Епифаний Премудрый «Житие Стефана Пермского»



страница3/25
Дата10.03.2018
Размер2.4 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25
Канонизáция (лат. canonisatio; canon, или catalogus, – «список [святых]» от греч. kanón – «мера», а также «свод основных правил», «схема решения вопроса») – церковное узаконение чествования умершего подвижника веры в ка­честве святого, примера живущим для подражания. Осно­ваниями для причисления к лику святых традиционно считаются: [1] праведная жизнь и деяния подвижника, [2] дар творить чудеса (и в дни земной жизни, и после преставления17) – знамение, Божественный дар. После то-го, как Синод принял решение о канонизации18, в кален-даре обязательно устанавливается день ежегодного празд-нования – особая церковная служба, когда этому святому поются молитвы, во имя его освящаются церкви, его изо-бражения почитаются как иконы. Составляется и вносится в агиографические сборники рассказ о его жизни (житие).

Общую схему композиции жития дали основные книги Нового Завета: евангелия – описания земной жизни Иису­са Христа, написанные четырьмя апостолами19, а также описания подвигов его учеников, изложенные в «Деяниях апостолов».

Принятая в новое и новейшее время (XV – XXI вв.) схема описания жизни индивида содержит, как правило, информацию о рождении (место, родители), учебе и работе (профессиональные навыки и опыт), семье (жена / муж, дети) и смерти и тем самым акцентирует в личности ее биосоциальные черты – человек как член общественной системы (семьянин, гражданин).

Композиция повествовательной части жития включает рассказы [1] о рождении, [2] об обращении будущего свя­того на путь служения Богу, [3] о деяниях20 и чудесах, [4] о преставлении21 (обратите внимание: не смерть, а пре­ставление; агиографы постоянно подчеркивают, что свя­той, праведник не умирает, а получает жизнь вечную по­сле преходящей, быстротечной земной жизни), [5] о по­смертных чудесах. Таким образом агиография показывает в святом проявление в мире людей Божественных сил и милосердия, залог грядущего спасения каждого – в том числе и читателя и самого составителя жития, если они проникнутся желанием стать подобными святому. Герой жития, прежде всего, интересен пишущему не как уни­кальная личность, а как избранник Божий, носитель бла­годати, победитель соблазнов (греха)22.

Как церковно-исторический и духовно-учительный жанр житие в церковном обиходе обычно встречается в составе сборников (Миней-Четьих, Месяцеслова, Пролога, календарей и т.п.) и включает в себя: [1] богословское вступление и объяснение причин, подвигнувших агио­графа на труд сложения23, [2] собственно биографическую повествовательную часть, [3] заключительную похвалу-мо­литву святому, своего рода прозаическую оду24.

Поэтика жития: историческое, проповедническое и легендарное начала


Житие – церковно-исторический и духовно-учительный жанр. Отсюда проистекают характерные особенности его поэтики: с одной стороны, документализм и историзм (в специфическом средневековом их понимании, когда досто­верным фактом признается только то, что освящено цер­ковным преданием, и напротив, полностью игнорируются документы, не подкрепленные авторитетным мнением), и с другой – дидактический, проповеднический пафос, стрем­ление все частные случаи свести к типу, обобщенному жизненному правилу, в сиюминутном увидеть неизменное вечное, важное для пишущего и читающего это житие здесь и сейчас. В житии читающему и пишущему интере­сен не колорит эпохи, «патина времени», а суть святого.

Епифаний Премудрый заметил в «Житии Сергия Радо­нежского чудотворца»: «Пишgт жg Вgликий Василиg: Буди рgвнитgль право живущимъ, и сихъ житиg и дhаниg пиши на сgрдци своgмъ. Виждь25, яко вgлитъ житиа святыхъ писати нg токмо на харатиахъ, но и на своgм сgрдци плъзы ради, а нg скрывати и ни таити: тайна бо царgва лhпо gсть таити, а дhла Божиа проповhдати добро gсть и полgзно».

Агиографа часто более интересует жизнь святого как знамение Божье, как явленный в ней архетип, или лик, чем личность человека, носителя этой благодати. Отсюда – и интерес к факту (конкретному высказыванию святого, эпизоду его жизни, значимой детали), и схематизация, использование сюжетного шаблона.

Пишущий видит себя не автором, сочинителем, а соби­рателем жизненно важной (в смысле жизни вечной) ин­формации о чудесном знамении. Обычно он повествует о событиях эпически отстраненно в форме 3 го лица (даже если он был очевидцем описываемого события), хотя ино­гда допускались обращения с проповедью к читательской аудитории или похвала, моление святому от своего имени.

Этими же двумя установками – на «документальный ис-торизм» и «проповедничество» – определялось и отноше-ние агиографа к легендам. С одной стороны, фольклорная традиция находилась под подозрением, поскольку в ней в сложном смешении находились как благочестивые сказа-ния, так и апокрифы, и фантастические рассказы, восхо-дящие к дохристианской эпохе. Но с другой стороны, по-вествуя о событиях далекого прошлого, писатель сталки-вался с нехваткой фактического материала для заверше-ния жития в том виде, как это требовала традиция. В по-добном случае ему оставалось или [1] ограничиваться чрез-вычайно краткой справкой о святом, или [2]  включать полусказочные элементы в текст, или [3] восполнять про-белы, описывая – в духе своеобразно понимаемого реализ-ма – «типичного героя в типичных ситуациях» согласно логике «именно этого, может быть, и не было, но должно было быть нечто похожее».

Первый подход сводил дидактический пафос и пропо­ведническую ценность агиографического материала прак­тически к минимуму. Второй представлял жизнь святого в форме занимательного повествования, поучительного для необразованной аудитории (здесь слушатели встречались с такими популярными «бродячими сюжетами», как поимка демона праведником, путешествие на бесе к святым мес­там, хождение по воде, плавание на плоту против течения, говорящая голова и др.), но вступал в противоречие с принципом церковно-исторической достоверности. Третий был свободен от проблем того и другого, но нес в себе схе­матизм и шаблонность (что, впрочем, тогда ничуть не счи­талось недостатком).


Поэтика жития и биография


Житие как литературная форма принципиально отли­чается от жанра биографии. Обычно автор романа стре­мится изобразить психологию, мир души «обычного сред­него человека», внутренне похожего на самих читателей, которые подсознательно часто отождествляют себя с пер­сонажем художественного произведения. Напротив, агио­графия не только описывает всегда идеальный (и даже идеализированный, что нехарактерно для героев романа) образ совершенного человека, но и раскрывает Божествен­ную силу, которая постоянно присутствует и действует в подвигах святого, а также призывает следовать его при­меру. Здесь читатель явственно ощущает нравственную дистанцию, отделяющую святого от окружающих его лю­дей (среди которых читатель как бы видит и себя).

Поэтика жития и летопись


Часто житие и летопись26 повествуют об одних и тех же событиях и лицах. Но и в этом случае обнаруживаются явные различия в подходах к изображению и осмыслению исходного материала. Летописец так же, как и агиограф, стремится зафиксировать конкретные события (в том чи-сле деяния святых, небесные знамения, чудеса и т.п.) и может даже – при отсутствии других источников – пере­сказать в нужном месте эпизоды житий, включить в свой текст их целиком или фрагментарно. Он также стремится «видеть события с высоты их «вечного», а не реального смысла» (Лихачев, 1967. С.266), показать участие Божест­венного промысла в мире людей, – и потому часто ком­ментирует описанные им происшествия в душеспаситель­ном ключе, превращая исторический рассказ в притчу на историческом материале, обращается с кратким нравоуче­нием к князьям (как и агиограф к церковной аудитории). Но при всей схожести установок средневековых писателей есть моменты, принципиально отличающие их позиции и методы изображения.

Герой летописи может описываться – в разные моменты его жизни, в зависимости от совершаемых им грешных или добродетельных поступков – как злодей или правед­ник. Святой всегда, во всех эпизодах являет собой идеал человека, не только без отрицательных черт, но даже без малейшей тени сомнения в правильности избранного пути и Божественной истине.

Автор летописного свода, прежде всего, бесстрастный историк, протоколист27, очевидец того, о чем пишет (или собеседник очевидца). Он может сводить воедино дошед­шие до него сведения, но не считает себя вправе изменять, «уточнять» предшественников, оставляя в своем произве­дении их свидетельства в неприкосновенности. Потому композиционно летопись не может быть завершена, пока в мире людей происходят какие-либо изменения. Летопись – жанр светский, и можно начать или прервать ее чтение в любом месте.

Напротив, труд агиографа всегда более или менее же­стко связан с нуждами церковных или монастырских служб, проповеди, а потому каждый эпизод должен быть завершен композиционно и содержательно, то есть иметь ясно выраженный намек на его обращенность к миру иному (без этого условия, без чувства встречи с чудом, со­бытие не представляет для составителя жития интерес).


Поэтика жития: чудесное


«Что такое чудо28?» – этот вопрос имеет огромное зна­чение в религиозной жизни: в богословии, в церковной практике (например, в спорах с атеистами, язычниками, иноверцами и т.д., в христианстве ответ на него еще ва­жен при канонизации), в агиографии.

Признаками чуда теологи (богословы) обычно признают следующие моменты: во-первых, его реальность, достовер-ность, фактичность, доступность чувственному восприятию тех, кто духовно готов принять этот знак свыше; во-вто-рых,  его сверхъестественность, трансцендентность; в-тре-тьих, принципиальная непознаваемость29 и непредсказуе-мость30 этого проявления Божественной воли. В-четвер-тых, истинное чудо (а не фокус, не иллюзия) всегда зна-мение, Божественный символ, смысл (но не «механизм») которого надо понять – ведь оно имеет прямое отношение к спасению души каждого.

Кроме собственно изобразительных проблем, перед со­ставителем жития и его аудиторией вставал вполне прак­тический вопрос: как отличить истинное чудо от ложного, дьявольской имитации Божественного дара – колдовства, наваждения, иллюзии и, наконец, встречи с «обычным» неизвестным?31 Актуальность его усугублялась тем, что магия традиционно была частью языческих обрядов и ши­роко использовалась в борьбе с христианством (например, в «Повести временных лет» сказания о чародеях, гадате­лях и волхвах в статьях за 912, 1071, 1092 гг.).

В этих случаях главным признаком присутствия Боже­ственной силы в любом деянии признавалась его направ­ленность к спасению. Если дьявольское наваждение сму­щает умы людей, уводит их от праведных мыслей и дел, развлекает ( = отвлекает от духовного труда), подтачивает веру сомнениями, – то чудо и разум, и душу, и дух чело­века обращает к добродетели.

Кроме этого, как постоянно подчеркивают агиографы, мнимые чудеса имеют посюстороннюю природу и являют­ся либо обычными техническими фокусами, либо происхо­дят как результат вмешательства невидимых бесов. На­пример, в Киево-Печерском патерике («Слово о Никите Затворнике») рассказывается об иноке, который побеж­денный грехом гордыни не узнал в пришедшем к нему в образе ангела нечистого духа. Со слов мнимого посланника Бога монах стал «пророчествовать», но на самом деле «бес будущего не знал, а что сам сделать намеревался или на что подбивал злых людей, – убить или украсть, – то и предсказывал... так и сбывалось ["пророчество"]» (Библиотека литературы Древней Руси. Т.4. С.395). А рассказ о философе-пифагорейце и чародее Аполлонии Тианском (I в. н.э.) заключается в «Повести временных лет» словами Анастасия патриарха Иерусалимского: «...Не только ведь при жизни его делали бесы такие чудеса, но и по смерти, у гроба его, творили чудеса его именем, чтобы обольщать жалких людей, часто уловляемых на них дья-волом» (Повесть временных лет, 1996. С.157).

Поэтому в жития нередко включаются рассказы о побе­де над чародеями и волхвами. Эти эпизоды обычно начи­наются с известного в Европе и Средиземноморье по мно­гим памятникам позднеримской эпохи и Средневековья жанра диалога-спора о вере (см. сказания о выборе веры князем Владимиром в «Повести временных лет»). Но в за­вершении полемики происходит состязание чудотворца с магом, которое заканчивается полным поражением лже­учителя32 – поскольку бесы вынуждены отступить перед Божественной силой.

*

В поэтике житий рассказы о чудесах, совершенных свя­тым исключительно по воле Господа, получают несколько функций: свидетельствуют о факте, напоминают об осно­вах вероучения и наставляют на путь истины, отвращают от греха.



Чудо – символ, данный людям свыше. Он одновременно как факт истории Нового Завета (договора между Богом и человечеством, уже после Вознесения, но до Страшного Суда) помогает людям познавать окружающий мир, види­мый и невидимый, ободряет, укрепляет в вере в грядущее спасение и призывает действовать: бороться с искушения­ми и грехом в себе. Этот символ обращается к разуму (факт), душе (настроение) и духу (вера) человека.

Чудо – проявление вечного, уму не постижимого мира Небесного в повседневности, в конкретных предметах и событиях. Поэтому агиограф как документалист должен включать в житие узнаваемые его читателями или слуша­телями типичные ситуации, бытовые детали (но только те, которые непосредственно связаны с проявлением сверхъ­естественного).

Здесь перед сознанием пишущего встает сложный худо-жественный вопрос: как изобразить вечное средствами вре-менного (слово, картина, описание временной последова-тельности событий)? как сделать максимально доступным сознанию многих людей то, что по определению – уму не постижимо во всей бесконечности смыслов? Что важнее для проповедника: углубиться комментаторской мыслью в «неизрекомые бездны» духа или, признав свою беспомощ-ность, строго засвидетельствовать факт по рассказам оче-видцев, или истолковать откровение в доступном для паст-вы понимании, запечатлеть в душах людей добродетель-ные чувства – страх Божий, смирение и память смерт-ную33? Разные школы агиографии выбирали одно, другое или третье направление для своих трудов.

Поэтика жития: изображение человека


Церковных писателей и их аудиторию, как правило, бо-лее интересовала не «человеческая природа» (то есть, в по-нимании европейцев XVI – XXI вв., психологическая и биологическая34) индивида, а явленная чудесным образом в его жизни Божественная сила. Но, несмотря на это, агиограф, в отличие от летописца или гимнографа, не мог обойти вниманием – особенно в подробных житиях – проб-лемы изображения внутреннего мира святого.

Житие обращалось не к внешним событиям, а к их глу­бинным, сущностным, вневременным истокам. Поэтому даже описания столкновений праведника с нечистой силой или ее прислужниками людьми (в виде дискуссии, воин-ского поединка или испытания, чья вера сильнее) всегда воспринимались как отражение внутренней борьбы челове-ка с собственными страстями и грехами, к которым под-талкивают бесы, используя людские слабости и грехи.

Поэтому пафос жития и сверх-сюжет агиографического произведения непосредственно связаны с победой над дья­вольским искушением, прельщением35, избежанием «сетей прелести мира смертного, временного» и обретением пути к вечной жизни.

Соответственно «психологизм» житий неизбежно дол­жен был быть предельно абстрагирован и не индивидуали­зирован. Борьба святого и грешников, действующих по «наущению дьявольскому», всегда проецировалась писате­лем и читателем, или слушателем, во-первых, в сферу веч-ного противопоставления добродетелей во спасение души и смертных грехов: аскетизм, смирение плоти  сластолю-бие, смирение  гордыня, трудолюбие  леность, нестя-жание  сребролюбие и т.д., – а во-вторых, непосредст-венно внутрь себя.

Герой жития был признан церковью и изображен в агиографии как образец для подражания. В нем эпоха вы­ражала свои представления об идеальном человеке.

Святой не просто идеальный, но идеализированный: нет ничего, что могло бы бросить тень на него. Даже жития, повествующие об обращении язычника в праведника, под­тверждают общее правило: в той части сказания, где речь идет о жизни человека до принятия им христианства, обычно агиограф утрированно описывает бесчестие, гре­ховность своего персонажа (апостол Павел, равноапостоль­ный Владимир, еще до принятия христианства, участвуют в убийствах христиан; княгиня Ольга совершает языче­ские тризны, по ее приказу истребляются целые племена), а после духовного прозрения и обретения истинной веры избранник Божий становится исключительно – чудесно – добродетелен (а само обращение рассматривается как чудо, удостоверяющее безграничное всесилие и милость Бога, го-тового призреть даже «последнего из грешников»).

Именно идеализация, часто приближающаяся к схема­тизму, шаблону, позволяет агиографу полнее выразить связь изображаемого с горним миром, показать святого как тип36 и обнаружить перед «умственным взором» ауди­тории онтологические истоки явления.

Соответственно антигерой – носитель дьявольского на­чала – должен акцентировать (согласно художественному принципу контраста) совершаемыми им грехами доброде­тели своего оппонента.


Поэтика жития: автор - текст - читатель


Часто рассматривая свой труд как исполнение душеспа­сительного обета и как молитву делом, агиограф боится поддаться случайному искушению – гордыней37, ложью вольной или невольной38, – размышляя о недостаточно известных ему предметах, оступиться в ересь и т.п. Ощу­щение опасной близости греха тем сильнее и острее пере­живается, что пишущий ежесекундно сравнивает себя и читателя со святым. Поэтому во вступлении он так на­стойчиво и искренне говорит о себе «грешном» и «мало­умном», долго объясняет причины, вынудившие его, недо­стойного, приступить к составлению жития39.

Избежать этих искусов агиографу позволяло строгое следование образцам, житиям, которые были написаны в прежние времена и создание которых приписывалось кни-жникам, чей авторитет подкреплялся рассказами об их праведной жизни. Если изобретать свое – опасно, потому что желание придумать новое может быть продиктовано также гордыней, стремлением выделиться, то повторение проверенных временем схем, канонов позволяет защитить себя и своего читателя от греха гордыни, празднословия, духовной лени и т.п. Любое поэтическое новшество, про­никая в жанр жития, субъективно ощущалось не как изо­бретение40, а как продолжение традиции (точно так же, будучи автором текста, агиограф не видел себя таковым).

Если подражательность, неоригинальность, компиляти-вность – свойства литературного текста или авторской манеры признаются в европейской культуре XV – XXI вв. недостатками, то, напротив, в эпоху Средневековья они считались достоинствами, признаками эрудиции, верности традиционным ценностям культуры и добродетельного следования им. Точно так же простота, безыскусность фор-мы (например, древнейших итальянских житий и агиогра-фических памятников Севера Руси XIII – XIV вв.41) рас-сматривалась в свое время как отражение строгости рели-гиозной мысли, крепости в вере.

Однако традиционность авторских установок и чита­тельских вкусов не могла в полной мере предотвратить появления поэтических новшеств.

В одних случаях интенсификация культурных контак­тов между богатым Востоком и Югом христианского мира и бедным Севером и обедневшим после варварских втор­жений Западом привносили в литературный стиль и об­разные системы последних новые черты. Так, в VI – XIII вв. из региона Восточного Средиземноморья волнами в западноевропейские passiones и жития стали проникать апокрифические и сказочные мотивы (например, «Повесть о Варлааме и Иоасафе»42), придавая католической агио­графии больше светской занимательности. Так же по об­разцу лучших риторически украшенных, исполненных литературного мастерства византийских житий VIII – X вв. (Симеон Метафраст и др.), в Киевской Руси в XI – XII вв. были написаны первые оригинальные древнерус­ские агиографические произведения, а в конце XIV – XV вв. на Руси, прежде всего Московской, по византий­ским образцам конца XIII – XIV вв. создавалась житийная литература в стиле «плетение словес».

В других случаях не воспринимаемое в качестве тако­вого ни автором, ни читателями поэтическое новаторство возникало как отражение самобытного поэтического дара автора, востребованного и тем неосознанно «узаконенного» изменившимися художественными вкусами аудитории. Ситуации такого рода представляют для исследователя особый интерес, потому что позволяют говорить не только о внешних заимствованиях, но о более глубоких процессах духовной жизни эпохи.


  



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница