Достойный Друг Жизнь Лукреции Мотт



страница21/21
Дата31.12.2017
Размер2.64 Mb.
ТипБиография
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21

ГЛАВА 19
Кроткое прощание


Лукреция прожила жизнь со времен Джорджа Вашингтона до Ратерфорда Б. Хайеса, от Томаса Пейна и Томаса Джефферсона до Карла Маркса и Чарльза Дарвина. Она увидела изобретение локомотива и парохода, телеграфа и телефона, нефтяных скважин и пишущей машинки. Она была свидетелем того, как нация выросла от тринадцати колоний, прижавшихся к Восточному побережью до тридцати восьми штатов, раскинувшихся на целый континент. Она была свидетельницей того, как население Филадельфии выросло от 50 до 800 тысяч человек, но в тот же время город потерял титул самого большого города Америки. Она наблюдала, как население ремесленников и торговцев сменили промышленные магнаты и растущий рабочий класс.

Все эти годы она боролась за равенство и видела много побед. Рабы получили свободу, хотя, судя по последним новостям с Юга, они вновь были низведены практически до статуса крепостных. Движение за права женщин оставалось непрерывной заботой, возглавляемой ее старыми подругами. Лукреция сыграла заметную роль в создании Свортморского колледжа. Теперь одна из его выпускниц стала первой американской женщиной, защитившей докторскую диссертацию. Женский медицинский колледж процветал и выпустил уже более двухсот выпускниц. Больница при колледже, благодаря деньгам, оставленным Анной Престон, крепко стояла на ногах. В Обществе Друзей мужчины и женщины принимали равное участие в выработке решений, хотя деловые встречи все еще проводили по отдельности. Даже кампания за расовую интеграцию в вагончиках конки, идущих на Челтен Хилз, в конце концов увенчалась успехом.

Случалось и много поражений. Все сильнее тревожило отношение к американским индейцам. Коррупция в правительстве, даже в Филадельфии, Городе братской любви Уильяма Пенна, была в порядке вещей. Мирным обществам не удалось убрать военную подготовку из школ, а все растущая тенденция американских президентов вмешиваться в события в Латинской Америке вряд ли обещала успех делу мира.

Лукреция стала совсем старой, такой старой и хрупкой, что казалась бесплотной – более дух, нежели тело. Она точно озарилась светом, который так любила. Хотя Лукреция была простой женщиной, она, дитя Света, была и богобоязненна. Пришло время терпеливо и с готовностью ждать конца.

Семья, которую она так преданно любила, разлетелась по свету. Ее внук Генри Дэвис жил с хворающей женой за границей. Фанни Кавендер Пэрриш и ее муж Томас обосновались в Колорадо Спрингс. Томас Мотт много времени проводил в Ньюпорте на Род-Айленде. Дэвисы каждое лето ездили в Бар Харбор. Последний остававшийся на Нантакете родственник по линии Фольгеров тоже умер. Но по-прежнему оставалась масса адресов, куда нужно было посылать семейные письма – и Лукреция, как и прежде, добросовестно их рассылала.

С ней оставались только Мария и Эдвард Дэвис, сами тоже немолодые. Она частенько, не проявляя при этом ни малейших признаков сентиментальности, заговаривала о том, что теперь, когда семья стала такой маленькой, надо бы продать Роудсайд – но год за годом оставалась на месте. Ей нравились щедрые летние дары фермерской земли, и каждый раз, когда она ехала в город, везла с собой яйца, сливки, фрукты и овощи. Как-то раз она пронесла в город под своим широким плащом «дюжину яиц, цыплят и небольшой очаровательный кусочек маринованной свинины. А еще сладкие пирожки и сезонные овощи… Мы толком не знаем, поскольку она упорно скрывала от нас истину – сколько ей пришлось идти от станции и каким широким был тянувшийся за ней след от разбившихся яиц. Но, наконец, когда она добралась до двери Анны Хоппер и потянула за негнущийся шнур дверного звонка, из ее усталых рук выскользнула большая бутылка сливок и разбилась вдребезги. Возлияние случилось на пороге, но лучше бы оно свершилось в кофе. Разве это не возвышенно?»

Рано утром Лукреция по-прежнему собирала горошек, хотя и признавалась, что Мария просто «выходит из себя», когда видит ее в саду, где солнце печет голову. Запах земли освежал, и Лукреция была полна решимости делать свою часть домашней работы. На обед она часто ела только горошек, если только кто-то из правнуков не приносил ей мороженое как особое угощение.

Вот так она и жила там, вырубив вокруг дома все оставшиеся деревья и кустарники, стараясь сделать Роудсайд как можно более похожим на Нантакет. Небесный свет, ясный, сверкающий, бескомпромиссный, свет, гармонировавший с Внутренним Светом, с каждым проходящим годом значил для нее все больше и больше.

В 1876 году после празднования Столетия США Лукреция в последний раз навестила свой родной остров, где внучка Анна Дэвис Хэллоуэл сняла на лето дом. Она взяла Анну и ее детей, чтобы показать места своего детства: старый колодец, дом на Фэир-стрит, мельницу, куда она когда-то носила зерно, место, где она видела, как пороли женщину. Анна была растрогана, когда увидела, что Лукреция останавливает каждого пожилого и расспрашивает о событиях семидесятилетней давности или даже более древних. В свои восемьдесят три года Лукреция была старше многих, так что мало кто мог ответить на ее вопросы. Лукреция уезжала, обещая вернуться на следующий год. Она написала кузине Мэри Ерл, что верит – на Нантакете счастливых дней было больше, и отношения между людьми были долговечнее.

Лукреция никогда не смогла повторить это путешествие, но в 1878 году, в возрасте восьмидесяти пяти лет поехала в Рочестер, чтобы присутствовать на праздновании тридцатой годовщины Сенека-Фоллз. С ней была Сара Пью, сама всего лишь на семь лет моложе. Семья проводила эту пару из Роудсайда со смешанными чувствами, но поездка увенчалась полным успехом. Лукреция выглядела помолодевшей и выступала на съезде с подробными сообщениями, призывая не только к равноправию гражданскому, религиозному, образовательному и предпринимательскому, но и к «равноправию применительно к политике. Дайте женщинам привилегию сотрудничать при производстве законов, и наступит гармония без жестокости, справедливость без угнетения», – обещала она. В конце заседания весь зал встал в ее честь, а ветеран-аболиционист Фредерик Дуглас от имени всего съезда, произнес «До свидания, Лукреция Мотт!»

Но долгая карьера Лукреции в реформистском движении все еще не была закончена. Пускай за последние пять лет она не ездила так часто на съезды, тем не менее, по-прежнему прилежно посещала собрания в Филадельфии. До самого конца она председательствовала на большей части заседаний Мирного общества Пенсильвании. Элизабет Баффем Чейс из Род-Айленда считала, что Лукреция впала в детство, и ею манипулирует Альфред Лов. Но Уильям Эйр, более близко общавшийся с ней, полагал, что ее «интеллектуальные способности удивительно сохранились»: «Она очень слаба физически. Приезжает за семь миль из своего загородного дома. Если она что-то не одобряет, это сразу видно по выражению лица и блеску глаз. А ей под девяносто. Был ли когда-нибудь кто-то равный ей по умственным способностям, широте и либеральности взглядов и по божественному врожденному состраданию ко всем?»

Альфред Лов записывал в своем дневнике, что когда Лукреция приезжала на заседания Мирного комитета, она часто проводила там целый день, грызя крекеры и отдыхая между сессиями, не желая ехать домой к семье, которая могла бы не разрешить ей вернуться. В 1879 году Эдвард М. Дэвис высказался на ежегодном собрании о прилежании своей тещи: «Я бы хотел сказать пару слов о своей теще, Лукреции Мотт, которой третьего числа следующего месяца исполняется восемьдесят шесть лет. Слезы навернулись мне на глаза, когда вчера я увидел здесь эту славную женщину, которой следовало бы быть дома, вкушая там благодать. Но она добралась сюда, почти падая в оборок, для того, чтобы стоя пред этим сообществом, свидетельствовать в пользу Мира. Разве этого недостаточно, чтобы вдохновить вас, друзья мои, в защиту этого дела?»

Дома в Роудсайде у Лукреции вызвало энтузиазм напутственное слово декана Артура Стенли в университете св. Эндрю. Обзорную статью по этому выступлению она готовила для публикации в печатном органе Всеобщего Мирного союза. «Мы часто слышим о примирении теологии и науки. Но нам нужно не примирение, но признание того, что они являют собой единое и неделимое целое… Все, что углубляет наши знания о природе, углубляет и наше знание Божье».

Несмотря на то, что Эдвард Дэвис разделял увлечение Лукреции суфражизмом и мирным движением, а Томас Мотт давал деньги на некоторые из ее проектов, ни один из ее детей не стал активным участником движения за реформы, и ни одна из ее дочерей и внучек не вошла в число активных защитниц женского равноправия. Одна только Анна Дэвис Халлоуэл проявила интерес к независимой карьере, пожелав стать писателем. Лукреция поддерживала ее намерения, но была удовлетворена и тем, что остальные посвятили себя более традиционным ролям жен и матерей. Когда Эллен Лорд раньше времени покинула Свортмор, она даже написала Пэтти, что девочке не нужно большего образования, помимо подготовки к ведению домашнего хозяйства, а это Пэтти может обеспечить ей дома. Это и была та свобода выбора для всех женщин, за которую все время ратовала Лукреция.

Никто из ее детей больше не был членом Общества Друзей, и немногие из ее внуков были квакерами более чем чисто номинально. Казалось, Лукреция принимает и это. В течение стольких лет она испытывала по отношению к Обществу Друзей двойственные чувства – любви и ненависти за его нежелание меняться – так что могла понять нетерпимость молодежи к узам, налагаемым «сектой». Ее собственная вера была сильнее, чем когда-либо, но это была вера, настолько неразрывно вплетенная в ее повседневную жизнь – в чудесное отношение к добру в мужчинах и женщинах и в законах природы – в решительное действие в ответ на Божественный импульс – что ее непросто было выделить и передать другим. Вся ее жизнь говорила о вере и глубоко воздействовала на мужчин и женщин. Как-то раз Уильям Эллери Чанинг сказал: «Она мало знает о том, каким серьезным аргументом послужила для веры тем, кто был рядом с ней». Ее проповеди казались истинно боговдохновенными, людей задевали за живое не только сами слова, но дух.

Роберт Колиер, унитарианский священник, однажды писал, что Лукреция Мотт казалась ему слишком радикальной в религии, «руководствуясь разумом, пожалуй, немного слишком упрямо, и вера здесь проигрывала рассудку». И все же именно она, по его собственному признанию, помогла ему понять уместность католической веры для многих людей. Лукреция верила в разум, но для нее это был дар Божий, дающий мужчинам и женщинам возможность понимания Божьего мира. Ее веру легче было ухватить по наитию, нежели научиться. В результате многие ее слушатели, включая и людей из ближнего круга Лукреции, перешли в унитарианство, бывшее, по ее убеждению, слишком холодным – но не присоединились к ней в попытках разжечь угасающий костер квакерства. Только сейчас влияние Лукреции на Общество Друзей осознается в полной мере и начинает приносить результаты.

Мы можем только догадываться, причинял ли Лукреции боль тот факт, что ей не удалось обратить тех, кого любила, к делам, которым посвятила свою жизнь. Она никогда не говорила об этом. Однажды, выступая в Мирном обществе, она сказала, что ничто не доставило ей большей радости, нежели видеть своих детей, ходящих путями Истины, и, «как сказала Соджорнер Труф, “все вы мои дети”». Подобно Элизабет Кэди Стентон, она, наверное, приняла решение, что ее наследниками в реформаторском движении будут скорее те мужчины и женщины, которых она вдохновила, а не те, которых она родила.

Многие из таких протеже навещали Лукрецию в ее последние годы. Сьюзен Б. Энтони была в Роудсайде в июле 1876 года после празднования Столетия США и уехала с десятью долларами, которые Лукреция заставила ее взять. «Нехорошо для нашего значительно разросшегося национального общества позволять тебе работать без отдыха, при этом еще и без компенсации». Навестила Лукрецию учительница освобожденных рабов Лаура Тоун. Марта Шофилд написала из Айкена, Южная Калифорния, поблагодарить Лукрецию не только за последние подарки для освобожденных, но и за то вдохновение, которое она получала от нее на протяжении всей жизни. Белва Локвуд, лишь недавно допущенная к практике в Верховном Суде, пришла на чай и говорила о разрешении международных споров через арбитраж. Дважды в Роудсайд приезжал Уильям Ллойд Гаррисон, в последний раз за несколько месяцев до своей смерти в мае 1879 года.

Постоянно Лукрецию навещали дети, внуки, племянницы и племянники. В апреле 1879 года Лукреция заметила, что за ланчем собралось всего лишь восемнадцать человек, но что этого было достаточно. Когда все садились за стол, все чаще Лукреция оставалась в своей комнате, видя своих правнуков только когда они поднимались в ее комнату за мятными леденцами. Как-то раз один из них увидел на блюдце искусственные зубы и в великом изумлении закричал «А это что такое?!» Она начала стесняться своей согнутой спины, и с остатками былого самолюбия решила – ей вообще не следует появляться на улице.

Тем не менее, когда ее призывало чувство долга, Лукреция продолжала ездить в Филадельфию. На восемьдесят шестой день рождения руководители и служащие железнодорожной компании Норт Пенн написали ей письмо, в котором выражали признательность за «удачное деловое общение», существующее между ее семьей и их железнодорожной линией так много лет. В течение 1879 года Лукреция регулярно ездила в город на собрание Четвертого дня, в ноябре присутствовала на квартальном собрании и представила волнующее обращение по поводу освобожденных рабов, прибывающих в Канзас в большом количестве, которым помогала ее знакомая квакер Элизабет Комсток.

«Мария Хоппер обязательно едет со мной до самой 51-й улицы», – ворчливо жаловалась Лукреция.

В ноябре она посетила юбилейное заседание Мирного общества Пенсильвании, но была слишком слаба, чтобы остаться до конца. В декабре она не смогла появиться на приеме в честь президента Гранта, где он вспоминал о своих встречах с ней, и где ему вручили портрет Лукреции. Весной, однако, она почувствовала себя достаточно хорошо для того, чтобы присутствовать на ежегодном квакерском собрании на Рейс-стрит. Мария, поехавшая с ней, сообщала Пэтти, что «каждый день ее встречали овацией, множество людей подходили к ней просто, чтобы пожать ей руку», и что «единственной возможностью избежать этой утомительной процедуры был уход до прочтения итогового протокола».

Лукреция выступила лишь раз, когда ей показалось, что собрание слишком медлит с петицией о трезвости. Она сказала, что устала от фразы «путь еще не открылся». Слишком часто в прошлом эти слова служили оправданием бездействия. Мария слышала, как один квакер прошептал другому: «Лукреция пережила своих гонителей…»

Оживившись после этого собрания, Лукреция подумала, что вполне может поехать с визитами в Бостон и Медфорд. Однако с этого времени она все слабела и слабела, и редко покидала Роудсайд. К началу осени стало очевидным – она угасает с каждым днем, постепенно и не жалуясь. Большую часть времени она оставалась в постели, где любила слушать, как в семье читают свежие новости, или как ее любимый правнук поет «John Brown’s Body» или «Old Folks at Home». Она знала, что умирает, и несколько раз говорила, что совершенно готова. Ее единственной заботой оставались скромные похороны. «Помните, я прожила простую жизнь, так пусть простота ознаменует и то последнее, что будет сделано для меня. Вот мой наказ, не забудьте о нем». Среди знакомых и родственников распространилось известие – пришло время прощания. Приехала Пэтти, чтобы помочь Марии ухаживать за Лукрецией и остаться до конца.

1 ноября 1880 года Люси Стоун написала из Бостона, чтобы сообщить – на праздновании тридцатого юбилея Первого национального съезда по правам женщин, состоявшегося в Вустере в 1850 году, была единогласно принята следующая резолюция: «Постановили, настоящий съезд передает свои приветствия нашему досточтимому давнему лидеру и другу Лукреции Мотт, чья жизнь в ее всеобъемлющем совершенстве – жена, мать, проповедник и реформатор – являет собой пророчество будущего для женщин. Та большая свобода, которую Общество Друзей всегда предоставляло женщинам, оправдала себя на ее примере. И разве нет у нас права верить, что еще большая степень свободы в церкви и государстве, которую мы здесь требуем, будет точно так же благословенна для всех американских женщин?»

«Мы думаем о Вас, дорогая миссис Мотт, с любовной нежностью, – писала Люси, – с сочувствием к Вашему слабому здоровью. Но мы помним и дни Вашей силы, и ту помощь, которой Вы так щедро делились с нами, когда мы были еще так неопытны. И ту твердую веру в то, что справедливое дело, которое мы стремились основать, наверняка одержит победу в недалеком будущем».

Спустя несколько дней после получения этого письма разум Лукреции, до тех пор остававшийся ясным, начал угасать. Ей казалось, что она распоряжается собственными похоронами, она продолжала настаивать на том, что бы все было «прилично, опрятно и просто». 11 ноября 1880 года, со всеми детьми и внуками рядом с собой, Лукреция мирно испустила последний вздох.

Согласно ее воле, похороны были простые. Родственники и близкие друзья собрались в Роудсайде на панихиду, где говорили несколько старых друзей. Затем маленький гроб отвезли на кладбище Фэир Хилл, где в полном молчании собрались несколько тысяч человек. У могилы лишь один Генри Чайлд, коллега по Мирному обществу, сказал несколько слов. Молчание стало еще более глубоким. Раздался чей-то тихий голос: «Кто-нибудь еще будет говорить?» В ответ прозвучало: «Кто же может говорить? Проповедник умер…»

Известие о смерти Лукреции Мотт быстро распространилось по всей стране. Некрологи появились в газетах Нью-Йорка, Бостона, Рочестера и Филадельфии, а кроме того в «Нейшн», «Харперз», Кристиан Леджер», «Баптист уикли» и «Войс ов пис». Проходя по Бродвею несколько дней спустя после ее смерти, Роберт Колиер сообщил, что видел ее портрет в витрине магазина, поставленный там явно для того, чтобы все могли еще раз увидеть это «красивое лицо».

Поминальную службу провели в церкви Богоматери Вефильской в Филадельфии, говорил Роберт Пурвис. Уильям Фурнесс произнес проповедь о жизненной миссии Лукреции в Первой унитарианской церкви в Филадельфии, а Роберт Колиер в церкви Мессии в Нью-Йорке. Службы прошли также в Бруклине и Джермантауне. Собрание Рейс-стрит написало длинный мемориальный протокол. В январе Национальная ассоциация за избирательное право для женщин провела пышную поминальную службу в Вашингтоне – Фредерик Дуглас считал, что Лукреции очень не понравились бы вся эта музыка и цветы. Мирное общество помянуло ее в день рождения, 3 января 1881 года.

Письма с соболезнованиями шли потоком в Роудсайд со всей страны. Сьюзен Б. Энтони писала, что крайне сожалеет о том, что не смогла присутствовать на похоронах, и настойчиво посоветовала Марии и Пэтти немедленно начать работать над книгой о жизни своей матери. «Никто больше не может сделать это так, как можете вы, две любящие дочери. И я надеюсь, вы приступите к работе. Каким же исполненным любви занятием будет это для вас».

Элле Сарджент, готовящей материалы для поминальной службы в Национальной ассоциации за избирательное право для женщин, Сьюзен написала: «Госпожа Мотт вела тройное сражение: первое в Религиозном Обществе квакеров, членом которого она состояла, будучи хикситом-унитарием, она подвергалась преследованиям и остракизму со стороны многих лучших и старых друзей… Во-вторых, антирабовладельческое движение – за эту работу ее почти изгнали из Общества, даже хикситы… И еще за права женщин – здесь она снова потеряла благосклонность многих самых старых и добрых друзей, но через все эти испытания она прошла, не теряя мягкого характера и самообладания».

В своем дневнике Альфред Лов писал: «Лукреция Мотт умерла. … Я любил эту женщину. Она была ближе к Богу, чем все те, кого я когда-либо знал. А нам осталась та высшая работа, которой она всегда так страстно жаждала. Она говаривала, что никогда не пожелает себе такого отдыха, чтобы при этом совсем ничего не делать».

Она лежит там, где всегда хотела – рядом с Джеймсом. Вокруг ее дети и внуки. Поблизости посажена молодая березка, но тень не падает на могилу, открытую «небесному свету». Высокая трава колышется под легким ветерком в этот ясный летний день.

Маленькое кладбище по-прежнему зеленый оазис в одном из худших районов северной Филадельфии. Вокруг стоят дома, выглядящие как будто после бомбежки, двери и окна нараспашку или же временно забиты металлическими листами. Брошенные машины стоят у обочины на осях. Повсюду мусор, отбросы, граффити. Посредине запустения играет несколько черных и пуэрториканских детей. Беременная девочка-подросток стоит на углу, пьет кока-колу и пустыми глазами смотрит на незваную гостью.

О Лукреция, что бы ты на это сказала? Что стало с твоим оптимистичным видением радикальной реформы, которая была так близко – еще чуть-чуть? И эта мысль поддерживала тебя все эти годы. Где тот прогресс, казавшийся тебе столь естественным и неизбежным, как только мужчины и женщины обратятся к Внутреннему Наставнику?



Трава колышется, дети кричат. И ничего кроме этого, только ясный свет, так любимый ею, струится вниз, на меня. И из молчания только память о тех словах, что она повторяла много-много раз: Свет – он сегодня точно так же, как вчера, он везде и был везде всю вечность. Но тут же, как будто меня кто-то легонько подталкивает локтем. «Что ты собираешься со всем этим делать?» – хочет знать Лукреция.
Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Всероссийское ордена трудового красного знамени общество слепых
2014 -> Методическая разработка семинарского занятия по теме Основы философского понимания мира по дисциплине огсэ. 01. Основы философии Для специальностей: 060101 «Лечебное дело»
2014 -> Психология семейных отношений с основами семейного консультирования ред. Е. Г. Силяева
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница