Феноменологическая Философия Истории Я



Скачать 66.26 Kb.
Дата04.06.2018
Размер66.26 Kb.
    Навигация по данной странице:
  • Key words .

Феноменологическая Философия Истории Я. Паточки.

Sergey Mashchitko

Article is devoted to revealing of specificity of phenomenological philosophy of history of J. Patochka. The author compares concepts of historicity of E.Husserl and J. Patochka. Patochka`s terms of shock and polemos are interpreted in a context of concepts of belief and a competition.

Key words. Living world,  historicity,  intentionality, shock, temporality.

В чем еретичность «Еретических эссе» Я. Паточки? «Ересь», как известно, – это разделение. Паточка стремится выстроить отдельную, альтернативную по отношению к Э. Гуссерлю и М. Хайдеггеру феноменологическую концепцию историчности.

В целом в противовес натуралистически-каузальной детерминации, фундирующей распространенную методологию исторического познания, феноменология оперирует взаимодетерминациями смысловых горизонтов, что впрочем, не лишает каузальную детерминацию ее прав.

Впервые у Гуссерля тема истории возникает в связи с проектом реактивации оснований науки. В Начале геометрии он рассматривает историчность как двуединое движение смыслопорождения и смыслооседания. Выстраиваемая здесь система субъективность-история имеет отчетливо однополярный характер с гегемонией субъективности. В дальнейшем акценты заметно смягчаются, Гуссерль рассматривает историчность уже как главную структуру жизненного мира теоретизирующего субъекта. Однако новое положение рассматривается мыслителем скорее как глубокая перестановка сил для восстановления феноменологической установки, как подлинно теоретической, в ее правах. Созерцание для Гуссерля по-прежнему – начало и существо истории, на что и указывает Я. Паточка. С его точки зрения, историческая субъективность Гуссерля на деле аисторична в силу своей незаинтересованной установки. Развивая не-эгологическую версию феноменологии, Паточка солидаризируется с Хайдеггером, всемерно указывая на то, что подлинное существование зависит не от редукции неочевидного, а именно от заинтересованного поддержания открытости пространства существования, в котором динамика очевидного-неочевидного могла бы свободно реализовываться.

Парадокс гуссерлевского учения также в том, что в историческом жизненном мире выделяется внеисторический инвариантный слой, «коррелят простого интерсубъективного опыта». Последнее обстоятельство также становится предметом критики Паточки. По его мнению, инварианта не существует, разве только в формальном смысле.

В заслугу Паточке собственно и можно поставить стремление к конкретному постижению этой исторической динамики жизненных миров. Соответствующие размышления о судьбах Европы, впрочем, по моему мнению, отличаются эклектизмом: в одном ряду Паточка исследует и смысловые трансформации, и социально-политическую и экономическую причинность.

Настоящей красоты мысль чешского философа достигает в «Размышлениях о доисторической эпохе» и «Начале истории». Стилистически близко к Хайдеггеру он истолковывает архаическое бытие в мире как прикованное сверхчеловеческой необходимостью к смысловому горизонту переживания обреченности. Апофеоз архаики – эпическое сознание невозможности вырваться за границы простого воспроизводства наличного. В ходе своей аналитики Паточка оперирует темпоральными экзистенциалами принятия, защиты и открытия. В этом ряду именно первые два момента преимущественно характеризуют доисторическое бытие-в-мире, где человек покорно принимает и возделывает преддданные ему смыслы. Концепция истории Паточки, однако, в очень важном моменте сохраняет связь с метафизическими посылками гуссерлианства и выражает модернистскую установку в целом. Речь идет о европоцентризме: «Западный дух и мировая история связаны друг с другом в своем возникновении: их определяет дух свободного осмысления, потрясения жизни как всего лишь принятия, потрясение гарантов этой жизни, их определяет дух новых возможностей жизни внутри этой потрясенности, то есть философия».1 Критика в угоду политкорректности здесь, пожалуй, неуместна хотя бы потому, что европоцентризм настолько же бесспорный факт прошлого, насколько он одиозная идеологема в настоящем. В данном контексте мне было бы интересно остановиться на понятии потрясенности из терминологического инструментария Паточки. Посредством этого понятия он феноменологизирует начало истории: «История в собственном смысле возникает там, где… в результате потрясения «малого» жизненного смысла… эта новая жизнь отваживается на новые попытки осмыслить саму себя…»2. Потрясенность, согласно Паточке, - это осознание неочевидности предданных смыслов и негарантированности своего бытия в мире, обрекающее на перманентную проблематизацию и вопрошание. Из поорясенности вытекает самопроектирование человека и решение им своей судьбы, за которое он несет ответственность. Это шаг через пропасть от освоенного мира к осмысленному в открытости миру. В то же время это не однократная инициация, а способ существования. Потрясенность не просто дает начало истории, она питает ее динамику, само ее существо, как открытое пространство ответственного переустановления смысла. Здесь напрашивается ряд вопросов, связанных с сущностным и генетическим анализом этого феномена. Паточка вполне трезво отклоняет вопрос о причинах потрясения «малых» смыслов, так же как Ясперс не отвечает на аналогичный вопрос об осевом времени.

Хотелось бы возможно в несколько спекулятивном ключе предложить несколько мыслей по этому поводу. В ситуации доисторического мира преданные смыслы ручаются сами за себя, и человек принимает их, одновременно вверяя себя им. Ничто не в состоянии потрясти принимающего в его уверенности и предметной захваченности, в которой он составляет с жизненным миром единое целое. Ничто, кроме самих принятых смыслов. Не это ли символически или реально, если угодно, транслируется в библейском сюжете о жертвоприношении Авраама, поразившем Киркегора? Что перед нами: испытание веры или священный розыгрыш, призванный вырвать у веры почву из под ног, даруя ей возможность по-новому, свободно отнестись к веруемому? Еще более ослепить и обезболить или все-таки продемонстрировать неопределенность и негарантированность, как саму ее сущность, т. е. именно потрясти? Если последнее, то перед нами архетип потрясения, но здесь, конечно, больше вопросов, чем ответов.

Далее лично у меня возник следующий вопрос: коль скоро потрясенность есть движущая причина истории (тогда солидарность потрясенных – ее телеология, от которой Паточка не свободен, как и Гуссерль), то что, если эта энергия иссякнет? Необъяснимо явившись из тьмы, жизненный мир, конституированный в открытости и риске нового существования, способен и уйти во тьму из-за тяжести бремени истории. В этом контексте, не претендуя на точность постижения, хотелось бы выявить некие базовые кинестезы, не смыслы даже, современного жизненного мира в узком значении этого термина.

Проблема в том, что современное общество с одной стороны не знает устойчивых смыслов, но с другой – потрясеность ему чужда. Его устойчивая черта – стрессогенность. В этом смысле, вероятно, есть достаточные основания рассматривать стресс как сущностную составляющую кинестетики нашего жизненного мира. Среди причин – консьюмеризм, стремление к достижению высокого социального статуса и жизненных стандартов, конкуренция, в особенности нечестная, то, что можно назвать допинг-конкуренцией. Конкуренция как способ социальной жизни исторически восходит к тому самому polemos, о котором говорит Паточка, связывая его с потрясенностью. Polemos – борьба, но и единство, причем глубокое и неотчужденное, осознаваемое как общая задача создания справедливого уклада: «Закладываемое им единство глубже, чем эфемерная симпатия или коалиция по интересам; испытывая потрясение преданных смыслов, противники сходятся и образуют новый способ бытия человека – возможно единственный исполненный надежды в ситуации мировых бурь; это единство потрясенных, но не устрашенных»3. В этом контексте я считаю, что очень важно различать polemos и конкуренцию. С моей точки зрения, можно определять второе как отчужденное первое. Общество конкуренции извлекает генерализованную выгоду при помощи, так сказать, невидимой руки, но сама конкуренция при этом движима простым эгоизмом. Справедливость, как высшая ценность, отдана на откуп системе, и тем менее она затрагивает жизненный мир. Отчуждение polemos создает конкуренцию, но последняя не способна поддерживать потрясенность как способ открытого, ответственного человеческого существования, она порождает лишь перманентный стресс. Именно в этом смысле гипотетически можно рассматривать стрессогенность современного общества в качестве симптома отчуждения от самой истории. История как эффект, порожденный экзистенциальным потрясением, сворачивается. Вместе с тем, существо истории, интенциональная жизнь смыслов, замещается пустой формой потока, в принципе освобожденного от темпоральной событийности.

Жизненный мир структурируется не в континуальности исторического времени, а во вневременном времени, описанном в теоретической социологии, в частности М. Кастельсом, который и ввел в оборот данное понятие: «Вневременное время принадлежит пространству потоков, тогда как временная дисциплина, биологическое время и социально детерминированный порядок следования характеризуют местности всего мира, материально структурируя и деструктурируя наши сегментированные общества. Пространство придает форму времени в нашем обществе, обращая вспять историческую тенденцию: потоки порождают вневременное время…»4. Здесь возникают главные вопросы, формулировкой которых я и завершу данную работу. Какова роль и перспективы феноменологического мышления истории вообще и Паточки в частности в этих новых условиях? Кроется ли она в усилении императивности, как это происходило от Гуссерля к Хайдеггеру и далее Паточке, или переосмыслении истоков и сути истории или, возможно, в поиске способов взаимодополнения феноменологии и топологии? Представляется перспективным последнее, что и реализуется многими исследователями, но, насколько мне известно, не в области философии истории.

Феноменологическая философия истории Яна Паточки / С. М. Мащитько // Ян Паточка и идея Европы. – Вильнюс, 2011. – С. 193-198.



1 Паточка Я. Еретические эссе о философии истории Мн.: И. П. Логвинов, 2008. С. 59

2 Там же.


3 Паточка Я. Еретические эссе о философии истории Мн.: И. П. Логвинов, 2008, с. 61

4 Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура.: ГУ ВШЭ, 2000, с. 520



Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница