Эпическое творчество Николая Клюева (организация мотивов) Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук



страница1/13
Дата10.05.2018
Размер2.34 Mb.
ТипДиссертация
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
на правах рукописи

Лисицкая Елена Николаевна
Эпическое творчество

Николая Клюева

(организация мотивов)

Диссертация на соискание ученой степени


кандидата филологических наук

Специальность10.01.01 – русская литература


Научный руководитель -

доктор филологических наук

профессор Казаркин А.П.


Тюмень – 2003 г.



ОГЛАВЛЕНИЕ


Введение………………………………………………………………..

с.3-14







Глава I. Циклизация в лирике Н.А. Клюева: мотивная структура….

с.15-74

§1 Ранние сборники Н. Клюева, вошедшие в первый том “Песнослова”…………………………………………………………...

с.15-54


§2 Сборники стихов, составившие второй том “Песнослова”……...

с.54-74







Глава II. Поэмы Н.А. Клюева: структура лейтмотивов……………...

с.75-143







Глава III. Проза Н.А. Клюева: лейтмотивы, лирический герой…….

с.144-181

§1 Автобиографические поэмы в прозе Н. Клюева…………………

с.144-172

§2 Сновидения в контексте творчества Н. Клюева………………….

с.172-181







Заключение……………………………………………………………..

с.182-186







Примечания…………………………………………………………….

с.187-200







Библиография…………………………………………………………..

с.201-217


Введение
Интерес к творчеству Николая Алексеевича Клюева (1884 – 1937) за последнее десятилетие ХХ века значительно вырос, в атмосфере гласности все литературоведы признали его выдающимся русским поэтом, а некоторые считают даже одним из самых крупных выразителей национального образа мира. Очевидно, это не поверхностное веяние переходного времени, это знак изменения эстетической потребности, новое понимание литературной классики завершившегося столетия: “большое видится на расстояньи”. Возвращение к наследию поэта, признанного “реакционным” в начале советского периода русской истории, началось на исходе этой эпохи, а ныне, в постсоветский период, идет научно-историческое и теоретико-литературное осмысление стиля и мировидения лидера новокрестьянских поэтов. В результате довременного запрета стихотворения и поэмы Клюева известны далеко не каждому русскому читателю. Даже литературоведы признают, что Клюев стал возвращен в ряд выдающихся поэтом с большим опозданием. Так, И. Роднянская пишет: “Лишь недавно узнанный мной Клюев встал для меня - несомненно и доподлинно - в ряд великих поэтов”; “Есенин уже прочитан своим временем, хотя, конечно, остался на вечном небе русской поэзии. Клюев же еще весь впереди”.1

По мнению Э. Райса, «во всей русской литературе не было до сих пор ничего, равного Клюеву по утонченности и совершенству стихотворного мастерства», исследователь назвал его творчество “лебединой песнью” прежней России.2 Неоспоримо, однако, что, считаясь столь значительным у литературоведов, наследие Н. Клюева медленно, с трудом входит в сознание массового читателя. Признавая несовместимость народной и массовой культуры, Э. Райс говорил в 60-е годы, что “надлежащая оценка исключительного по совершенству словесного мастерства Клюева требует литературной осведомленности специалиста”, но был уверен, что поэзия Клюева “станет всеобщим достоянием, частью бессознательного фона народной психики, наличие и степень развития которого и есть культура”3. В начале XXI века мы можем отметить хотя бы то, что в школу Клюев частично возвращен, причем возвращен повторно: в 20-е годы XХ века его имя фигурировало в школьной программе, лучшие его произведения были доступны ученикам тех лет, и лишь в 30-е годы поэт был изъят из школьных учебников как несовместимый с советской литературой. Но, похоже, в пору гонения поэт предвидел взлет интереса к нему в будущем: “В девяносто девятое лето/ Заскрипит заклятый замок,/ И взбурлят рекой самоцветы/ Ослепительных вещих строк”. “В тридцатые, сороковые и даже пятидесятые годы трудно было поверить, что поэзия Н. Клюева еще заставит кого-то задуматься, еще будет издаваться, еще найдет себе в будущем читателя и исследователя”, - резонно отмечает Ст. Куняев. Здесь же, во вступительной статье к сборнику стихов поэта 1986 г., он приводит слова, написанные через 40 лет после расстрела Клюева Николаем Тряпкиным: “Мы все его стараемся забыть, /А все забыть никак не удается”.

При жизни Клюев знал и взлет славы, и крайнее поношение. Литературный дебют поэта сопровождался хвалебными откликами А. Блока, В. Брюсова, Н. Гумилева и других виднейших литераторов Серебряного века (см. библиографию). Критика отметила уникальное соединение рафинированного искусства символизма, северного фольклора и хлыстовства в сборниках “Сосен перезвон” и “Братские песни”4. В 1916 году, после выхода четвертого клюевского сборника (“Мирские думы”), известный литературовед П. Сакулин напечатал статью “Народный златоцвет”5, в которой дал высокую оценку поэзии выходца из Заонежья. Высочайшим образом оценил поэтический мир Клюева В. Богомолов в книге “Обретенный Китеж. Душевные строки о народном поэте Клюеве” (Пг.,1917). Очевидно, это литератор клюевского круга, даже стилистика его говорит о сильнейшем влиянии лидера крестьянских поэтов. В. Львов-Рогачевкий в 1919 году дал название направлению, возглавленному Н. Клюевым, которое и закрепилось как термин: “новокрестьянская поэзия”.6 Восторженные и, вместе с тем, аналитические статьи написал о Клюеве в 1912 – 22-м годах критик и общественный деятель Р. Иванов-Разумник, возглавивший движение “Скифы”, в котором принял участие и Клюев. Но уже в 1922 году Л. Троцкий, назвавший в своей книге “Революция и литература” мировосприятие автора прогремевшего тогда “Песнослова” “средневековым” и “кулацким”, положил начало кампании шельмования Клюева. В 1924 году в книге “Ржаные апостолы” поэт В. Князев вынес жесткий приговор: “Клюев умер. И никогда уже не воскреснет: не может воскреснуть - нечем жить”.7 Это была первая попытка изъять Клюева из литературы. 10-томная “Литературная энциклопедия” начала 30-х годов посвятила Клюеву две разгромных статьи: кроме статьи “Клюев”, есть еще статья “Кулацкий стиль в литературе” и “отцом” этого стиля объявлен лидер крестьянских поэтов.

В течение сорока лет Клюева изучали и печатали только филологи русского зарубежья. В 1954 году в Нью-Йорке, под редакцией Б. Филиппова, вышел двухтомник Клюева “Полное собрание сочинений”. В нем впервые опубликована поэма “Погорельщина”, сохраненная итальянским славистом Э. Логатто8. Хотя этот двухтомник Клюева был назван “Полным собранием сочинений”, в 1969 году Г. Струве и Б. Филиппов выпустили двухтомник, значительно более полный и снабженный хорошим комментарием. Помещенные в нем статьи Б. Филиппова, Г. Штаммлера, Э. Райса, Г. Мак-Вэя, очевидно, повлияли на книгу В.Г. Базанова, написанную еще в 70-е годы, но вышедшую только после смерти автора, в 1990-м году. Таким образом, послесоветских отечественных литературоведов значительно опередили статьи Б. Филиппова и Э. Райса, проникнутые истинной заинтересованностью судьбой русской поэзии.

С конца 70-х годов наблюдается пробуждение интереса к наследию Клюева и на родине поэта. Многое для возвращения Клюева сделала Л.К. Швецова, составившая сборник стихотворений и поэм 1977 года. Благодаря ее усилиям в Архангельске, почти через полвека после выхода последнего клюевского сборника “Изба и поле” (1928 г.), выпущен небольшой сборник его стихов, затем последовало издание в малой серии “Библиотеки поэта”. Помог сегодняшнему читателю “не забыть” имя поэта первый советский биограф Клюева – А.К. Грунтов. С.И. Субботин, ответственный секретарь комиссии по литературному наследию Н. Клюева, отзывается об этом человеке нелегкой судьбы как о подвижнике (плен и десять лет сталинских лагерей): “В петрозаводском архиве он наткнулся на документы о Клюеве - и это перевернуло всю его жизнь. Весь остаток лет и сил был отдан одному Клюеву”.9 Вторым советским биографом, крупным исследователем клюевского наследия следует признать В.Г. Базанова. Этот известный литературовед, долгие годы возглавлявший Пушкинский Дом, занимался Есениным, русским фольклором, и поэтому интерес его к Клюеву закономерен. Как отметил К. М. Азадовский, “публикацией в начале семидесятых годов главной работы Грунтова “Материалы к биографии Н.А. Клюева” а так же ряда других статей мы обязаны прежде всего Базанову, который каждый раз не боялся - брал ответственность на себя”.10

К.М. Азадовским написана, пожалуй, самая полная биография поэта: “Н. Клюев. Путь поэта” (СПб.,1990). Исследователь сформулировал свое понимание места Клюева в русской литературе: “Это, конечно, реквием по дорогой для поэта стране, по его родине, которая на глазах уходит в небытие, сгорает в истребительном огне и неизвестно, возродится ли когда-нибудь сызнова”.11 Залогом возрождения широкого интереса к поэзии Клюева исследователь считал “позитивные изменения в жизни страны” конца 80-х годов. В один год с книгой К.М.  Азадовского в издательстве Института русской литературы вышла монография А.И. Михайлова “Пути развития новокрестьянской поэзии” (Л.1990), освещающая ближайший литературный контекст, в котором сам Клюев не столько формировался, сколько формировал его. Академически обстоятельное исследование А.И. Михайлова, многочисленные его публикации стали этапными в изучении творчества Н. Клюева. Заслуживает особого внимания издание полного собрания стихотворений и поэм Клюева (сост. и коммент. В.П. Гарнина, вступ. статья А.И. Михайлова) “Сердце единорога” (СПб., 2000).

В 1992 году в Москве опубликована книга Н.М. Солнцевой “Китежский павлин”12. Это материалы диссертации, защищенной этим критиком и исследователем в ИМЛИ (“Эстетические и мировоззренческие искания крестьянских писателей 1900-30-х гг.”). Н.М. Солнцева, на наш взгляд, делает излишний упор на клюевском сектантстве, утверждая в качестве постоянного и доминирующего начала то, что было временным: “Клюев вошел в русскую литературу в ту пору, когда она забродила на дрожжах сектантсва”, называя даже блоковскую Незнакомку “сектантской богородицей”.13 Эту линию укрупнения хлыстовского образа мира продолжил далее А.Эткинд.14 Необходимо отметить плодотворную текстологическую работу С.И. Субботина, сформировавшего сборник, изданный ИМЛИ: “Николай Клюев: Исследования и материалы” (М.,1997). В 1999 году в Москве опубликована монография Т. Пономаревой “Проза Николая Клюева 20-х гг.” Весьма интересны статьи Л. А. Киселевой, создавшей центр изучения Клюева в Киеве. В Вологде сформировалась школа лингвостилистического изучения поэзии Клюева, возглавляемая профессором Л.Г. Яцкевич.15 В Латвии плодотворно занимается поэтикой Клюева Э.Б. Мекш, опубликовавший монографию “Образ великой матери (религиозно-мифологические традиции в эпическом творчестве Н. Клюева)” (Даугавпилс, 1995)16. В 1997 году опубликована монография Е.И. Марковой “Творчество Николая Клюева в контексте северно-русского словесного искусства”17, в которой исследователь обращается к поэмам в аспекте северно-русского и финно-угорского фольклора. В 2000 году ею защищена в ИМЛИ докторская диссертация по этой теме. Е.И. Маркова освещает ближайший контекст, но в настоящее время идет осмысление наследия Клюева как национальной классики.

Достаточно полно описан к настоящему времени жизненный путь поэта. Кроме публикаций К. Азадовского, А. Михайлова, С. Субботина, здесь надо назвать работу Г. Шенталинского, обнаружившего в архивах НКВД – КГБ рукопись главной поэмы Клюева – “Песнь о Великой Матери”. Результаты своих разысканий критик изложил в книге “Рабы свободы в застенках НКВД” (М.,1995). Из тех, кто занимался ссыльным периодом и обстоятельствами гибели Н. Клюева, нужно отметить томских краеведов А. Афанасьева, Ю. Хардикова, Л. Пичурина. Благодаря их усилиям приоткрыты последние, колпашевские и томские, страницы жизни Н. Клюева. Ю. Хардиков первым документально опроверг созданную НКВД легенду о смерти Н. Клюева на станции Тайга от сердечного приступа и пропаже его чемодана с рукописями, доказал, что Клюев был расстрелян в Томске. В 1999 году в Томском университете прошла всероссийская конференция и по результатам ее издан сборник статей “Николай Клюев: Образ мира и судьба” (Томск, 2000).

Таким образом, наследие Клюева изучается в различных аспектах и, так или иначе, вырисовывается фигура классика русской литературы ХХ века. Однако говорить о всесторонней изученности его наследия, подобающей национальному классику, нельзя. До недавнего времени исследователи, почти исключительно, писали о Клюеве-лирике, так что поэмы его оставались в тени. Это объясняется тем обстоятельством, что вплоть до последнего десятилетия лучшие клюевские поэмы были не известны отечественным филологам. Ситуация изменилась с публикацией поэм “Погорельщина” и “Песнь о Великой Матери”, фрагментов поэм “Каин” и “Разруха”. Они позволяют высказать предположение, что после публикации двухтомного избранного “Песнослова” завершился период лирики в эволюции Клюева и начался период эпоса. Поэмы, на наш взгляд, вобрали искания зрелого поэта и стали одним из высших взлетов русского эпоса в ХХ веке. Эта гипотеза выносится в качестве основной в нашей работе.

Таким образом, несмотря на немалое уже число публикаций, художественный мир Клюева все еще не описан как единство. Думается, что путь к этому открывает анализ мотивного состава его лирики, поэм и прозы. Новизна предлагаемой работы – в попытке мотивного анализа, хотя здесь следует ограничиться постановкой проблемы в силу ее большого объема. Однако работа эта не проделана, а современное литературоведение доказало научную актуальность такой задачи. В диссертационной работе мы не можем ставить задачей новое решение проблемы мотива, одной из фундаментальных в литературоведении.

Мотив – категория, широко используемая современным литературоведением и, тем не менее, часто употребляемая как метафора. В. Е. Хализев справедливо говорит о размытости этого термина, имеющего “весьма широкий диапазон смыслов, а исходное, ведущее, главное значение данного литературоведческого термина поддается определению с трудом”18. В нашу задачу не входит изложение истории эволюции термина “мотив”, тем более, что совсем недавно И. В. Силантьев проделал эту работу. Он выделил в своем обзоре четыре подхода: семантический (А. Н. Веселовский, А. Л. Бем, О. М. Фрейденберг), морфологический (В. Я. Пропп, Б. И. Ярхо), дихотомический (А. И. Белецкий и, на втором этапе своего научного пути, В. Я. Пропп) и тематический (Б. В. Томашевский, В. Б. Шкловский, А. П.Скафтымов)19.

Фундаментальным понятием мотив сделал А. В. Веселовский, по-своему понимавший задачи исторической поэтики: “определить роль и границы предания в процессе личного творчества”. Мотив, по Веселовскому, - неделимое, которое поэт получает в готовом, неизменном виде и из чего создает комбинации более высокого уровня сложности. Мотивы у Веселовского представлены только в соотношении с сюжетом: “Под сюжетом я разумею тему, в которой снуются различные положения – мотивы”, причем мотив исторически первичен и во всех отношениях он элементарнее сюжета. Сюжет, по Веселовскому, - это тема, “в которой снуются разные положения - мотивы”. Мотив есть элемент, составная часть сюжета и в то же время, ядро, подобное эмбриону в биологи, что и вызвало в научной литературе двойственность словоупотребления.

В. Я. Пропп продолжил разработку категории “мотив” в исследовании структуры волшебной сказки, введя понятие функции, близкое мотиву. Сам термин он не употребляет, но имеет в виду основной элемент структуры сказки. В отличие от Веселовского, фольклорист акцентировал не генетический аспект термина, а морфологический: под мотивом он понимал действие (глава “Функции действующих лиц” в его книге “Морфология сказки”). Каждая функция обозначает событие (например: “Антагонист пытается обмануть свою жертву, чтобы овладеть ею или ее имуществом”) и формулируется одним словом: “Подвох”. Инвариантные трактовки данной функции, по Проппу, называются видами (функция при этом выделяется как “род”). Таким образом, возникает трехчастная последовательность: род, вид и образец. Как замечает Б. Путилов, “две нижние ступени соответствуют выделенным нами выше признакам мотива. По-видимому, в плане собственно структурообразующем для сказки значимы лишь первая (функция) и третья (реализация в тексте) ступени…” 2021

Сюжет и мотив были рассмотрены А.Н. Веселовским как схематические единицы: первая – односоставная, вторая - многосоставная. Б.Н. Путилов следует за Веселовским, определяя мотив как формулу, одночленный образный схематизм: “Мотивы обладают относительной самостоятельностью: будучи элементами более сложной системы (сюжет), они сами представляют микросистемы, обладающие своей структурой, своими особенностями и возможностями. Применительно к фольклорным мотивам С. Неклюдов констатирует, что здесь присутствуют “элементы повествования (персонажи, реалии, атрибуты, компоненты модели мира), непосредственно связанные с сюжетным движением”, которые “как бы несут в себе его заряд, имея при этом для своей динамической реализации различные, но вполне определенные “повествовательные возможности”, обусловленные их семантическим спектром или, напротив, обусловливающие его. Как правило, они составляют устойчивые конструкции (объектно-атрибутивные, локально- объективные, локально-атрибутивные и т.д.), обычно именуемые мотивами”22. Неклюдов по аналогии с “мотивами-эпизодами” и “мотивами-ситуациями” предлагает обозначить их как “мотивы-образцы” или шире – “мотивоиды” или “квазимотивы”. Они имеют формульно-трафаретный характер и представляют собой те самые “морфологические основы” фольклорного повествования, которые, по В.Я. Проппу, восходят к первым “отвлеченным представлениям” мифологического характера.

Интересен опыт мотивного анализа, предложенный Б.М. Гаспаровым как новая “концептуализация культурного процесса”, учитывающего границы текста (замкнутость его) и потенциал контекстуальных реализаций: “В роли мотива может выступать любой феномен, любое смысловое “пятно” – событие, черта характера, элемент ландшафта, любой предмет, произнесенное слово, краска, звук и т. д.”. Это понимание, близкое к постструктурализму, дает исследователям полный простор для самовыражения и снимает проблему историзма понимания. Нам близка позиция новосибирских исследователей (Е. К. Ромодановской, В.И. Тюпы), изложенная в нескольких сборниках: “Мотив – это прежде всего повтор. Но повтор не лексический, а функционально-семантический: один и тот же мотив может быть манифестирован в тексте нетрадиционными средствами, одна и та же фабула может быть “разыграна” не свойственными ей персонажами” 23 24.

Исследователи допускают возможность прочтения мотива исходя из сюжета как целого, но все же решающую роль отдают пониманию мотива как устойчивой семантической единицы. Мотивы сопоставимы с представлениями мифологического типа, с “архетипами” мифопоэтического сознания, о существовании которых писал К. Г. Юнг: они элементарны и наследуются вне фабульных сцеплений. Эти древнейшие “представления” есть общечеловеческий мифологический универсум. Они дают национальные образы пространства и времени (хронотоп М. М. Бахтин также понимал как исторически устойчивый мотив) а также три фазы существования: начало, зрелость и конец жизни. В этом аспекте, мотив предстает как мифологическая смысловая матрица. В мифе, по мнению О.М. Фрейденберга, мотивы “все тавтологичны в потенциальной форме своего существования, хотя в оформлении один мотив всегда будет отличен от другого в качестве самодостаточной “филиации” солярохтонического или вегетативного субстратов первобытного мышления”25.

Итак, мотивы есть не только повторяющиеся сюжетные элементы или микроконструкции, обеспечивающие жизнь сюжетов. Они характеризуются исключительной семиотичностью. Каждый мотив обладает устойчивым набором значений, отчасти заложенных в нем архетипически, отчасти возникших в исторической жизни. Признак мотива - его повторяемость, то есть он выявляется в контексте, цикле, в плане семантики преодолевает границы текста отдельного произведения. Понятие “структура мотивов” выражает установки структурализма на точность и проверяемость анализа. Поскольку сомнение в этом идеале высказали сами же структуралисты, мы употребляем словосочетание “организация мотивов”.

Мы присоединяемся к определению, выработанному Новосибирской школой (работы В.И. Тюпы и др.)26

В аспекте литературоведческой методологии диссертация основана на трудах А.Н. Веселовского, А.А. Потебни, М.М. Бахтина, Д.С. Лихачева, Г.Д. Гачева, используются в ней философские и культурологические идеи Н.А. Бердяева, А.Ф. Лосева, К.Г. Юнга.

Материал исследования: “Песнослов” - прижизненное издание избранных произведений поэта, на основе которого сформирован мюнхенский двухтомник 1969 г.; собрание стихотворений и поэм “Сердце единорога” (2000 г.) и проза поэта, частично собранная в сборнике “Последний Лель. Проза поэтов есенинского круга” (М.,1989) и рассеянная по журналам и альманахам.




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница