Экономическое положение социальных слоев российской деревни в 1930-х годах – начале XXI века



страница1/16
Дата01.01.2018
Размер0.82 Mb.
ТипСборник статей
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Министерство образования и науки РФ

Вологодский государственный педагогический университет



Экономическое положение

социальных слоев российской деревни

в 1930-х годах – начале XXI века

Сборник научных статей

Вологда

2



УДК 94(47).084

ББК 63.3(2)6-21

Э 40

Редколлегия:


к.и.н. О.В. Артемова, д.и.н., проф. М.А. Безнин,
д.и.н., доц. Т.М. Димони (отв. ред.), к.и.н., доц. Л.В. Изюмова,
к.и.н., доц. С.Г. Карпов, к.и.н., доц. Р.А. Малахов
Э 40 Экономическое положение социальных слоев российской

деревни в 1930-х годах – начале XXI века: сборник научных статей / Министерство образования и науки РФ; Волог. гос. пед. ун-т. – Вологда, 2012. – 96 с.

ISBN 978-5-87822-506-9

Сборник статей посвящен изучению экономического положения групп и классов сельскохозяйственного населения 1930-х гг. – начала XXI в. Данные исследования были выполнены в рамках государственного задания Министерства образования и науки РФ «Изучение экономического положения и ментальности социальных классов российской деревни 1930-х гг. – начала XXI в.». Книга предназначена для историков, социологов, экономистов, социальных работников, всех, интересующихся историей России.


УДК 94(47).084

ББК 63.3(2)6-21

© Коллектив авторов, 2012

ISBN 978-5-87822-506-9 © ВГПУ, 2012



Содержание

Безнин М.А., Димони Т.М. Экономическое положение сельскохозяйственного пролетариата России 1930 – 1980-х гг. 4

Жукова В.С. Постройки и имущество крестьянских хозяйств в 1920 – начале 1930-х гг. (на материалах Европейского Севера России) 23

Димони Т.М. Материалы Научно-исследовательского колхозного института как источник по истории российской деревни начала 1930-х гг. 35

Ильина О.В. Влияние миграции и военной мобилизации на трудовые ресурсы северной деревни в первой половине 1940-х гг. 43

Воспоминания С.В. Проничева о послевоенной вологодской деревне (подготовка к публикации Л.А. Коноваловой) 48



Изюмова Л.В. Система социально-экономической помощи в колхозной деревне в 1930 – 1950-е гг. (по материалам Европейского Севера России) 55

Яскунова А.А. Некоторые аспекты трудовой повседневности колхозников Русского Севера в 1930 – 1950-х гг. по материалам крестьянских писем 64

Уханова Ю.В. Оплата труда интеллектуалов сельского хозяйства Европейского Севера России 1930 – 1960-х гг. 70

Логунова И.В. Проблемы становления фермерского движения глазами фермеров (по материалам единовременных обследований 1992 – 1993 гг.) 80

Карпов С.Г. Экономическое положение сельского населения России в 1990-е годы 88

М.А. Безнин, Т.М. Димони
Экономическое положение сельскохозяйственного пролетариата России 1930 – 1980-х гг.*
Усложнение экономического устройства деревни 1930 – 1980-х гг. неизбежно влекло классовое переструктурирование социума.
В сельском хозяйстве, на наш взгляд, формировались пять основных социальных классов: протобуржуазия (обладающая наибольшими правами собственности на сельскохозяйственные ресурсы – председатели колхозов, директора совхозов и МТС), менеджеры (управленцы и распорядители ресурсов – бригадиры, управляющие отделениями и др.), интеллектуалы (собственники знаний – агрономы, зоотехники, инженеры-механики и др.), рабочая аристократия (те, кто работал с техникой – основой капитализирующейся экономики, – трактористы, комбайнеры, шоферы и др.), сельский пролетариат (наиболее удаленные от собственности и власти «работники конно-ручного труда»)1.

Сельский пролетариат был классом, наиболее отдаленным от участия в реализации прав собственности, труд их в наибольшей степени эксплуатировался. Рабочими орудиями этого класса были лишь простейшие предметы ручного инвентаря (лопата, мотыга, коса, гужевые принадлежности и др.), основной тягловой силой, с которой они имели дело, – лошадь. Следовательно, место сельскохозяйственного пролетариата в капитализированной экономике было связано с переносом в стоимость сельхозпродукта затрат, прежде всего живого труда, что служило главным отличительным признаком этого класса в социальной пирамиде деревни.

Труд сельскохозяйственного пролетариата был самым тяжелым в деревне, для его выполнения требовалась, прежде всего, рутинная физическая сила. Выполняемые сельскохозяйственным пролетариатом виды работ по сути больше всего были схожи с традиционным крестьянским трудом – и по способам выполнения, и по навыкам работников. Котировались эти занятия в деревне, как правило, низко. Вот как воспринималась работа конюха в архангельской деревне 1970-х гг.: «…что такое конюх сейчас, в машинный век? А самый распоследний человек в деревне, вроде Нюрки-пьяницы. Да если говорить откровенно, конюху и в старые, колхозные времена не ахти какой почет был. Зимой трудовая повинность – всех в лес от мала до велика, а на конюшню какого старичонка сунули и ладно. Лошади не коровы. Сена охапку бросил, к колодцу сгонял – вот тебе и весь уход»2.

Величина рабочего дня в колхозах была ненормированной, хотя в начале 1930-х гг. неоднократно поднимался вопрос об установлении декретной продолжительности рабочего дня не только в совхозах, но и в колхозах. Например, на совещании по вопросам организации труда в Колхозцентре (1931 г.) в ходе обсуждения выступавший Гущев говорил, что «в большинстве своем колхозник 10-часового рабочего дня не понимает и работает с утра до вечера», Першин из Северного края поддерживал его: «10-часовой рабочий день не является декретированным… Если мы предложим колхознику 10-часовые нормы, то он нас не поймет и обязательно спросит – сколько же он должен выполнять работы в полный рабочий день»3. Поэтому по крестьянской традиции работали в колхозах, особенно в 1930 – 1950-е гг., так же, как и раньше, в течение светового дня. Так, в Примерных правилах внутреннего распорядка для колхозов Архангельской области в 1939 г. было зафиксировано: «Рабочий день в полеводческой бригаде и в мастерских в период посевной, сеноуборочной и хлебоуборочной работ начинается не позднее как в 6 ч. утра и оканчивается не ранее 8 ч. вечера… В особо напряженные периоды… рабочий день может начинаться в 4 ч. утра и заканчиваться в 10 ч. вечера»4. М.Т. Мазурина, работавшая в 1930 – 1950-е гг. в колхозах Кемеровской области, вспоминала: «Рабочий день колхозника был ненормированным. Во время страды работали от темна до темна. Старались всё сделать, пока стояла погода. Если шёл дождь, полевые работы приостанавливались. У работников животноводческих ферм рабочий день был 12 часов»5. Л.Г. Захарова из Алтайского края рассказывала о колхозной жизни тех же лет: «Мы вставали с петухами. Рабочий день начинался с 5 часов утра и заканчивался в 6 часов вечера. Я работала дояркой на ферме. Мужики работали от зари до зари в поле»6. Обследование ЦСУ РСФСР, проведенное в 1952 г., показало, что продолжительность рабочего дня в колхозах составляет от 8 до почти 10 часов как у мужчин, так и у женщин. В самый напряженный 3-й квартал 1952 г. женщины работали в зерновых колхозах по 9,1 ч., в животноводческих колхозах – 8,8 ч., в льноводческих колхозах – 9,2 ч., мужчины – соответственно 9,7; 9,7; 9,6 ч.7

В отличие от колхозников, совхозные рабочие имели нормированную продолжительность рабочего дня (с 1959 г. – 7 часов согласно постановлению ЦК КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС о сроках перевода на сокращенный рабочий день и упорядочения заработной платы рабочих и служащих)8. Описывая совхозного рабочего 1970-х гг., Ф.А. Абрамов в романе «Дом» (тетралогия «Братья и сестры») отмечает: «Виктора Нетесова не зря прозвали немцем. Машина человек. На работу ни на минуту не опоздает, но и на работе лишней минуты не задержится».

О своей работе в общественном хозяйстве представители сельскохозяйственного пролетариата вспоминают как о тяжелой, но необходимой обязанности, проистекающей из крестьянского прошлого этого класса и самого факта «жизни на земле». А.А. Дубровская из Кемеровской области рассказывала о своей работе на колхозной ферме: «С 14 лет пошла работать дояркой. И 21 год своей жизни я вручную доила колхозных коров. Теперь от того у меня руки ноют и не поднимаются. На дойку ходили за 14 км от деревни. Дойка была трехразовая. На каждую доярку приходилось по 16–20 коров. Вот и работали мы с коровами и днем, и ночью. Мы не только доярили, но и сами сено косили, силосовали. Ой, и досталось нам!»9. Кемеровская колхозница Н.Ф. Марьина вспоминала: «Из всей памяти о колхозах осталось, что мы работали, работали… День работаешь в поле, ночью идешь в амбар урожай сортировать или на сушилку зерно сушить. Раньше поля вручную пололи. И дети работали в колхозе. А как же!»10. Удмуртская колхозница А.М. Семакина вспоминала о своем детстве: «Как только светать начинало, тогда и выходили. Идёшь, а под ногами ещё дороги как следует не видно. А потом мы возвращались и несли завтрак для взрослых. Нас, детей, заставляли жать там, где урожай низкорослый. А поясница-то как уставала! Не разогнуться»11. В частушках свою работу в колхозах бывшие крестьяне сравнивали с «ярмом»:


Приди, Сталин, подивись,

Как в ярмо мы запряглись:

Мы и пашем, и поем,

Труд бесплатно отдаем12.


Важным показателем выхода из аграрного общества являлось распадение крестьянствования как рода занятий на группы профессиональной специализации. Первоначально труд в колхозах в основном не был специализированным, колхозники сохраняли статус многофункциональных работников, утвердившийся внутри крестьянского двора. В повести А.Я. Яшина «Сирота» о послевоенном времени главный герой – Павел, – расспрашивая бабушку о том, кем был его отец, получает ответ: «В колхозе-то? Все делал. Что надо было, то и делал. Колхозник ведь!»13. А.Т. Божко, колхозница из Омской области, вспоминала, как в Великую Отечественную войну «работала в колхозе, постоянной работы не было, и приходилось работать там, куда пошлют. Делали практически всё: жали серпами, косили литовками, вязали снопы, весной пахали, боронили на быках, осенью сеяли рожь, вручную убирали урожай. Зимой возили на колхозные поля навоз, а ночью ездили за дровами в лес»14.

Уже в 1950-е гг. становится явно заметно, что занятие сельским хозяйством из образа жизни постепенно становилось профессией, происходил выход за пределы села системы профессиональной подготовки. Если в 1939 г. было зафиксировано 12–13 сельскохозяйственных специальностей, то в 1959 г. – 25, а к 1974 г. их число увеличилось до 15915. Доля лиц без обозначения профессий снизилась с 81% в 1939 г. до 75% в 1959 г., а имеющих профессию соответственно увеличилось с 19% до 25% за тот же период16. Особенно явно шла профессионализация ухода за скотом, так как занятые в животноводстве, как правило, меньше других направлялись на текущие работы в полеводстве. Совхозная рабочая из Кировской области Н.Д. Бородникова рассказывала о работе на свиноферме в 1960-е гг.: «Всю работу делали вручную. Была отдельная кормокухня. На ней кипятили воду, варили картошку в больших баках и заваривали заварку, все перемешивали и ведрами вручную разносили по колодам. Со временем не считались, когда шли опоросы, дежурили даже по ночам. У ферм были небольшие загонки, куда выгоняли свиней. За деревней был выгон, где свиньи паслись все лето. Помню, утром свинарки гнали их через всю деревню в выгон, а вечером обратно на ферму»17. В повести В.И. Белова «Привычное дело» о работе доярки Катерины рассказывается так: «Она принесла тридцать ведер холодной воды из речки, разбавила ее горячей, наносила соломы в кормушки и вымыла руки перед дойкой. Двенадцать ее коров доились не быстро…Катерина лопатой сгребла и вывезла накопившийся за ночь навоз».


* * *

Отчуждение от собственности сельскохозяйственного пролетариата прошло ряд этапов. Первый этап – конец 1920-х – начало 1930-х гг. – связан с изъятием из крестьянских хозяйств основных средств производства и земли и передачей их в хозяйства колхозов и отчасти совхозов. Этот первый передел собственности одновременно послужил и отправной точкой форсированного создания класса сельскохозяйственного пролетариата, привязав за счет разделения имущества бывшего крестьянина, вошедшего в колхоз, к колхозной собственности отчасти, «как к своей». Внешне это выражалось в передаче средств в неделимый фонд колхоза и формировании паевого фонда колхоза, который формально мог быть возвращен колхознику при выходе из членов хозяйства. В неделимом фонде колхозов РСФСР в 1935 г. доля обобществленного имущества и вступительных взносов составляла 24%, в 1937 г. – 21%, в 1940 г. – 12%, в 1950 г. – 12%18. Довольно значимой величиной в составе всех средств колхозов РСФСР (в денежном выражении) в 1930-е гг. оставались и паевые взносы. В 1935 г. они составляли 11%, в 1938 г. – 9% от всех средств колхозов19. В этом случае механизм разделенной собственности начал действовать очень своеобразно, опираясь на определенные психологические особенности отношения колхозников к колхозному имуществу, порождая и любовь к нему, боль за судьбу колхоза, и горечь от утраты «нажитого». Данное обстоятельство подкреплялось особенностями наделения колхозников приусадебными участками, которые выделялись из земельного фонда колхозов, по сути дела арендованного у государства, так как вся земля в СССР была национализирована, а затем передана колхозам в бессрочное пользование (Конституция СССР 1936 г. провозгласила бесплатность и бессрочность пользования колхозов предоставленной землей).

Второй этап отчуждения сельскохозяйственного пролетариата от собственности был связан с постепенным уменьшением доли бывшего крестьянского имущества в колхозной собственности (1950 – 1960-е гг.). По расчетам И.Ф. Суслова в середине 1960-х гг. доля обобществленных фондов, созданных трудом в бывших единоличных крестьянских хозяйствах, в стоимости основных средств производства колхозов составляла 15 – 20%20, паевые взносы колхозников в средствах колхозов России составляли в 1955 г. 2%, в 1965 г. – 0,4% их общей стоимости21. Государством собственность не только совхозов, но и колхозов все больше воспринималась как сходная по характеру. Не случайно в 1950 – 1960-е гг. начинается новое масштабное вторжение государства в регулирование колхозной собственности, когда в начале 1950-х гг. были укрупнены колхозы, происходило слияние их собственности22, а в конце
1950-х – 1960-е гг. собственность колхозов после их реорганизации в совхозы и вовсе передавалась государству без всяких дополнительных оговорок. В Постановлении СМ СССР и ЦК КПСС от 3 мая 1957 г. говорилось: «целесообразно установить порядок, при котором колхозы преобразовывались бы в совхозы без выкупа имущества колхозов, с оплатой государством той части расходов, которая требуется для выплаты колхозникам по заработанным ими трудодням, для расчетов с организациями и погашения задолженности колхозов по ссудам и другим платежам. Такой порядок не ущемляет колхозников и соответствует интересам государства»23. Обе эти реформы отчасти интуитивно, отчасти осознанно были восприняты колхозниками как дальнейшее отлучение от собственности. Так, в 1950 г. в спецсообщениях управления Министерства госбезопасности по Вологодской области приведены многочисленные высказывания деревенских жителей на этот счет: «У нас теперь готовятся к коммуне, сливают в большие колхозы. Колхозникам не хочется, но их и не спрашивают»; «Теперь происходит укрупнение колхозов. Весь Петровский сельсовет, 14 деревень, соединяют в один колхоз «Коминтерн». Все колхозники недовольны, никому не нравится это навязанное мероприятие»; «Сейчас происходит соединение колхозов, все 11 деревень сливают в один колхоз. Тут хорошего ждать нечего. У нас в колхозе еще было ничего, но «Ворошиловец» и «Молотовец» голодные и растрепанные. Видимо, и нас выведут на чистую воду»24.

Третий этап отдаления сельскохозяйственного пролетариата от собственности был связан с принятием Примерного устава колхоза 1969 г., где понятие паевых фондов полностью отсутствовало, речь шла лишь о неделимых фондах колхозов25. С этого момента любая персонификация общественной собственности колхоза с «крестьянским прошлым имуществом» была исключена.

Совхозная часть сельскохозяйственного пролетариата прошла процесс отчуждения от собственности гораздо быстрее, чем колхозная. Уже в самом начале создания совхозов работа по найму не предписывала соучастия в совхозном имуществе какими-либо личными средствами совхозной семьи, при расторжении трудовых отношений с совхозом государство обязывалось лишь рассчитаться по заработной плате с выбывающим работником.

Интереснейшим феноменом, связанным с осознанием сельскохозяйственным пролетариатом своего места в отношениях собственности, были так называемые «безучетные» (так они назывались органами статистики) поступления продуктов сельского хозяйства в семьи колхозников и совхозных рабочих. Л.Г. Захарова из Алтайского края рассказывала о колхозной жизни 1930 – 1950-х гг.: «Колхозное добро, безусловно, воровали. Сено, скотину. В народе это не считалось воровством»26. И.А. Шишков в воспоминаниях о кузбасском колхозе говорил: «Воровали все. Исключения, наверное, не было. Это считалось у нас само собой разумеющимся. Мы как бы зарплату себе таким образом брали. Но за поимку могли посадить»27. Эти представления отражены во множестве частушек:

Брюхо голо, лапти в клетку –

Выполняем пятилетку.

Кто за гриву, кто за хвост,

Растащили весь колхоз28.


Соревнуются доярки

За привес и за удой:

Коровам – одну солому,

Комбикорм – себе домой29.


Данные статуправления РСФСР о размерах «безучетных» поступлений за 1960 г. показывают, что размеры их были весьма значительными (табл. 1).
Таблица 1
Размеры безучетных поступлений продуктов сельского хозяйства
из колхозов в семьи колхозников РСФСР





Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница