemoe zlo [So-called evil] / K. Lorenc; per. s nem. A.I. Fedorova. – Moskva: Kul'turnaja revoljucija, 2008. – 616 s.

8. Nechipurenko, V.N. Ritual v kontekste social'no-filosofskih i kul'turologicheskih issledovanij. [The ritual in the context of socio-philosophical and cultural studies] – Rostov-na-Donu, 2001. – S. 27.

9. Nicshe, F. Sostjazanie u Gomera [Racing Homer] // Mjurberg, I.I. Svoboda v prostranstve politicheskogo. Sovremennye filosofskie diskursy. – Moskva: Ideja-Press, 2009. – S. 216.

10. Ozhegov, S.I. Slovar' russkogo jazyka [Russian dictionary] / S.I. Ozhegov. Moskva: Russkij jazyk, 1984. – 797 s.

11. Sofokl. Tragedii [Tragedies] / per. S. Shervinskogo. – Moskva: Hudozhestvennaja literatura, 1988. – 495 s.

12. Ciceron M.T. Tuskulanskie besedy V,105 [Tusculanae Disputationes] // Mark Tulij Ciceron. Izbrannye sochinenija. / sost. i red. M. L. Gasparova, S. A. Osherova, V. M. Smirina.— Moskva: Hudozhestvennaja literatura, 1975. — 456 s.

13. Shanin, Ju.V. Olimpija. Istorija antichnogo atletizma [Olympia. The history of ancient athletics] / Ju.V. Shanin. – Sankt-Peterburg: Aletejja, 2001. – 192 s.

14. Shmal'gauzen, I.I. Faktory jevoljucii. Teorija stabilizirujushhego otbora [Factors of evolution. The theory of stabilizing selection] / I.I. Shmal'gauzen. – Moskva: Nauka, 1968. – 451 s.

15. Shnirel'man, V.A. U istokov vojny i mira [At the root of war and peace] / V.A. Shnirel'man // Pershic, A.I., Semenov, Ju.I., Shnirel'man, V.A. Vojna i mir v rannej istorii chelovechestva. T. 1–2. – Moskva: IJeA RAN, 1994. – S. 20–24.

16. Jarovoj A.V. Osmyslenie agonal'nosti v kul'ture [Understanding of agonal in culture]/ A.V. Jarovoj // Observatorija kul'tury: nauchno-teoreticheskij zhurnal. 2012. №5.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница