Достойный Друг Жизнь Лукреции Мотт



страница9/21
Дата31.12.2017
Размер2.64 Mb.
ТипБиография
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21

ГЛАВА 8
Смешанные аудитории


В мае 1837 года Лукреция вместе со своей старшей дочерью Анной отправилась в Нью-Йорк для участия в Первой Аболиционистской конференции американских женщин. Этот общенациональный съезд был организован Лукрецией с помощью Марии Чапман – красивой и аристократичной предводительницы женщин-аболиционисток Бостона, при активной поддержке Уильяма Ллойда Гаррисона. Имея за плечами четырехлетний опыт, женщины чувствовали себя уверенно. У мужчин-аболиционистов нашлось много предложений по работе съезда, однако участницы отмели их в сторону и провели эффективное и плодотворное трехдневное заседание. В ходе конференции они взяли на себя обязательство развернуть кампанию по сбору миллиона подписей под петицией с требованием положить конец рабству в округе Колумбия. Они также решили напечатать два памфлета, подготовленные филадельфийскими членами: «Воззвание к женщинам условно свободных Штатов» Ангелины Гримке и «Обращение к освобожденным цветным американцам» ее сестры Сары Гримке.

Дочери богатой рабовладельческой семьи из Южной Каролины, сестры Гримке переехали в Филадельфию и вступили в Общество Друзей, дабы отделиться от рабовладельческой системы. В марте 1835 года Ангелина посетила лекцию британского аболициониста Джорджа Томпсона, прочитанную Филадельфийскому Женскому аболиционистскому обществу. Лекция произвела на нее настолько глубокое впечатление, что Ангелина решила присоединиться к борьбе за безотлагательное освобождение рабов. Первым шагом стало вступление весной в Женское общество. Позже, тем же летом, обеспокоенная растущим насилием, направленным против аболиционистов, она написала Гаррисону пылкое, глубоко личное письмо, в котором призывала его никогда не отступать под давлением. «Принципы, на которые Вы опираетесь, – священные принципы». Не спросив позволения у Ангелины, Гаррисон тут же опубликовал письмо в «Либерейторе». На следующий день имя Гримке прославилось в аболиционистских кругах далеко за пределами Филадельфии, и ее наперебой приглашали выступить. Осенью 1836 года ей предложили стать представителем Американского аболиционистского общества.

Хорошенькой Ангелина не была, но, когда она начинала говорить, слушателей мгновенно захватывало ее воодушевление. Поскольку она была непосредственно знакома с ужасами рабства на плантации своего отца, она могла рассказывать о своем собственном опыте. Вначале, следуя обычаям своего времени, Ангелина выступала только перед женской аудиторией. Однако, ее лекции стали настолько популярны, что, когда она выступала в Нью-Йорке, мужчины начали крадучись пробираться на последние ряды в залах и церквах. Об этом тут же пошли разговоры. Неужели она становилась второй Фанни Райт?

Дабы защитить доброе имя сестры, Сара Гримке, не одобрявшая целиком и полностью чтение антирабовладельческих лекций, решила присоединиться к Ангелине в Нью-Йорке. А тем временем Филадельфийское Женское аболиционистское общество под руководством Лукреции одобрило резолюцию, гласившую, что «когда наши братья и сестры страдают и истекают кровью под железной пятой тирании, мы должны отдать все силы для их освобождения, останавливаясь только чтобы спросить “что же следует предпринять?”, а не “что сейчас общепринято?”»

Вот так, в рамках аболиционистского движения в Соединенных Штатах в девятнадцатом веке зародилось движение за права женщин. Лукреция Мотт с восторгом приветствовала такое развитие событий. Со времен Найн партнерс она боролась за равенство полов. До этого момента ее борьба сводилась к усилиям внутри Общества Друзей, где формально к этой проблеме относились положительно, но на деле женщины по-прежнему занимали подчиненное положение во всех деловых вопросах. Теперь же открывался совершенно новый мир. Вера Лукреции в то, что Бог – в каждом человеке, что женщины так же священны, как и мужчины, черные так же, как и белые, дети как взрослые, делала связь между феминизмом и аболиционизмом вполне естественной. Она следовала за своим водительством и шла по пути, открывающемуся перед ней, через создание Филадельфийского Женского аболиционистского общества. Теперь же правота такого водительства стала очевидной. Путь вперед был освещен светом.

Вдохновленные одобрением соратниц, сестры Гримке отправились в поездку по Новой Англии продолжить выступления с антирабовладельческими лекциями. В Бостоне на собрания с их участием явились несколько мужчин, а в Линне, Массачусетс, где они выступали под эгидой собрания Друзей, встреча была объявлена открытой для всех. Когда известие о таком «совместном» собрании достигло ушей новоанглийских священников, последовала немедленная и вполне определенная реакция. Несколько дней спустя в Денвере сестрам отказали в предоставлении помещения церкви для проведения лекции. В дальнейшем их прибытие в целый ряд городов Новой Англии вызывало переполох, протесты, скопление хулиганов, возникали проблемы с помещением, иногда в них летели камни и гнилые помидоры. В июле Конгрегационалистская Генеральная Ассамблея опубликовала директиву, озаглавленную «Пасторское послание», предостерегающее конгрегации против путешествующих женщин-лекторов и настоятельно призывающее женщин помнить предписание св. Павла – вести себя в церкви тихо и придерживаться предписанной природой роли слабой женщины, зависящей от мужчины.

«Пасторское послание» вызвало противоречивую реакцию в рядах борцов против рабства. Некоторые аболиционисты, испугавшись смешения проблем антирабовладельческого движения и прав женщин, объявили о том, что возражают против выступлений сестер Гримке. Кое-кто даже подписал второе постановление, «Пасторское воззвание», осуждающее атаку Гаррисона на священнослужителей. Мария Чапман написала сатирическую поэму, посвященную последовавшей войне слов.

Неразбериха нас обуяла


И все пошло наперекосяк.
Женщины вырвались из своих сфер,
И, вместо того, чтоб сиять неподвижно, как звезды,
Проносятся мимо, как кометы.
И перессорился весь мир из-за их
Путей непредсказуемых по небосклону
В бездумном переполохе и бессмысленной гонке.

Взяли за моду говорить за себя,


Выступают и владеют пером,
Восходят на кафедру вздорные бабы.
И – о, ужас! – с мужчинами говорят!
И с лицами неспокойными являются перед нами,
Чтоб к нам обратиться с речами
От имени всех бессловесных, как они говорят.

Но далеко не все женщины бросились на помощь сестрам Гримке. Кэтрин Бехер, директриса Хартфордской женской семинарии, ранее настаивала в своем эссе, чтобы женщины не организовывались в аболиционистские общества, поскольку их подчиненность мужчинам была в соответствии с божественным законом.

Лукреция Мотт с огромным удовольствием следила за блистательным путем сестер Гримке. Когда Ангелину Гримке пригласили обратиться с речью на тему рабства к законодательному собранию Массачусетса, она написала Миллеру, что сестры Гримке сыграли благороднейшую роль в деле исправления «ошибочно низкого представления о роли женских усилий». Затем она осторожно процитировали чьи-то слова, что, возможно, «снять оковы с женского интеллекта окажется достижением даже более ценным, нежели первоначальная цель аболиционистского движения».

А тем временем у Лукреции дома накопилось множество работы: сбор подписей под важнейшей антирабовладельческой петицией; проповеди, которые предстояло прочитать в черных церквях; договоренности, необходимые для проведения Второй Антирабовладельческой конференции американских женщин в мае 1838 года в Филадельфии. Все очень надеялись, что к тому времени откроется новый Пенсильвания Холл, которые аболиционисты и реформаторы строили на Шестой улице между Малберри и Сарафрас.

Лукреция и Джеймс начали собирать деньги на строительство нового здания в декабре 1836 года. Вспышки насилия, направленные против аболиционистов, вынуждали одно общественное здание за другим закрывать свои двери для проведения собраний антирабовладельческой направленности. Даже церкви и квакерские собрания боялись их принимать. К счастью, среди аболиционистов нашлось достаточное количество состоятельных бизнесменов, и сумма в сорок тысяч долларов на строительство была собрана.

Получившееся здание было красивым, с колоннадой на фасаде в стиле греческого храма. На первом этаже располагались небольшой конференц-зал, помещения комитетов, офисы (включая офис Джона Гринлифа Уиттьера, ставшего издателем газеты «Пенсильвания Фримен») и склады для товаров, произведенных без участи рабского труда. Второй этаж был целиком отдан под большой зал с ярусами. Здание освещалось по-современному – газом, на потолке висели вентиляторы для притока свежего воздуха. Последним штрихом стала отделка здания в бело-голубых тонах – кресла обтянули голубым бархатом, а диваны голубой камчатной тканью.

В преддверии начала работы дом Лукреции на Девятой улице был полон гостей. От Бостонского Женского аболиционистского общества приехали Мэри С. Паркер вместе с Марией Чапман и ее сестрой, Анной Вестон. Еще семеро гостей собрались у Моттов, включая, как писала Мария Дэвис Эдварду, «двоих цветных».

Утром 14 мая церемония торжественного открытия Пенсильвания Холла началась с целого ряда речей. Джон Гринлиф Уиттьер написал специальную поэму по такому случаю. Во вторник в новом здании начал свою работу Аболиционистский съезд американских женщин. Женщины согласовали резолюции, призывавшие положить конец рабству в округе Колумбия и бойкотировать товары, произведенные рабами. Они не смогли, однако, прийти к соглашению по поводу самого насущного вопроса – права или долга женщин-аболиционисток выступать перед смешанными аудиториями. С обеих сторон эмоции были настолько сильны, что понадобилось дополнительное заседание в среду вечером, за рамками официальной программы съезда для того, чтобы женщины, пожелавшие высказаться по этому поводу, могли это сделать.

Всю неделю по городу шел недовольный шепоток о «амальгаматорах», сторонниках смешения рас. Аболиционисты казались опасными радикалами, нацеленными на ниспровержение всех общественных институтов. Особую тревогу испытывали женщины и мужчины из рабочего класса, едва сводившие концы с концами на свои мизерные жалованья. Финансовая паника 1837 года, столь жестоко задевшая Филадельфию, только усилила их страхи. Наиболее отвратительной казалась мысль о межрасовых браках. Тот факт, что на той неделе как черные, так и белые гости присутствовали на свадьбе Ангелины Гримке и священника-аболициониста Теодора Уэлда, только распалил расхожие предрассудки. Мария писала Эдуарду, что чернокожий мальчик в доме матери «взгромоздился повыше у окна гостиной и рассматривал прохожих, шокированных тем, что все их пророчества расового смешения, казалось, нашли, таким образом, свое подтверждение».

Один только вид чернокожих женщин, принимавших участие в работе конференции и поспешно входивших и выходивших из Пенсильвания Холла, особенно раздражали враждебно настроенных зевак. Каждый день на углу Сассафрас собирались группы мужчин, наблюдавших за работой съезда. К вечеру среды там была разгневанная толпа, провожавшая участниц свистом и улюлюканьем.

Такое противодействие, несомненно, активизировало аболиционистов. Первым выступил Гаррисон, изложив собравшимся «свои соображения по поводу прав человека на добром старом нецензурном языке». В какой-то момент во время его речи толпа ворвалась в зал, но Марии Чапман удалось восстановить порядок. Следующей говорила Ангелина Гримке Уэлд. С сияющими глазами и пылающими щеками она произнесла один из своих самых удачных призывов положить конец рабству. Взволнованная юная Эбби Келлей из Линна, Массачусетс, бросилась к трибуне и излила душу в своей первой публичной речи. «Вам необходимо продолжать и говорить о борьбе против рабства, – сказал ей Теодор Уэлд. – И если Вы не сделаете этого, Господь Вас покарает».

В конце вечера вперед выступила Лукреция Мотт. Последние два года она неважно себя чувствовала и поэтому похудела. Весила она не больше девяноста двух фунтов, и на лице появились признаки того, что ей уже сорок пять. Но походка оставалась пружинящей, как у юной девушки, а голос таким же ясным. Публика в зале расслабилась, увидев ее – такую спокойную, такую разумную и владеющую ситуацией. В тот вечер Лукреции пришлось объяснить, что их собрание не получило одобрения съезда, поскольку женщины не смогли прийти к согласию между собой касательно того, пристойно ли поведение женщин, выступающих перед смешанными аудиториями. «Будем надеяться», – сухо закончила она, – «что подобные ложные представления о тактичности и пристойности ненадолго сохранятся в этой просвещенной стране».

В ночь на 16 мая по всему городу были развешаны объявления, призывавшие всех граждан, сохранивших должное уважение к собственности и сохранности Конституции, «вмешаться, с применением силы, нежели таковое потребуется» в проведение съезда. В четверг собралась толпа – огромная и угрожающая. Даниэль Нилл, директор здания, отправился к мэру во главе целой делегации просить защиты. Однако им сказали, что вина за беспорядки лежит, прежде всего, на самих аболиционистах, решивших проводить этот съезд. У мэра имелось одно-единственное предложение: «Попросите черных женщин прекратить посещение заседаний». Лукреция довела эту информацию до сведения собравшихся, добавив, что сама она с ней не согласна и надеется, что «кажущаяся незначительная опасность» не отпугнет женщин. Затем она организовала выход из здания – женщины уходили парами, белая женщина рука об руку с черной.

Опасность, однако, отнюдь не была кажущейся, а вполне реальной. К ночи толпа разрослась до семнадцати тысяч. Глубоко обеспокоенный мэр попросил Нилла отдать ему ключи от Пенсильвания Холла, закрыл его, объявил толпе, что он прекратил работу съезда, мягко попросил соблюдать спокойствие и ушел домой, оставив здание без охраны. Толпа тут же вышибла двери, книги и скамейки собрали в кучу и подожгли. Вдобавок, чтобы горело веселее, разломали трубы, по которым подводился газ. К девяти часам вечера пламя рвалось к небу. Джон Гринлиф Уиттьер, полный решимости спасти гранки завтрашнего номера «Пенсильвания Фримен», переоделся в белую накидку и парик Д-ра Джозефа Парриша и, вместе с мародерствующей толпой, вбежал в горящее здание, откуда ухитрился извлечь свои драгоценные бумаги, не привлекая внимания. Однако больше ничего спасти не удалось. Пожарные экипажи поливали из своих шлангов соседние дома, но позволили пламени без помех пожрать Пенсильвания Холл. К рассвету от него остались дымящиеся руины. Этого, однако, оказалось недостаточно для умиротворения толпы, которая устремилась на поиск новых целей.

Мотты и вся их большая компания вернулись в дом на Девятой улице, будучи почти абсолютно уверенными в неизбежности нападения. Скрепя сердце, Джеймс Мотт проводил Марию Чапман и Анну Вестон в обратный путь в Бостон. Гаррисон тоже покинул город. Чарльз Берлей и Миллер МакКим помогли перенести к соседям кое-что из одежды и мебели, а Миллер проводил бабушку Анну Коффин, Пэтти и Элизабет в дом Марии Дэвис.

Юный Томас Мотт отказался покинуть родителей, он слонялся у входной двери, прислушиваясь к шуму толпы. В какой-то момент он ворвался в дом, чтобы взволнованно сообщить: «Они идут!». Толпа, однако, прокатилась по Рейс-стрит мимо Девятой, и вел ее друг Джеймса и Лукреции, крича «Пошли к Моттам!», но указывая при этом неверное направление.

Лукреция сидела в своей гостиной, непринужденно беседуя со своими друзьями и поражая их присутствием духа. Потом она призналась, что чувствовала себя далеко не так безмятежно, как казалось. Это было «время испытаний». Но в час опасности она ощутила прилив сил и была готова ко всему, что могла принести ночь. К счастью, в итоге она принесла несколько часов отдыха.

Однако далеко не всем так повезло. Толпа, отступившись от попыток добраться до именитых аболиционистов, повернула на юг и напала на церковь Богоматери Вефильской на углу Шестой и Ломбард-стрит, а затем на близлежащий Приют для цветных сирот. И снова полиция Филадельфии аккуратнейшим образом оказывается вдалеке от тех мест, где происходили погромы.

Утром женщины-аболиционистки провели заключительное заседание конференции в маленьком здании школы Сары Пью. Там они дали обязательство встретиться в Филадельфии снова через год. И вместо того, чтобы сдаться перед напором отвратительных предрассудков, царящих в обществе, и так явно проявивших себя предыдущей ночью, они заявили в своей резолюции, что будут расширять дружеские связи со своими черными друзьями.

Как только собрание завершилось, к Моттам с настоятельной просьбой убрать эту резолюцию из протокола пришел д-р Парриш. Лукреция и Джеймс попытались успокоить его страхи возможного продолжения массовых беспорядков. Сами же они чувствовали, что пережитое очистило их. «Расовые предрассудки, которые до тех пор таились во мне, были полностью уничтожены в ту ночь в Пенсильвания Холле», – позднее написал Джеймс Мотт.

В Американском Аболиционистском обществе события в Пенсильвания Холле усилили напряжение по женскому вопросу. Воодушевленная своей первой речью, Эбби Келли отправилась прямиком в Бостон, где приняла участие в работе Аболиционистского общества Новой Англии. Там она выступала с места и приняла предложение поработать в одном из комитетов, что вызвало протест и уход в отставку шести священнослужителей. Как раз тогда, когда Ангелина Гримке Уэлд с головой ушла в семейную жизнь и увела с собой сестру Сару, Эбби начала карьеру лектора женщины-аболициониста. Зачастую собрания с ее участием подвергались нападениям, и нередко с кафедры ее называли Иезавелью. В 1839 году она сыграла решающую роль в решении Американского Аболиционистского общества принимать женщин в состав своих членов, а в 1840 году ее назначение в комитет привело Общество к расколу на две фракции.

Лукреция Мотт была по-настоящему счастлива, видя, что женщины появляются в аболиционистских обществах наряду с мужчинами. В январе 1839 года она сама начинает работать в Аболиционистском обществе Пенсильвании.

Редактор «Годи’з ледиз бук» Сара Жозефа Хейл выступила в своем издании с нападками на Лукрецию за ее передовые взгляды на роль женщин, а заодно и за ее еретические убеждения в целом. И все же даже Лукреции не приходило в голову, что работа бок о бок с мужчинами следует рассматривать как альтернативу чисто женским организациям. Она была удивлена и смущена, получив пылкое письмо от юной Эбби Келли, в котором та предполагала, что больше не должно быть отдельных аболиционистских съездов американских женщин. Ведь получалось, что, исключая мужчин, они следовали тем же принципам? «Лукреция говорит, что растеряна и не знает, что ей ответить», – писала Сара Хоппер Палмер своей сестре.

В позиции Эбби была своя логика. И все же Филадельфийское Женское аболиционистское общество оставалось для многих женщин опорой и источником силы. Много раз Лукреция видела, как робкие женщины расцветали и обретали уверенность в себе, когда начинали вести собственное дело. Озадаченная, она посоветовалась с несколькими реформаторами, «принимавшими вопрос о правах человека близко к сердцу». Однако никто не мог подсказать ей ответ. Наконец, она села и написала Эбби длинное письмо. Лукреция писала, что тоже стремится к полному равенству, и нет лучшего способа подготовиться к этому, кроме как использовать каждую возможность для публичных выступлений тех, кто увидел свет надежды. В то же время она полагала, что для женщин вполне допустимо встречаться вместе для специальных целей, как женщины всегда поступали в Обществе Друзей. У квакеров такие отдельные сугубо женские встречи были полезны, поскольку позволяли «привлекать внимание к нашему полу, использовать наши таланты и готовить нас к совместным с мужчинами действиям, коль скоро мы могли убедить их в том, что это есть как наше право, так и наш долг».

Подобным образом обстоят дела и в аболиционистском движении, где раздельные съезды помогли многим женщинам более полно осознать свои способности, продолжала она. И если кто-то еще прозябал в неведении по поводу равноправия, то более осведомленным в данном вопросе надлежало поработать с ними и убедить их в том, что «во Христе нет мужчин и нет женщин», а не устраняться и оставлять своих сестер служить в одиночестве. И если бы Эбби приехала на съезд в 1839 году, то тогда, по мнению Лукреции, они смогли бы обсудить этот вопрос вместе. И если окажется, что Лукреция ошибается, то она будет готова отказаться от своей точки зрения.

Судя по всему, Эбби не ответила на письмо и не приехала на съезд. Писательница Лидия Мария Чайлд также отклонила приглашение. Сама Лукреция вскоре была уже так занята, что ей было не до беспокойства по этому поводу. Напуганные пожаром в Пенсильвания Холле жители Филадельфии косо смотрели на приближающийся съезд. Лукреция обратилась во все семь собраний Друзей, расположенных в центре города с просьбой предоставить для съезда свое помещение, и все семь по очереди отказали ей, включая и ее собственное излюбленное Собрание на Черри-стрит. Церкви также были настроены против, зал предложила только универсалистская церковь, но там было слишком мало места. В итоге Обществу пришлось собраться в конюшне, в помещении, принадлежавшем Школе верховой езды Пенсильвании.

Как-то майским утром, за несколько дней до открытия съезда мэр Айзек Роах посетил Лукрецию в ее доме на Северной Девятой улице. Он сказал, что хотел бы предотвратить бесчинства, имевшие место год тому назад. Поэтому он хотел бы задать несколько вопросов и высказать ряд предложений. Среди участников собрания будут только женщины? А если женщины, то только белые женщины? Ему не нравилась идея проведения собрания в Школе верховой езды. Почему бы не проводить собрания в Кларксон Холле, собственности Аболиционистского общества Пенсильвании? Если они так и сделают и обойдутся без «ненужных прогулок с цветными», тогда, по его мнению, можно будет сохранить мир.

Лукреция была в ярости. Она язвительно ответила, что Кларксон Холл был явно недостаточно велик, и что женщины не ожидают опасности и не просят его о защите. Они не будут встречаться по вечерам, поскольку «к позору Филадельфии», единственное помещение, которое они смогли найти, было крыто соломой, а, следовательно, его нельзя будет освещать для вечерних заседаний. Что касается отказа от прогулок с чернокожими, Лукреция заявила, что это невозможно. Социальное равенство остается непреложным принципом женщин. Она сама уже пригласила нескольких гостей с «таким цветом кожи», и естественно, она будет вместе с ними ходить на заседания и вместе с ними возвращаться домой.

Мэру Роаху нечего было сказать в ответ на разнос, такой спокойный, но такой исчерпывающий. Он откланялся, но навестил ее еще раз, после начала съезда. Как долго женщины намереваются продолжать встречу? У него на дежурстве находились несколько особо выделенных офицеров, и он хотел бы отпустить их домой. Отпускайте, сказала ему Лукреция. У нее не было ни малейшего представления, как долго будут продолжаться заседания. Женщины никогда не просили его о помощи и не хотели ее.

После всех волнений и переживаний, собрания прошли спокойно и без происшествий. По сравнению с предыдущим годом присутствовавших было меньше, поскольку не приехали многие женщины из Новой Англии. Они увязли в жестокой фракционной борьбе. Мэри С. Паркер, председательствовавшая в Пенсильвания Холле в 1838 году, полагала, что «женский вопрос» и аболиционизм надлежит рассматривать отдельно. Мария Чапман выступила против. Свой гнев Мария излила в письме к Лукреции, которое дошло до адресата как раз во время работы в Школе верховой езды. Как только съезд подошел к концу, и гости разъехались по домам, Лукреция написала ответ, настаивая на том, чтобы Мария избегала «жестких эпитетов» и держалась как можно ближе к Мэри Паркер и всем остальным. Они не должны терять надежду – даже в безнадежной ситуации – что противоположная фракция осознает ошибочность своего образа действий.

Раскол, однако, не прекращался. Вместо этого он ширился и распространялся по всему антирабовладельческомцу движению и в 1840 году разорвал Американское аболиционистское общество на две фракции. Проблема была гораздо сложнее, нежели расхождения по поводу «женского вопроса». Сначала Гаррисон верил, что мужчины и женщины несходных взглядов могут объединиться в борьбе против рабства, без того, чтобы ссориться по поводу их иных различий. Сам он был совершеннейшим пацифистом, или несопротивленцем и противником сектантских религий. Он был сторонником, если не сказать полным приверженцем взглядов своего друга Джона Нойеса, проповедовавшего христианскую анархию о «власти не от человека». Гаррисон верил в то, что аболиционисты не должны голосовать, занимать официальные должности, быть присяжными заседателями, то есть каким-либо иным способом признавать государство, поддерживающее рабство с оружием в руках. В «Либераторе» он подробно излагал эти и другие мнения к ужасу более консервативных аболиционистов, опасавшихся, что в глазах общественности их общее дело будет отождествляться с его «ультра» взглядами.

Хотя по большинству вопросов Лукреция соглашалась с Гаррисоном и его сторонниками, все же она возражала против столь резкого и открытого подхода к их обсуждению. Спустя несколько месяцев она писала Марии Чапмен, что, по ее мнению, не стоит выносить на всеобщее обозрение все детали ссоры, и что ей бы хотелось, чтобы Гаррисон «более сдержанно описывал их в своей газете».

При этом она высказывала пожелание чтобы «мои дорогие друзья… не покидали почву Непротивления». В потоке осуждений и разоблачений она пыталась сохранить неблагодарную роль миротворца.

Искусству «быть старшим», умению заявить кому-то, что именно его или ее поведение нуждается в исправлении, будучи при этом в полной уверенности в собственном праве так поступать, она научилась у своей квакерской матери. Лукреция, казалось, всегда могла пожурить своих друзей, не выражая при этом ни малейшей враждебности. И ее друзья, и ее дети очень высоко ценили в ней это качество. Вы всегда совершенно точно знали, каковы ваши отношения с Лукрецией Мотт.

Осенью 1838 года, после пожара в Пенсильвания Холле Гаррисон собрал группу сторонников с тем, чтобы основать Новоанглийское Общество непротивления. В «Декларации Убеждений», написанной Гаррисоном, отвергались не только сила, но и основанное на насилии правительство в целом. Реакция общественности была острой – и негативной. Даже квакеры не были вполне уверены в том, что верят в непротивление. Все это происходило за восемь лет до того, как Торо написал свое знаменитое эссе о гражданском неповиновении, семьдесят лет до того, как Толстой опубликовал «Закон насилия и закон любви», семьдесят семь лет до того, как Ганди, живя в Южной Африке, начал развивать свои теории сатьяграхи. Непротивление казалось тезисом отъявленного фанатика.

Когда проходило первое заседание нового Общества, Лукреция и Джеймс навещали друзей и родственников на Лонг-Айленде и не смогли там присутствовать. Осенью 1838 года, после всех переживаний, связанных с Пенсильвания Холлом, у Лукреции началась легкая депрессия. Мария с Эдвардом на год уехали в Европу, а Джеймс потерял много денег после того, как дотла сгорела фабрика, в которой у него была доля. Они снова были бедны. Вероятно, у Лукреции в сорок пять лет начался климакс. Она писала Фиби, что ей было не по себе – и когда она участвовала в собрании, и когда не ходила туда, «а что касается проповедей, мне казалось, что я уже никогда не смогу рта раскрыть».

Однако весной 1839 года к Лукреции вернулось ее обычное доброе расположение духа – как раз к открытию женского съезда. А когда листья на деревьях начали желтеть, она поехала дилижансом в Бостон, чтобы принять участие в собрании, посвященном первой годовщине Общества непротивления.

В самом начале работы была представлена весьма спорная резолюция: «И поскольку мы распространяем наши принципы на гражданское правительство, не будем забывать о том, чтобы применять их и к самим себе – в контроле над собственным нравом, а также и в управлении своими семьями, что приведет к упразднению всех наказаний и карательных мер, а взамен – к внедрению закона мира и любви».

Это был весьма прогрессивный взгляд. Даже радикальный пацифист Генри Райт полагал, что некое физическое принуждение по отношению к маленьким детям может оказаться необходимым. Однако Лукреция была убеждена, что наказание – неэффективный способ научить ребенка подчиняться, что для этого существуют более приемлемые методы. И если кажется, что детям требуется наказание, это, вероятно, лишь потому, что родители оказались не готовы объяснить ребенку, чего они от него ожидают. «Они упускают из вида тот факт, что ребенок, как и все прочие люди, имеет неотъемлемые права. Именно хозяин не готов отказаться от рабовладения, и именно родители не готовы отказаться от наказаний».

Участие в работе Общества непротивления привело к дальнейшей критике Лукреции в Обществе Друзей. Ей ставилось в вину, что она снова подменяла истинную религию правым делом, и слишком тесно общалась с «мирскими людьми». В Нью-Йорке квакерский проповедник Джордж Уайт начал читать горячие проповеди против реформ и реформаторов. Однажды он провозгласил: «Я скорее стану рабом, нежели аболиционистом». Человек с несколько туманным прошлым, когда-то банкрот, а теперь, по слухам, владелец нескольких винных лавок, он, тем не менее, приобрел для своей кампании обширную и восхищенную аудиторию. И все заметнее становилось, что для своих нападок он избрал две основные цели – Айзека Хоппера в Нью-Йорке и Лукрецию Мотт в Филадельфии.

В ноябре он приехал в Филадельфию, где организовал три встречи со сторонниками Хикса, готовыми послушать его проповеди на Черри-стрит. Там он выступил с огульными обвинениями в адрес современных аболиционистов, непротивления и «деспотических женщин». Он повторил те же самые обвинения и в Кальне, и на Западном Квартальном собрании. Было очевидно, что его целью было исключение Лукреции из Общества Друзей. Лукреция была заметно встревожена, о чем писала своему кузену Натаниелю Барни, видному деятелю движения в поддержку Хикса в Нью-Йорке, обращаясь к нему с просьбой подготовиться к роли миротворца. Как всегда, готовность многих Друзей прислушиваться к критике больно ранила ее, но она продолжала выступать в защиту как аболиционизма, так и непротивления во время своих посещений разных собраний Друзей.

В феврале 1840 года в ходе своих поездок она оказалась в Делавере. Часть пути вместе с нею проделали Даниэль Нилл, директор Пенсильвания Холла и его молодая жена Ребекка Банкер, кузина Анны Коффин. В Смирне в их экипаж полетели камни. Они не обратили внимания на этот инцидент и отправили в дом к местному Другу, куда были званы на чай. Трапеза подходила к концу, когда раздался стук в дверь. Хозяин открыл дверь, за ней стояли несколько человек вульгарного вида, потребовавшие, чтобы Даниэль Нилл пошел с ними. Когда Даниэль отказался, к незваным гостям подоспело подкрепление и они силой ворвались в дом. Ребекка дрожала с головы до пят.

«Я умоляла их взять меня, поскольку именно я была обидчиком, если речь шла о некоей обиде, и вернуть его к жене. Но они отказались, заявив “вы – женщина, и нам нечего сказать вам”, на что я возразила “я не прошу вашей любезности по причине своего пола”, – писала Лукреция в письме Марии Чапман. Когда они отказали Лукреции и увели Даниэла Нилла, она пошла за ними, продолжая сосредоточенно убеждать их, позабыв всякий страх за себя. Под пристальным взглядом Лукреции мужчины довольно сконфуженно слегка запачкали костюм Даниэла дегтем, прилепили пару перышек, и чисто символически прокатили его на шесте. Затем, практически не причинив вреда, Нилла вернули маленькой женщине-квакеру.

Рассказ об этом происшествии в кругах непротивленцев повторяли снова и снова как пример следования христианским принципам. Сама же Лукреция в тот момент вовсе не думала, что доказывает что-то. Просто она настолько сильно беспокоилась о Ребекке и Даниэле, что была готова занять его место – если бы это понадобилось. В конце концов, старшие Ниллы были частью обширного клана Коффинов.

В Филадельфии происходила поляризация в стане аболиционистов, и становилось мучительно ясно, что это неизбежно скажется и на личных отношениях. В 1840 году Томас Эрл стал кандидатом в вице-президенты Соединенных Штатов от новой Партии Свободы (партии сторонников отмены рабства), организованной противниками Гаррисона. Его супруга Мария Хасси Эрл и Лукреция, кузины, знакомые с нантакетского детства, никогда не были особо близки, но Мария была частью круга Коффинов. Теперь же, однако, ее манера общения стала холодной. Джон Гринлиф Уиттьер перешел в оппозицию и критиковал Эбби Келли за то, что та «взорвала» Американское аболиционистское общество. Теодор Уэлл объединился с фракционной группой, а Ангелина и Сара предпочли идти своей дорогой.

Лукреция не оставляла попыток помирить всех, ощущая всем своим хрупким физическим естеством напряжение раскола. Неудивительно, что вскоре она снова страдала от диспепсии.

Общепринятым лекарством от всех болезненней в 40-х годах девятнадцатого века считалось морское путешествие. Для Лукреции, обожавшей запах соленой воды, это лекарство было особенно подходящим. К счастью, весной 1840 года появилась возможность, подарившая как саму перемену обстановки, так и оправдание, способное успокоить угрызения совести за такую перемену. Их с Джеймсом выбрали делегатами от Пенсильвании на Всемирный аболиционистский конгресс в Лондоне в июне.


Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Всероссийское ордена трудового красного знамени общество слепых
2014 -> Методическая разработка семинарского занятия по теме Основы философского понимания мира по дисциплине огсэ. 01. Основы философии Для специальностей: 060101 «Лечебное дело»
2014 -> Психология семейных отношений с основами семейного консультирования ред. Е. Г. Силяева
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница