Достойный Друг Жизнь Лукреции Мотт


ГЛАВА 18 «Мой путь к спокойствию не скор»



страница20/21
Дата31.12.2017
Размер2.64 Mb.
ТипБиография
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
ГЛАВА 18
«Мой путь к спокойствию не скор»

(пер. В. Белякова)

Теперь Лукреция Мотт стала знаменитой женщиной. На улицах Бостона и Нью-Йорка, а также и в Филадельфии, ее узнавали, незнакомые люди подходили к ней с добрыми пожеланиями. Дочерей называли ее именем, создавались клубы ее поклонников, один из них назывался «Верные сыновья и дочери Лукреции Мотт». Каждый день почта приносила столько писем с просьбами прислать автограф, фотографию или чем-то помочь, что Лукреция повторяла – хочу оказаться в Гвинее. Она никак не могла справиться с этим потоком. Преданный зять, Эдвард М. Дэвис отвечал на многие письма. Некоторые долго оставались без ответа. Лукреция называла их «скелетами в моем доме».

Новое общество работающих женщин в Бруклине попросило разрешения назвать свою организацию ее именем. Женский суфражистский комитет в Сан-Франциско донимал ее просьбами прислать надписанную фотографию. Когда она в Нью-Йорке пришла на Вашингтонский рынок, к ней бросился мясник и сказал, что как-то раз давным-давно видел ее в своем родном городе Ватерлоо. В Бостоне молодая женщина остановила ее на улице и вручила экземпляр новой книги Джона Вайса.

«Что-то меня слишком переоценивают, это даже стыдно», – говорила Лукреция родственникам. Похудевшая из-за болезни до хрупких восьмидесяти фунтов или того меньше, она в своем немолодом возрасте выглядела подобно ангелу, отчего современники слагали легенды о ее святости. Тем временем в частной жизни она вела себя все более несдержанно. Правнуки раздражали ее так, как никогда не раздражали внуки, и она начала задаваться вопросом – а в самом ли деле лишь любовь есть самое необходимое жизненное правило? Частенько она употребляла грубые словечки из своего нантакетского детства, шокируя добропорядочных дочерей и внучек. Пару раз она говорила, что «у бабушки есть еще кое-что в шляпке, кроме вошек». Физические отправления – потение или тошноту – она описывала с ясностью, которая наверняка возмущала викторианскую чувствительность.

Ее идиосинкразии повергали родственников в отчаяние. Годами она писала письма на оборотных сторонах старых листовок и конвертов, пренебрегая модными писчебумажными принадлежностями, которыми упорно снабжали ее сестра и дочери. Она говорила, что так она демонстрирует скромность. Некоторые письма были написаны на таком количестве мелких клочков бумаги, что их приходилось складывать потом почти как паззл. Напрасно Марта упрашивала ее пользоваться более общепринятой писчей бумагой. Как-то раз Марта даже переписала все письмо с обрывков, дабы показать Лукреции – сколько труда надо приложить, чтобы просто прочитать ее бумажки.

Несмотря на постоянное недомогание, Лукреция никому не дозволяла диктовать, что ей следует есть. Она продолжала с удовольствием пить кофе и есть устрицы, мороженое, треску, луковый соус и прочие лакомства, которые, по мнению семьи, были ей противопоказаны. И хотя у нее часто случались простуды, она не куталась от сквозняков и дождя. Так же, как когда-то и ее мать, она не желала возиться с зонтиками, она даже отказывалась надевать галоши, заявляя, что гораздо естественнее, если туфли намокнут, а потом просто высохнут.

Время шло, и семью все больше беспокоило упорное желание Лукреции путешествовать одной. Она отказывалась, чтобы ее провожали на поезд, или помогали перейти улицу, или сопровождали в какой-либо из ее поездок – за исключением тех случаев, когда она сама выбирала попутчика. Часто в нью-йоркском поезде ее замечал какой-нибудь филадельфиец, и тогда она прилагала все усилия, чтобы избавиться от него и не проводить всю поездку в нежелательных разговорах. По мере того, как она становилась старше, ее привычка отправляться одной в долгие путешествия в Бостон, на Нантакет или в Оберн все больше беспокоили семью и друзей. Но Лукрецию было не переубедить.

В мае 1870 года Лукреция поселилась у Эдварда и Анны Хоппер на Клинтон-стрит в Филадельфии, чтобы принять участие в целом ряде собраний: ежегодное собрание, квартальное собрание и последнее собрание Аболиционистского общества, а также побывать на выпускных экзаменах в Женском колледже и на заседаниях Мирного общества Пенсильвании и Ассоциации освобожденных рабов. На нем она собрала пятьдесят долларов, чтобы послать их на Юг. Затем она поехала в Бостон – посетить ежегодное собрание Свободной религиозной ассоциации. Она бы поехала одна, но Мария настояла на том, чтобы ехать с ней. В Роудсайде она собирала горох, принимала гостей и готовилась к поездке в Нью-Джерси навестить Джорджа и Пэтти. (Лукреция помогла им обрезать деревья вокруг дома.) У Миллера и Сары МакКим дом был неподалеку, у Луэлин-парка, и, как обычно, Лукреция навещала их, когда приезжала к Лордам. И на этот раз визит перерос в ссору. Миллер считал, что требование Лукреции о предоставлении всеобщего избирательного права было слишком радикальным. Он полагал, что возможно только предоставление избирательного права черным и женщинам с образовательным цензом. Она вернулась домой, как всегда, огорченная непримиримостью их спора.

Продолжалась распря и между двумя фракциями движения за женское равноправие. Для Лукреции после неудавшихся попыток установить мир, это было особенно обидно. Она решила не принимать в этом участия и не поехала в Вашингтон на съезд по правам женщин в 1871 году. Эдвард Дэвис, отправившийся в Вашингтон на «цветной съезд», проходивший в то же время, сообщил своей теще во всех подробностях, как хорошо Сьюзен Б. Энтони и Виктория Вудхалл, новичок в движении, выступили перед юридическим комитетом, утверждая, что Четырнадцатая поправка фактически уже предоставила женщинам право голоса.

По пути домой из Вашингтона Паулина Дэвис и Сара Пью заехали повидаться с Лукрецией, переполненные своими планами найти тех, кто согласится подписать петицию, поддерживающую такую интерпретацию Четырнадцатой поправки. Может быть, Лукреция убедит подписать Анну Престон, а вместе с ней весь факультет Женского медицинского колледжа? Может быть, помогут Мария Райт и Анна Хоппер? Их решительные планы так огорчили Лукрецию, что ее тошнило целую ночь. На следующий год, когда Элизабет Кэди предложила, чтобы Лукреция организовала филадельфийскую секцию ее группы, та сказала, что ей бы хотелось остаться «в тени».

«Новые лица, которые сейчас интересуются проблемой избирательного права, молодые талантливые умы должны были бы вдохнуть новую жизнь и сделали бы это, если бы мои дни не были бы почти сочтены». В течение нескольких лет после этого она старалась оставаться вдали от центра внимания и полемики. «Как досадно, что мы поделились надвое, хотя это совершенно не нужно», – писала она Марте. И все же когда Пэтти сказала что-то саркастическое о ссорах, Лукреция запальчиво ответила, что ей не обязательно ходить на женские заседания, но что она ни слова не должна говорить против «отважных пионеров».

«Отважные пионеры» былых сражений умирали один за другим. В феврале 1871 года Лукреция и Эдвард Дэвис поехали в Уилмингтон на похороны их старого друга Томаса Гаррета, одного из самых первых кондукторов на подпольной железной дороге. «Такое стечение народа, всех конфессий и рас, я никогда не видела ничего подобного – тысячи – улица заполнена на протяжение полумили, и столько же снаружи, сколько и внутри», – описывала похороны Лукреция.

Приезд сестры Марты поднял настроение. Вдвоем они отправились послушать Викторию Вудхалл, читавшую в Филадельфии свою первую лекцию. Вместе с Эдвардом Дэвисом они навестили Весттаун, ортодоксальную школу-пансион, а затем новое учебное заведение, Свортмор, в то время одновременно бывший и школой-пансионом, и колледжем. До Лукреции дошли разговоры о том, что Свортмор намного лучше Весттауна, потому что дороже. Уехав из Весттауана, Эдвард сказал: «Да будет благословенна скромность». Уехав из Свортмора, он прокомментировал: «Да будет благословенна культура».

Времена явно менялись. В ту весну на ежегодном квакерском собрании прозвучало предложение, чтобы мужчины и женщины на собрании представителей – внутреннем органе по выработке решений – служили на равноправной основе. Лукреция не верила своим ушам. Ведь это и была та самая реформа, за которую она сражалась в старые времена, когда ее игнорировали как радикала и еретичку. А теперь такие предложения рассматривались всерьез. На следующий год ее избрали в комитет для обсуждения такого изменения. (Пятью годами позже это стало официальным.) Лукреция думала, что время все расставляет по своим местам. Во всех общественных институтах должно быть равенство. Иначе всегда буду появляться деспоты. «Нет в природе такого, чтобы человек, облеченный властью над ближними, сохранил при этом свои изначальные милосердие и благородство при использовании своего права».

Другой значительной переменой было отношение Нью-Йоркского Годового собрания. Годами они ненавидели Лукрецию как еретичку. Теперь же ее настоятельно просили приехать и тепло принимали. Но как же мало осталось тех, кто когда-то были ее друзьями и врагами! «И все же я рада видеть, что появляются новые, молодые, и что они мудрее, нежели их учителя», – писала она Марте.

Из Нью-Йорка Лукреция кораблем отправилась в Бостон на весенние собрания, а в августе, как и каждый год, поехала в Оберн. В короткий промежуток времени между путешествиями, Лукреция, как всегда, занималась разнообразными добрыми делами. Она продолжала интересоваться положением дел в Северной ассоциации для бедных женщин и активно участвовала в ее работе, доставляя в мастерскую целыми фургонами овощи и фрукты с фермы. Постоянным ее заданием были упаковка посылок и сбор денег для освобожденных рабов. Она посылала одежду Гарриет Табман, открывшей дом для бедных черных в Оберне, Нью-Йорк. Помимо того – освобожденным неграм, осевшим в Айове, а позже в Канзасе, Джозефине Риффинг, по-прежнему работавшей с освобожденными рабами в Вашингтоне, округ Колумбия. Она продолжала собирать деньги на поддержку школ для освобожденных на Юге. Школами этими управляли женщины, посещавшие Роудсайд во время Гражданской войны или после нее.

Но по мере того, как Лукреция старела, ее все больше интересовали события местного масштаба. Она присутствовала на церемонии закладки первого камня Дома для цветных престарелых, который теперь носит имя Мемориальный дом Стивена Смита. Она помогала провести ярмарку в пользу сиротского приюта для «цветных» детей. На Рождество она никогда не забывала прислать подарки и угощение в оба эти заведения. Когда снег сменился гололедом, в канун Рождества 1871 года Джеймс Корр повез ее с подарками – а везла она семь индеек, тридцать сладких пирогов, пятьдесят фартуков, пятьдесят «головных» платков для «цветных стариков», а еще носовые платки с рисунком и коробки конфет для сирот.

Однако превыше всех этих занятий стало дело, в которое Лукреция вложила весь жар оставшихся ей лет – дело мира. Ее долгая, мучительная борьба со своими же принципами в годы Гражданской войны пробудили в ней сильное желание посвятить остаток жизни попыткам предотвращения войн с их зверствами.

В течение долгих лет Лукреция была вице-президентом Всеобщего мирного союза, а в 1870 году ее избрали президентом Мирного общества Пенсильвания, и этот пост она занимала до самой смерти. Она привнесла в дело борьбы за мир всю свежесть и оптимизм, которые годы тому назад она отдавала аболиционистскому движению. Ее коллега Альфред Лов писал, что она «полна энтузиазма как ребенок».

Целью Мирного общества под руководством Лукреции Мотт было убрать военную подготовку из средних школ. Она верила, что любовь к миру заложена в каждом ребенке при рождении, но родителям иной раз не удается это чувство сохранить и развить, потому что они дают своим детям игрушечные ружья, учат защищать свои права с помощью физической силы и пользуются телесными наказаниями для поддержания дисциплины. «Если же, вдобавок, ребенка в школе учат быть маленьким солдатом, то как можно надеяться на то, что вырастет нация, ориентированная на мир?» – вопрошала она.

Пацифизм Лукреции был основательным и бескомпромиссным. Она возражала против смертной казни и настаивала на том, что общество должно соблюдать положение об «абсолютной святости человеческой жизни». Она видела связь, существующую между экономической эксплуатацией и войной. Мир вовсе не означал всего лишь отсутствие войны. Он означал третейское разрешение споров и справедливость для всех – для индейцев, рабочего класса, чернокожих, женщин. «Не может быть настоящего мира без справедливости», – часто повторяла она. На первых встречах Мирного общества она сильно удивила своих слушателей, заговорив о справедливости для американских индейцев: «Мы никогда не рассматривали дурное поведение индейцев как следствие нашего собственного. Мы способствовали тому, что они уходили все дальше и дальше на запад, пока бедные индейцы не сказали: “Вы гоните нас прочь, пока мы не уйдем за солнце на закате”». Она рассуждала, что «если индейцы мстят белым поселенцам, то это потому, что белые люди научили их браться за меч».

На ежегодном собрании Мирного общества Пенсильвании, проводимого в декабре 1871 года, присутствовала делегация в сорок человек от Международной ассоциации рабочих, вероятно, филиал Первого Интернационала, основанного Карлом Марксом. Кое-кто из более консервативных членов считали, что им там не место, но Лукреция защищала их и сказала, что, по ее мнению, с ними можно работать. «Если наша цель – целиком и полностью поддерживать высочайшие принципы мира, то в то же время мы можем сотрудничать с теми, кто еще видит не так далеко, как мы… Рабочие… преисполнились решимости больше не позволять спокойно втягивать себя в войну, а некоторые зашли так далеко, что решились положить конец войне, даже если им пришлось бы сражаться за это».

После заседаний она писала своему старому другу Ричарду Уэббу, спрашивая его, правда ли, что Союз рабочих Англии выступил с протестом против войны? «Даже женский вопрос, если говорить об избирательном праве, не занимал так все мои чувства, как война».

Франко-прусская война закончилась анти-французской договоренностью, которую многие сочли слишком суровой. Ричард Уэбб собирал деньги на помощь французам, пострадавшим во время войны. Лукреция сказал ему, что квакеры в Филадельфии – и ортодоксы, и хикситы – собирали деньги для помощи пострадавшим от военных действий с обеих сторон конфликта. (Именно во время этой войны впервые была использована красно-черная звезда, которая теперь стала символом квакерского служения по всему миру.)

Антивоенные выступления стали для Лукреции столь же привычными, какими ранее были антирабовладельческие. В мае 1872 года в ответ на теплый прием, оказанный ей Нью-Йоркским Годовым собранием, она произнесла проповедь о претензиях, предъявленных США Великобритании по поводу военного корабля «Алабама», в чем как раз тогда международный трибунал отказал США. Она сказала, что, по ее мнению, все международные конфликты должны и далее разрешаться подобными мирными методами, на чем в течение многих лет настаивало Общество Друзей. Восхищенный репортер из «Нью-Йорк геральд» написал, что ее слова были исполнены милосердия и силы. Лукреция, тем не менее, была недовольна отчетом. Репортер написал, что она сняла шляпку и передала ее сестре. « Вот этого я никогда бы не сделала, да и носовой платок я не разворачивала и не расстилала его на перилах».

Лукреция не могла оставаться дольше и присутствовать на заседании Нью-Йоркской мирной ассоциации, где Джулия Уорд Хоу планировала впервые отметить «День матери» – ежегодное событие, когда женщины могли бы протестовать против войны (таким образом, этот день отмечался несколько лет). Она поспешила в Бостон, чтобы посетить там собрания и послушать великолепную лекцию по теории Дарвина: «никаких страшных слов – только разочек «антроморфизм» (если я правильно помню)». Наконец-то произошло восприятие новой научной мысли, путь к которой проложили либеральные убеждения Лукреции.

Дома Лукрецию ждала непрекращающаяся тревога за Марианну Пелхэм Мотт. Она болела уже несколько лет после менопаузы, и Томас повез ее в Швейцарию, посмотреть, не поможет ли смена климата. Новости приходили все хуже и хуже, и в начале июля пришло известие, что она умерла.

Прошло так много смертей – в апреле после несчастного случая в сарае в Роудсайде скончался любимый правнук; в тот же самый месяц в возрасте пятидесяти восьми лет умерла Анна Престон, первая женщина-врач в Филадельфии и одна из лучших подруг Лукреции. Теперь Марианна. Кто следующий? В целях самозащиты Лукреция старалась смотреть на вещи оптимистически. Семейный круг был все еще обширным, напоминала она своей горюющей сестре. «Как много у нас тех, кого мы любим и кому сочувствуем».

Осень принесла свежие волнения, которые помогли отвлечь Марту от горя и тоски. Сьюзен Б. Энтони решила пойти напролом и проголосовать на президентских выборах в Рочестере, Нью-Йорк, таким образом, заявив еще раз, что Четырнадцатая поправка предоставляет женщинам избирательное право. Ее арестовали, обвинили в правонарушении и отдали под суд. Там враждебно настроенный судья, не позволив присяжным вынести свое решение, оштрафовал ее. Хотя Сьюзен отказалась платить штраф, дело так и не пошло в суды более высокой инстанции, на что она надеялась.

Во время выборов пришло известие о том, что в тюрьму попала Виктория Вудхалл! Ее обвинили в клевете – после публикации информации о связи между Генри Уордом Бехером и Элизабет Тилтон. Ранее Лукреция энергично защищала Викторию, когда более консервативные коллеги опасались, что ее репутация сторонницы «свободной любви» может очернить их дело. И сейчас она снова ринулась на защиту Виктории. Возможно, случилась какая-то психологическая оплошность, заставившая ее временно отступить от истины? В любом случае, «было неправильно наказать ее, когда так много алчных монополистов выходят сухими из воды». Делу никогда не повредят радикалы вроде Вудхалл, а скорее повредит консервативная бостонская клика, собрания которой настолько пристойны, что не вызывают ни малейшего отклика.

В начале 1873 года Анна Дэвис Хэллоуэл отправилась в путешествие по Европе. Там она собиралась рисовать и писать. Ее мать, Мария Дэвис присматривала за детьми Анны в Роудсайде. Лукреции они показались капризными. Она полагала, что это результат того, что современные матери приглашают нянек. Она считала, что Мария превратилась в рабыню для детей. Как можно чаще Лукреция поспешала прочь в Оранж побыть с Пэтти и возобновить свою непрестанную пикировку с Миллером МакКимом. «Скажи Миллеру, что я совсем забыла, о чем мы говорили в последний раз, и жажду видеть его снова. Пусть только Сара не даст нам разбушеваться», – инструктировала она Пэтти.

В мае 1873 года Лукреция отправилась ночным рейсом на корабле из Нью-Йорка в Бостон. Думая, что это ее последний такой визит, она говорила на Свободной религиозной ассоциации от всего сердца, побуждая своих слушателей сосредоточить внимание на внутреннем Свете:

И посему, говорю я вам, проповедуйте свою правду; оглашайте ее, и вы увидите, что каждый человек заговорит своим языком, с которым он родился, и произойдет это без каких бы то ни было видимых чудес, как случалось встарь. И я скажу, что если эти чистые первоосновы найдут в нас свое место и воплощены будут на практике с честностью и повиновением, тогда все трудности и сомнения, которые нам придется преодолевать, побеждены будут с легкостью. Найдется сила мощнее, чем они. Назовем ее Великим Духом индейцев, или квакерским Внутренним Светом Джорджа Фокса, или Пресвятой Девой Марией, матерью Иисуса у католиков, или Брахмой, индуистским богом – все они будут едины, и тогда явятся нам такая вера и такая свобода, что спасут они мир.

После заседания ее настоятельно попросили остаться на вечерний прием, где «никогда еще ни одну бедную старушку не приветствовали с таким сердечным теплом». Молодые люди подносили ей цветы, угощали кексом с изюмом и мороженым и попросили сказать несколько слов. «И вот старая гусыня согласилась и стала умолять славных и милых юношей и девушек одеваться поскромнее… и т.д.» Там был и Гаррисон, ставший свидетелем почестей, оказанных его старому сотоварищу. Казалось, наступает конец целой эпохи. К всеобщему изумлению, Лукреция вернулась на собрания в 1875 году.

Когда Лукреция Мотт говорила о Великом Духе индейцев, она, возможно, думала о модоках, которые под руководством храброго Капитана Джека воспротивились насильственному переселению в Калифорнию. В начале июня стало известно, что шестерых модоков схватили и приговорили к смерти. И Всеобщий мирный союз, и Мирное общество Пенсильвании решили вмешаться. Комитет Всеобщего мирного союза надеялся на президента Улисса С. Гранта и настойчиво просил его помиловать модоков. Не будучи уверенной в том, что это обращение принесет результаты, Лукреция решила посетить президента, когда он оказался неподалеку от Роудсайда, навещая финансиста Джея Кука. Впоследствии рассказывали несколько версий произошедшего:

– Но, мама, у тебя нет приглашения, – сказал Эдвард Дэвис.

– Мой дух говорит «иди», а он не будет ждать правил этикета. Дело мое срочное, и я пойду, – ответила Лукреция.

У Куков ее незамедлительно проводили к Гранту, и президент внимательно выслушал ее горячую просьбу. Когда Лукреция собралась уходить, Грант наклонился и прошептал ей на ухо: «Мадам, всех их не казнят». В следующем месяце шестерых приговоренных индейцев вывели на эшафот, но повесили только четырех.

Мирное общество Пенсильвании очень гордилось этой частичной победой, но Лукреция сожалела, что не смогла спасти всех модоков, включая их лидера Капитана Джека. «Он сказал мне, что всех их не повесят, но я должна же понимать, что чувствовали и на Севере, и на Юге. Конечно, мы знали, что просить о помиловании капитана Джека было напрасно», – писала она Марте после разговора с Грантом.

Несколькими неделями спустя разразился ужасный финансовый кризис 1873 года, и Джей Кук разорился. Поговаривали, что он продал все, чем владел – включая и дворец, который был куплен католическим орденом. Сердце Лукреции, однако, болело за бедных простых рабочих, страдающих от последовавшей депрессии. Она снова решила изучать финансы и законы кредитования. Наверное, ведь существовали же какие-то законы природы, которым надлежало следовать человеку, управляя финансами? В 1874 году она с огромным желанием пошла на лекцию Виктории Вудхал по политической экономии, банковскому делу, земельной монополии и правах рабочего класса и народа в целом.

Члены ее собственной семьи процветали, особенно сын Томас, купивший землю в Ньюпорте, Род Айленд. Лукрецию беспокоило, что все их богатство складывалось за счет рабочего класса, и старалась проповедовать принципы простоты и скромности. И все же ей так и не удалось преодолеть свой старый страх неудачи, уходивший корнями в трудности ее отца. Когда племянник Уилли Райт подумывал о том, чтобы потянуть с согласием на деловое предложение из Флориды и дождаться, пока его молодая жена Флора родит своего первого ребенка, Лукреция посчитала, что это может повредить его деловой репутации, как растущего молодого бизнесмена. «Что бы сказал на Нантакете, если бы корабль стоял, готовый к отплытию, а муж ждал бы 4 или 5 месяцев, пока родится ребенок?»

Лукреции исполнился восемьдесят один год. Теперь практически в каждом письме приходили известия о смерти кого-нибудь из ее современников. Она старалась перенести это все храбро, но 1874 год принес глубокую печаль. В марте она узнала, что заболел Миллер МакКим. Лукреция послала ему масло из Роудсайда и с беспокойством писала, спрашивая, как идут дела. Несмотря на все их ожесточенные ссоры, между ними сохранялась духовная связь. После его кончины в июне Лукреция горевала так, будто МакКим был членом ее семьи.

Увы, но и в ее собственную семью вновь пришла болезнь. Весной у Анны Хоппер диагностировали опухоль горла. «Все это невыразимо грустно», – писала Лукреция. История Элизабет повторялась. У Анны были и хорошие и плохие дни, но ухудшение здоровья продолжалось, и в августе она умерла. Как писала Лукреция Лидии Лов: «Всеми ожидаемое завершение смертельного недуга… И все же невозможно разорвать нежные узы природы и привязанности без огромной боли». К потерям, уже переживаемым, добавилась смерть девятнадцатилетнего сына Анны, Айзека Хоппера, который умер в следующем месяце, оставив Эдварда и незамужнюю дочь Марию одних в опустевшем доме.

Едва лишь Лукреция перевела дыхание после этого двойного удара, пришло известие из Бостона, что ее возлюбленная сестра Марта заболела пневмонией, когда гостила у Гаррисонов, и через несколько дней скончалась. Ей было шестьдесят девять лет.

Лукреция Мотт верила, что не следует играть со смертью, нужно спокойно ждать ее прихода. Однако какое-то время после смерти Марты она явно уверилась в том, что ее очередь следующая. Она начала собирать и уничтожать все старые письма, которые могла найти «до того, как покину сию юдоль». Она цитировала Экклезиаста: «И отяжелеет кузнечик». Она пыталась придумать, как избавиться от целых гор информационных материалов, которыми ее регулярно заваливал Альфред Лов. Она даже на несколько месяцев вообще перестала писать письма. Но любовь к жизни и привязанность к живущим вскоре вновь заявили о себе. Она начала беспокоиться о будущем Дэвида Райта и переписываться со своей племянницей Элизой Райт Осборн. Мария Дэвис, постоянно рядом с ней, все больше и больше напоминала ей Джеймса. Лукреция дорожила визитами «драгоценной Пэтти», и, будучи уверенной в любви дочери, она считала себя в абсолютном праве требовать, чтобы та приезжала почаще.

14 апреля 1875 года старое Аболиционистское общество Пенсильвании отмечало свое столетие и пригласило Лукрецию в качестве почетного гостя. Поскольку это общество никогда не принимало в свои ряды женщин, выступавших против антирабовладельческих обществ как слишком радикальных, их приглашение Лукрецию наверняка удивило. И все же когда-то Джеймс был там членом и даже секретарем в 1822 и 1823 годах. Были приглашены и другие женщины, даже включая скандальную Эбби Келли Фостер. Лукреция решила пойти, и была встречена тепло и радостно. Ее объявил вице-президент Соединенных Штатов Генри Уилсон, сказавший: «Я хотел бы сейчас представить вам одну из наиболее достойных почитания и самых великодушных женщин Америки, чей голос был слышен на протяжении сорока лет и мягко затронул многие благородные сердца. Возраст затуманил ее взор и ослабил ее голос, но сердце ее, как сердце любого мудрого мужчины и мудрой женщины, по-прежнему молодо». После бури аплодисментов Лукреция вышла вперед и уверенным ясным голосом продекламировала строфу из стихотворения Вордсворта:

Увы, сердечностью такой
Мне редко отвечали.
От благодарности людской
Я чаще был в печали.

(перевод И. Меламеда)

Затем она продолжила, сказав, что шла на эту встречу без малейшего намерения выступать перед членами общества, где не ожидалось участия женщин. Она, однако, скажет несколько слов, чтобы напомнить слушателям, как много еще осталось сделать для образования чернокожих людей, и что следует положить конец безобразиям, творящимся против них на Юге. Именно благодаря моральному воздействию антирабовладельческой борьбы удалось добиться освобождения рабов, и это влияние необходимо снова пустить в ход в процессе Реконструкции.

В мае Лукреция выступила на праздновании Дня матери во время Женского мирного фестиваля. Она сказала, что по-прежнему не считает, что женщины сильно отличаются от мужчин, по крайней мере, нет фактов, конкретно это доказывающих. И поэтому она не может верить в то, что, если женщины получат права, причитающиеся им по справедливости, то от этого исчезнет все зло в обществе. До последнего времени очень немногие женщины принимали активное участие в мирном движении. И тот факт, что таких женщин становится все больше, является одним из обнадеживающих признаков времени.

«За последние тридцать-сорок лет все реформы добились самых замечательных успехов по сравнению с прошлыми годами. Люди начинают понимать, что оружие, которым мы ведем наши войны, это не кровожадное материальное оружие, но с ним мы повергаем цитадели».

На следующий год, когда она снова выступала на Дне матери, она изумила слушателей, заявив, что, несмотря на то, что она выступает в пользу мира, она в то же время защищает и войну: «Я имею в виду ту решительность и воинственность, которые характеризовали борьбу против рабства… Я хочу, чтобы были вера и убежденность, способные сдвинуть горы на сторону добра. И если мы верим, что война это плохо – а каждый должен верить в это, – тогда мы должны верить и в то, что если будем делать все, что нужно, мы сможем положить конец войне».

Наступил 1876 год, год празднования в Соединенных Штатах столетнего юбилея Декларации Независимости. Элизабет Кэди Стентон и Сьюзен Б. Энтони, со своей обычной склонностью привлечь к себе внимание, решили провести съезд Национальной ассоциации по правам женщин в Филадельфии четвертого июля. Штаб по подготовке открылся на Честнат-стрит, и работа закипела. Каким-то образом Элизабет сумела убедить Лукрецию выступить в качестве вице-президента ассоциации и председательствовать на съезде, который предполагалось провести в Первой унитарианской церкви.

Отдавая дань восхищения ветераном-лидером и признавая роль женщин в жизни Америки, должностные лица ассоциации решили попросить Комиссию по подготовке к столетнему юбилею разрешить Лукреции Мотт в сопровождении Элизабет Кэди Стентон представить вице-президенту во время церемонии четвертого июля в Зале независимости женскую Декларацию Независимости, переписанную и осовремененную соответственно ситуации. Когда им отказали, женщины были недовольны, и одна из них направилась в офис Комиссии заявить формальный протест.

К полудню в штабе Ассоциации стало известно, что им не разрешают представить свою декларацию. Однако, в качестве своего рода подачки, им предложили пять мест в зале среди почетных гостей. Лукреция Мотт и Элизабет Кэди Стентон решили отклонить предложение и отправиться прямо в Первую унитарианскую церковь. Но Сьюзен Б. Энтони, Матильда Джослин Гейдж, Сара Эндрьюс Спенсер, Лили Деверё Блейк и Фиби Кузинс приняли билеты. Утром четвертого числа они присутствовали на церемонии. Как только Ричард Генри Ли из Виргинии, потомок одного из подписавших Декларацию, закончил чтение первоначального документа и оркестр приготовился заиграть национальный гимн Бразилии в честь присутствовавшего там императора Бразилии, Сьюзен Б. Энтони поднялась со своего места и молча вручила женский вариант Декларации растерянному распорядителю церемонии. Затем все пять женщин направились по проходу, раздавая направо и налево распечатанные копии своей Декларации. Пока служители призывали к порядку, мужчины забирались на кресла, чтобы успеть схватить экземпляр. Выйдя наружу, женщины поднялись на помост для оркестра, возведенный для последующих развлечений, и, пока Фиби Кузинс держала зонтик над ее головой, Сьюзен Б. Энтони прочитала женскую Декларацию собравшейся толпе.

Съезд в Первой унитарианской церкви должен был начаться в двенадцать часов. После прочтения Декларации пять женщин, сопровождаемые нескольким любопытствующими незнакомцами, пошли в церковь и успели как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лукреция Мотт открывает заседание. Несколько человек в задних рядах в церкви жаловались, что им ее не видно и предложили, чтобы она встала за кафедру. Она согласилась, сказав при этом, что «я как Закхей в старину, который взобрался на смоковницу, чтобы узреть Господа своего. Однако я собираюсь взойти на кафедру не потому, что ум мой горделив, а потому, что рост у меня невелик, и я хочу, чтобы вы меня увидели». При этих словах певцы из группы Хатчинсон Фэмили запели песню «Nearer My God to Thee» («Ближе мой Господь к тебе»). Многие в аудитории плакали.

«Не обо мне плачьте», – сказала Лукреция, согласно газетным репортажам. «Пусть лучше ваши слезы льются по скорби и печалям многих. Моя работа сделана. Как зрелый плод я жду сбора урожая. Смерть не страшна, ибо есть она мудрый закон природы. Я готова в любой момент, когда меня призовут».

Съезд продолжался целый день. Элизабет Кэди Стентон зачитала Декларацию прав для женщин, Белва Локвуд, вторая женщина – кандидат на пост президента, обсудила злоупотребления в судебной системе. Матильда Гейдж говорила о семейном праве, Сара Эндрьюс Спенсер о порочности системы двойных стандартов в нравственных нормах для мужчин и для женщин, Сьюзен Б. Энтони о налогах без представительства.

Лукреция Мотт выстояла на ногах всю четырехчасовую сессию, иногда вставляя несколько слов, анализируя историю движения или добавляя слова энтузиазма и воодушевления.

В честь Столетия в Филадельфии с 10 мая по 10 ноября проводилась Международная выставка. Экспозиция на западном берегу Скулкила занимала 236 акров и состояла из 167 павильонов. Лукреция несколько раз посетила Выставку Столетия. Там были выставлены многие трофеи войны, но она признавала, что «в нынешнем состоянии человечества это вполне ожидаемо». Она радовалась присутствию многих представителей так называемых языческих наций, и нашла интересным заявление одного из них, что он очень удивлен, обнаружив в христианской стране столь активные приготовления к войне.

Но проблемой, которая ее действительно взволновала, была дискуссия вокруг намерения закрывать выставку по воскресеньям, что поддерживали многие протестанты, и против чего выступали только католики, унитарианцы и некоторые хикситы. Лукреция считала, что закрывать экспозицию в выходной день означало бы не только уступку религиозному формализму, но и лишило бы представителей рабочего класса удовольствия посетить выставку в их единственный нерабочий день. О своем неодобрении она говорила в июне на Женском мирном фестивале: «Попытка Комиссии закрыть ворота кажется мне плачевным знаком нашего времени, знаком воинственным, и ходят слухи, что нашлись люди, готовые потребовать соблюдения своих прав силой. Надеюсь, что мы, как истинные сторонники Мира, продемонстрируем нашу любовь ко всем людям без исключения, поскольку не бывает настоящего Мира, если он не опирается на справедливость и равноправие. И мы используем все приличествующие средства, чтобы посещение было разрешено, свободно и открыто признавая права всех».

Когда Комиссия в итоге проголосовала за то, чтобы закрывать экспозицию по воскресеньям, Лукреция решила, что она выразит свой протест тем, что больше не будет приезжать в город по Первым дням ни для посещения молитвенных собраний, ни по каким-либо иным причинам. Она продолжала свой бойкот до конца жизни, хотя регулярно присутствовала на собраниях в Доме собраний на Рейс-стрит по Четвертым дням [средам, – прим. ред.], глядя на то, как гуськом заходят дети и погружаются в молчание.

По мере того, как она становилась все старше, она все сильнее уверовала в ту искру Божественного, которую видела в детях. «Дети любят мир. Маленький ребенок все понимает, когда говорит: «мама, я всех люблю». В них есть этот Божественный Инстинкт, подсказывающий им это чувство». Посреди всех разочарований 1870-ых, упадка реформ, коррупции «Позолоченного века», провала Реконструкции на Юге, преследования коренных американцев, в сочетании с тяготами старения, она цеплялась за веру в эту теорию.


Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Всероссийское ордена трудового красного знамени общество слепых
2014 -> Методическая разработка семинарского занятия по теме Основы философского понимания мира по дисциплине огсэ. 01. Основы философии Для специальностей: 060101 «Лечебное дело»
2014 -> Психология семейных отношений с основами семейного консультирования ред. Е. Г. Силяева
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности


Поделитесь с Вашими друзьями:

1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница