Достойный Друг Жизнь Лукреции Мотт



страница6/21
Дата31.12.2017
Размер3.31 Mb.
ТипБиография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
ГЛАВА 5
Мучительный разрыв

Лукреция Мотт была далеко не одинока в своих конфликтах со старейшинами Филадельфийского Годового Собрания. И в Делавэре, и в Нью-Джерси, и в Пенсильвании квакеров – мужчин и женщин – все больше беспокоили растущие власть и влияние важных и богатых филадельфийских старейшин. В свободной демократической структуре Общества Друзей каждое Годовое Собрание независимо, но многим казалось, что Филадельфийское Годовое Собрание пытается расширить свой контроль за пределами собственных границ, одновременно ужесточая правила дисциплины для членов своего собственного собрания. Возглавил внедрение этой деспотичной линии некто по имени Джонатан Эванс. Лукреция язвительно называла его «наш Папа».

Протест против власти старейшин сконцентрировался вокруг их обращения с Элиасом Хиксом, пророчествующим проповедником, который выступал с проповедями против рабства в «Найн Партнерс». В качестве Общественного Друга Хикс посещал район Филадельфии в 1819, 1822 и 1826 годах. Лукреция и Джеймс гордились тем, что принимали его у себя дома и сопровождали во время визитов на местные собрания. Они верили в то, что филадельфийским квакерам нужно было слушать проповеди Хикса против рабства, а также его призывы вернуться к старомодному квакерству и примату понятия Христа внутри нас.

Хиксу было уже за семьдесят – высокий, сухопарый старый человек с горящими черными глазами и длинными белыми волосами. С каждым годом его речи становились все яростнее. Он напоминал Друзьям, что для ранних квакеров каждый день был одинаково святым, и называл все усиливающуюся тенденцию соблюдать субботу «еврейским предрассудком». Он также резко критиковал новый евангелизм, входивший в моду в кругах светских городских Друзей. Все эти разговоры об омывании в крови агнца, спасении через покаяние – не для Детей Света, громогласно утверждал он. Важное значение имел внутренний Христос, а не внешние события его рождения и смерти. «И от всей души я призываю вас довериться Христу, который никогда не был распят, которого никогда не убивали, Христу, который не может умереть», – молился он на собрании.

Для филадельфийских квакеров такие речи звучали как отход от Писания и отрицание божественной природы Христа. Они решили попробовать подвергнуть Хикса наказанию и не допускать его к чтению проповедей на территории Филадельфийского Годового Собрания. Хикс, однако, отказался встречаться с ними. Многие местные квакеры, даже те, кто не совсем понимал или одобрял речи Хикса, тем не менее, верили в его право говорить на молитвенных собраниях, если его подвигал к этому Дух. Демократические настроения были особенно сильны в сельских общинах. Идеалы равенства, сохранившиеся со времен Французской Революции, все еще просачивались в национальное сознание.

Президентская кампания Эндрью Джексона 1824 года еще больше усилила национальный протест против имущих классов. Сельских квакеров утомило снисходительное отношение к ним со стороны обеспеченных городских кузенов. Постепенно фракция под руководством учителя-квакера Джона Комли развернула борьбу за право Хикса говорить. Мирная жизнь филадельфийских квакеров рухнула под напором ожесточенной фракционной борьбы. На городском собрании весной 1827 года напряжение вылилось в яростную дискуссию по вопросу о назначении клерка. Большое число представителей поддерживали кандидатуру Джона Комли, однако ортодоксы настаивали на том, чтобы на своем месте оставался Сэмюэль Беттл, клерк предыдущего года. Обе стороны не шли на компромисс, и в итоге большинство присоединилось к Комли в «спокойном отступлении с места схватки». Обе группы считали себя законным Обществом Друзей и претендовали на одни и те же дома собраний и школы.

Лукреция и Джеймс осуждали мелочные споры. Они считали, что возможно молодежь могла позволить «партийному духу» взять верх, но для столпов Общества подобное было недопустимо. Джеймс, который восхищался Хиксом и слишком громко возражал его критикам, не мог оставаться в стороне, и вскоре решил присоединиться к сторонникам Хикса. Лукреция была далеко не так уверена в правильности подобного поступка. Хотя она лично соглашалась с Хиксом и поддерживала его право на выступления, она видела ограниченность и ожесточение у всех участников противостояния. Намеревались ли вновь обретенные сторонники Хикса действительно ослабить власть старейшин? Лукреция не была в этом так уж уверена. Ее сестра Элиза Ярналл оставалась сугубо на стороне приверженцев традиций. Да и Анна Мотт, ее свекровь, неожиданно перешла на сторону консерваторов. Она перестала навещать Джеймса и Лукрецию, и даже месяцам не отвечала на их письма. Когда же она все-таки писала, то послания были выдержаны в ледяном тоне. Лукреция знала, как сильно ее муж привязан к матери, и страдала вместе с ним.

Заметное положение, занимаемое Лукрецией в Обществе Друзей, создавало для нее дополнительные трудности. Другие могли менять свои убеждения, не вызывая при этом особого возмущения. Но консерваторы чрезвычайно не желали терять Лукрецию с ее даром служения, а сторонники Хикса жаждали заполучить ее на свою сторону. Изменить позицию означало, что двери ее любимого Собрания Двенадцатой Улицы, где она нашла утешение после смерти Томми, были бы закрыты для нее навсегда. Лукрецию осудили бы проповедники и от нее отреклись бы старейшины. Она содрогалась при одной только мысли о подобном исходе, принимая во внимание потребность в одобрении от окружающих, пустившую глубокие корни в ее душе. А, кроме того, как могла она даже помыслить о том, чтобы перейти на сторону противников Джеймса, в поддержке и стойкости которого она так нуждалась? А как мог он обойтись без жены – его голоса и всей его жизни? Поздней осенью Лукреция приняла решение и встретилась с городскими сторонниками Хикса в их временной резиденции в красивом кирпичном здании Общества Плотников.

Обвинения посыпались на нее градом. На всю жизнь она запомнила это время страданий. Много лет спустя Лукреция рассказала, как все было, молодому проповеднику, столкнувшемуся с подобной ситуацией. «Когда она обнаружила, что во имя истины должна расстаться со старыми друзьями, когда перед ней закрылись дома собраний, где она так любила встречаться с ними, когда ей пришлось подвергнуться осуждению за то, что она старалась сохранить верность велениям своей души», – это было все равно, что умереть. Оказалось, что ходить в Свете приходится по трудной и одинокой дороге. Подобно расширяющейся расщелине в земной поверхности, по всему Восточному побережью ширилось разобщение, начавшееся в Филадельфии. Соседи переставали разговаривать друг с другом, ссорились родственники. В свое время дедушка Джеймс Мотт написал молодой чете много ценных писем. Но теперь Анна Мотт потребовала, чтобы Джеймс и Лукреция вернули переписку, поскольку опасалась, что, судя по этим письмам, можно подумать – покойный Джеймс Мотт-старший поддерживал Хикса.

Школа Весттаун оставалась под контролем консерваторов. В 1826 году Лукреция подготовила дочь к поступлению в Весттаун, теперь же пришлось вернуть ее домой. Но Лукреция была не готова смириться с тем, что образование Анны закончилось. К тому же и Мария в десять лет переросла уровень средней школы. К счастью, Лукреция знала, куда отправить обеих девочек. Ее мать, Анна Коффин, недавно переехала в Аврору, штат Нью-Йорк, где, вместе с англичанкой Сьюзен Марриот, открыла школу для девочек на одной из близлежащих ферм. Двоюродная сестра Ребекка Банкер была старшим преподавателем, а Марта Коффин Пелэм учила рисованию. Анна Коффин уже приняла в свою школу Анну Темпл, так что для девочек Мотт там подобралась хорошая родственная компания. К тому же на ферме они могли и подоить корову, и покормить цыплят, и услышать крик петуха на рассвете, словом, испытать те радости, которых лишены городские дети.

Раскол между сторонниками Хикса и консерваторами вскоре достиг Авроры. Анна Коффин приняла сторону Хикса и подверглась остракизму со стороны Собрания Скипио. Марта, утратившая свое членство из-за брака с Питером Пелхэмом, окончательно рассталась с Обществом Друзей. В дополнение к занятиям живописью, она начала читать романы и носить яркие цвета. Вскоре она подружилась с франтоватым юристом Дэвидом Райтом, открывшим свою практику в районе Оберна.

Теперь, когда большая часть ее ближайших родственников оказалась на севере штата Нью-Йорк, Лукреция обнаружила, что жизнь ее значительно упростилась. Дома остались только двое детей – Томас и Элизабет, и дом казался практически пустым. Во время ежегодных собраний у Моттов всегда останавливались многочисленные гости города. Теперь же они стали приглашать остановиться у них в доме на Сансом-стрит «не своих», посещавших Филадельфию по делам аболиционистского движения. Вскоре информация о том, что реформаторов ждет теплый прием в доме у Моттов, распространилась по всему Восточному побережью.

Джеймс зарабатывал две с половиной тысячи долларов в год, но Лукреция по-прежнему отказывалась от помощи по дому. У нее оказался потрясающий талант упрощать домашнюю работу, стоило ей только как следует подумать об этом. И пока она сидела дома с детьми, такие мысли давали выход ее энергии. Ей нравилось вставать утром и печь дюжину пирогов, или закрутить пару дюжин банок с маринованной селедкой еще до того, как вся семья оторвет голову от подушки. Она не увлекалась красивыми вышивками, занимавшими досуг многих женщин в ее время, но, пока она разговаривала или сидела на собраниях, руки ее были постоянно заняты либо вязанием, либо шитьем. Она аккуратно записывала каждое потраченное пенни и на всю жизнь сохранила привычку отдавать все сэкономленное на благотворительность. Чернокожие бедняки всегда могли рассчитывать на то, что у дверей дома Лукреции им дадут какую-нибудь еду, а то и пару монет.

Но мир за порогом дома предъявлял свои требования. Часть Общества Друзей, поддерживающая Хикса, крайне нуждалась в ее талантах организатора, посредника и проповедника, и в течение нескольких последующих лет она большую часть своей избыточной и неиспользованной энергии посвящала этим задачам. Начала она с малого, посетив все семьи членов нового месячного собрания, находившегося в деловой части города и поддерживающего Хикса. Лукреция шла от дома к дому, так же, как делала Элизабет Коггшел на Нантакете двадцать пять лет тому назад, сидела с семьями в парадных гостиных, склонив голову в молчании, пока не ощущала потребность говорить. Ее первая миссия увенчалась грандиозным успехом. Она могла бы незамедлительно заняться более амбициозными проектами, если бы не обнаружила, что снова беременна. А ведь ей было уже тридцать пять.

В октябре 1828 года родилась Пэтти. В течение последующих двух лет Лукреция не отлучалась далеко от дома, ограничив свое служение районом Филадельфии. В мае 1830 года ее избрали клерком Филадельфийского женского годового собрания.

В первые же дни своей работы в этой должности она столкнулась с существенной дилеммой. Посланец от мужского собрания доставил ей копию письма, подготовленного Джоном Комли, клерком мужского собрания, и адресованного Лондонскому годовому собранию. Письмо посвящалось защите Общества Друзей – хикситов от обвинений в ереси. Поскольку квакерство зародилось в Англии в семнадцатом веке, Лондон по-прежнему считал себя окончательным арбитром в вопросах веры. Евангелическое движение сначала затронуло британских Друзей, а уж потом они повлияли на филадельфийцев. Таким образом, они, безусловно, были на стороне группы консерваторов и отказывались признавать большинство в лице сторонников Хикса. Предыдущее послание, отправленное в 1828 году, вернулось из Лондона нераспечатанным.

С замирающим сердцем в перерыве между собраниями Лукреция прочитала текст второго письма. Вдобавок к заявлению, что сторонники Хикса не являлись атеистами или деистами, там говорилось, что «мы благоговейно верим в историю рождения, жизни, деяний, смерти и воскресения Святого Иисуса, как написано о том в Писании». Этими словами авторы письма отрекались от Хикса и декларировали вероучение, которое она никогда не одобряла. Что ей было делать? Как клерк женского годового собрания она была обязана прочитать заявление своей группе и, в случае одобрения, подписать его, независимо от того, согласна ли она с ним или нет. Надежда на то, что женщины отвергнут то, что уже приняли мужчины, была весьма слабой. В ситуациях, подобных этой, квакерские женщины привыкли следовать мнению мужчин с рабской покорностью овечек. Сможет ли она воодушевить их на выступление против письма, если выскажет свое мнение? В глубине сердца она осознавала, что большинство было готово на любой компромисс, лишь бы завоевать одобрение фигуры власти – Лондонского годового собрания. Кому как не ей было прекрасно известно, каково это – жаждать похвалы. Но она также ощущала и движущую силу внутреннего голоса, побуждавшую идти в противоположном направлении.

Как только собрание встретилось снова, своим ясным и мелодичным голосом школьной учительницы Лукреция прочитала послание. Затем, поручив секретарю вести собрание, она сошла с возвышения и, к изумлению собравшихся женщин, выступила против письма.

Она заявила шокированному собранию, что в письме содержатся мнения, полностью противоречащие ее собственным убеждениям и духу, присущему квакерству. И хотя как клерк она обязана, и ей надлежит подписать письмо от имени всего собрания, все же, как личность, она не может его одобрить, поскольку возражает против декларации веры во что угодно, кроме веры в Божественный Свет в душе.

Среди присутствовавших поднялся беспокойный шумок. Кто-то втайне соглашался с Лукрецией, но не осмеливался высказать вслух свои истинные чувства. Квакеры не голосуют. Когда настало время одобрить письмо, в помещении, забитом людьми, раздался только слабый ропот одобрения.

С тяжелым сердцем Лукреция повторно прочитала черновик письма, присланный ей Джоном Комли. Она должна подписать его сейчас, но возможно, по крайней мере, могла бы внести несколько изменений в формулировки, и на следующий день оба собрания одобрили бы эти изменения. Она просмотрела текст и твердым разборчивым почерком отредактировала его. Она вычеркнула слово противники, заменив его на соперники. Вместо по-братски написала по-дружески. В нескольких местах Комли использовал обращение братья, вместо этого Лукреция употребила братья и сестры. Нужно же было каким-то образом отметить тот факт, что женщины составляли большую часть годового собрания!

Джону Комли не понравились ни изменения, ни то, что Лукреция Мотт выступила против письма. Не помогло и то, что Лондонское годовое собрание вскоре вернуло письмо, где поверх текста было написано всего одно слово – «ложь». Лукреция предсказывала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Кому же понравится остаться в дураках? С тех самых пор Комли внимательнейшим образом следил за Лукрецией и прислушивался к ходившим о ней сплетням.

А слухов таких было немало, поскольку все возраставшая активность Лукреции в аболиционистском движении и откровенные высказывания о правах женщин начинали беспокоить многих из лагеря хикситов. Ее считали излишне доверчивой, готовой следовать любой новой инициативе. Лукреция по секрету жаловалась подруге, что любезный Джон Комли не предоставляет ей шанса объясниться. И все же, ей придется «научиться терпеливо сносить дурные слухи о себе, даже если посредством слухов этих репутация наша будет разрушена».

Однако другая часть годового собрания восхищалась Лукрецией, а многие попросту побаивались ее острого языка. Она оставалась значимой фигурой в квакерских кругах. Год за годом в 30-х годах девятнадцатого века ее избирали клерком женского годового собрания и членом важных комитетов. За время пребывания в должности она внушала женщинам, чтобы они официально выступали против «покупки товаров, произведенных при участии рабского труда». Она также сыграла основополагающую роль в проведении обстоятельного исследования всех детей школьного возраста в семьях членов годового собрания, а также школ, которые они посещали. Судя по результатам, стало очевидно, что нужны новые квакерские школы, и что в группе сторонников Хикса назрела необходимость открыть собственную школу для подготовки учителей. Особенно женщин-учителей, думала Лукреция. Когда-нибудь наступит день, и она что-нибудь предпримет для этого. А тем временем начались ее поездки служения. Младших детей Лукреция оставляла с бабушкой Коффин. Та вернулась в Филадельфию, чтобы жить то у Моттов, то у своей дочери Анны, цветущей восемнадцатилетней девушки. Во время своей первой поездки летом 1830 года Лукреция выделила время для посещения сестры Марты, которая уже была замужем за Дэвидом Райтом и жила в Авроре, штат Нью-Йорк. К ужасу большинства филадельфийцев Лукреция настояла на том, чтобы в этой четырехдневной поездке обойтись без компаньонки. Мэри Биддл из Филадельфии писала Клементу Биддлу: «Ты можешь встретить Лукрецию Мотт. Она и молодая Мэри Ярналл сегодня утром отправились в Аврору. В полном соответствии с собственной идеей уважения к независимости женщин она намеревается позаботиться о себе сама на всем протяжении пути, от Нью-Йорка и до конца путешествия».

Все чаще Лукреции приходилось отправляться в поездки для служения в те края, где конфликт разгорался особенно яростно – к примеру, в Мунси в горах на севере Пенсильвании, и в Салем на юге Нью-Джерси. К тому времени она была уже достаточно опытным бойцом, и с энтузиазмом вступала в оживленное соперничество между сторонниками Хикса и консерваторами за членов собрания. В течение следующих пятнадцати месяцев она также посетила долину Делавэр. По возможности Джеймс всегда старался сопровождать ее в этих вылазках, везя ее из города в город в открытой коляске. Они не вели долгих разговоров, и, тем не менее, оба дорожили мирными часами, проведенными вместе в бессловесном общении. Когда же они прибывали на место, и Лукреция чувствовала потребность высказаться, знание того, что Джеймс находится где-то в этой комнате, придавало ей силы.

Однако торговля шерстью не позволяла Джеймсу покидать Филадельфию надолго. В апреле 1833 года Лукреция отправилась в масштабное путешествие по штату Нью-Йорк, которое должно было закончиться на ее любимом Нантакете. Ее сопровождала Фиби Пост Уиллис, кузина друга и доверенного лица Джеймса и Лукреции. Обе женщины безо всякого сопровождения отважно направились в Новую Англию, сев на пароход, идущий из Нью-Йорка в Провиденс. Впервые со времени, когда ей было одиннадцать, Лукреция возвращалась в свой островной дом. Как только они оказались в проливе Лонг-Айленд, и Лукреция услышала крики чаек и ощутила запах соли, ее настроение поднялось. И хотя на пути от Вудсхола ее настигла морская болезнь, она обрадовалась, завидев сгрудившийся вдоль бухты городок Нантакет, дома с серебристыми кровлями, одинокую церковную колокольню и бескрайнее, вычищенное ветром небо.

Друзья Нантакета также пострадали от раскола. Невзирая на то, что сторонники Хикса были в большинстве, у них не было лидера. Проповеди Лукреции звучали весьма убедительно для ее немногочисленной паствы, к тому же со многими ее связывали семейные узы. Кое-кто из родственников предпочел остаться с консерваторами, но ей было приятно обнаружить, что в личных отношениях они по-прежнему сохранили задушевную сердечность. Она возвращалась на «материк», преисполненная восторгом и новыми силами, но в то же время обеспокоенная положением Общества на ее родном острове. Вскоре туда должны были отправиться другие Друзья.

Вернувшись в Филадельфию после посещения Бедфорда, Линна, Салема, Провиденса и Нью-Йорка, Лукреция ощущала некое легкое смущение по поводу той скорости, с которой она путешествовала. Когда она сообщила на месячном собрании, что выполнила свою миссию, ее соседка после собрания напомнила, что «Саул сказал, что все исполнил, но припрятал лучшее». На что Лукреция язвительно заметила, что «буду рада, если она сама поедет туда же и закончит все, что я упустила». Что касается более серьезных дел, она несколько раз пыталась увидеться с Эдвардом Хиксом, рисовальщиком вывесок в округе Каунти и квакерским проповедником, прославившимся благодаря картине «Мирное царство». Собрание Хикса поручило ему совершить религиозную поездку в Новую Англию, и Лукреция хотела проинформировать его, с кем надлежит встретиться, и что ему следует говорить. Но Хикс был истинным квакером-квиетистом, полагавшим, что ничего не нужно планировать и предпринимать, пока не снизойдет прямое водительство Духа. В конце концов, оказалось, что Дух вообще не посылает его в Новую Англию. Более того, Дух не направлял его остаться дома в то время, когда туда приезжала с визитом Лукреция. Это положило начало антагонизму между ними. Он считал ее «хитренькой», а она решила, что он «чудаковатый».

Спустя несколько дней после возвращения из Новой Англии Лукреция и Джеймс поехали в Байбери, чтобы рассказать Джону Комли о ее путешествии. В своем письме к Фиби Лукреция описала визит как «необыкновенно приятный». Лукреция по-прежнему разрывалась между желанием сохранить благорасположение Джона Комли и стремлением подчиниться внутреннему голосу, побуждавшему ее занимать все более радикальные и спорные позиции. Конфликт повторялся снова и снова. Разрешить его она сумела только в начале 30-х годов, терпимо относясь к «дурной славе» о себе и став более традиционно «религиозной», чем когда-либо ранее в своей жизни. Ей исполнилось сорок лет, в этом возрасте большинство ее современниц уже мирно сидели с внуками. Она сама должна была скоро стать бабушкой. Анна была помолвлена с Эдвардом Хупером, молодым юристом, сыном аболициониста Айзека Хупера. Даже у Марии, учившейся в школе у Ребекки Банкер в Маунт Холли, уже были кавалеры. Обязанностей по дому у Лукреции становилось все меньше, поскольку трое младших детей уже ходили в школу, да и наконец, появилась помощница по хозяйству для стирки и генеральной уборки. И все же Лукреция не выказывала ни малейшего желания сбавить темп. За пределами ее тесного мирка-кокона в мире обозначились новые веяния. Романтизм девятнадцатого века пышно расцвел в литературном мире Новой Англии, в Бостоне и его окрестностях зарождалось движение трансцендентализма, и развивался целый ряд радикальных реформ – аболиционизм, непротивление, коммунитаризм.

Летом 1833 года Мэри Лион посетила Женскую Академию Эммы Уиллард в Трое, штат Нью-Йорк, и начала мечтать о Маунт Холиоук; Кэтрин Бихер писала о женском образовании; основатели Оберлинского колледжа обсуждали возможность принимать на обучение женщин. «Могущественные силы действуют в мире, и кто их остановит?» – заметил доктор Чаннинг. Лукреция была с ним полностью согласна и часто цитировала его. Для Чаннинга и для Лукреции могучая сила перемен была на стороне добра, поскольку прогресс сам по себе позитивен. И сейчас Лукреция после долгих лет подготовки была близка к тому, чтобы стремительно ворваться в этот поток перемен.


Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Всероссийское ордена трудового красного знамени общество слепых
2014 -> Методическая разработка семинарского занятия по теме Основы философского понимания мира по дисциплине огсэ. 01. Основы философии Для специальностей: 060101 «Лечебное дело»
2014 -> Психология семейных отношений с основами семейного консультирования ред. Е. Г. Силяева
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности


Поделитесь с Вашими друзьями:

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница