Достойный Друг Жизнь Лукреции Мотт



страница19/21
Дата31.12.2017
Размер2.64 Mb.
ТипБиография
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
ГЛАВА 17
После юбилея

Наконец война окончательно подошла к концу, но Элизабет умирала от рака. Лукреция отправилась на три недели в Нью-Йорк побыть с Пэтти, у которой родилась дочь Анна. Однако все остальное лето Лукреция провела в Роудсайде, стараясь придерживаться естественного хода жизни, при этом видя, как угасает ее дочь. Д-р Анна Престон постоянно их навещала, делая все, что в ее силах – у Элизабет случались дни, когда ей становилось лучше. Позже Лукреция вспоминала, как они от души смеялись над «утопическими планами Кэтрин Бехер создать школу домоводства». Но «ужасную болезнь» было не остановить. 4 сентября 1865 года Элизабет умерла.

Прибегнув к своему стоицизму, Лукреция Мотт постаралась закалить сердце и не сдаться смертельному горю. Но все равно удар был сокрушительный. Долгое время она скрывалась от визитеров, с наилучшими намерениями выражавших свои соболезнования, и избегала появляться на собраниях, где Друзья наверняка упомянули бы о потере. Она не могла проезжать мимо кладбища Фэир Хилл, хотя постоянно напоминала себе, что бедная, милая, сломленная душа обрела, наконец, покой». Ее собственное здоровье было плохим, а настроение оставалось подавленным еще более года. «Прелестное звено в цепи нашего круга было украдено смертью», – писала она старой подруге Элизабет Пиз Николь.

Однако жизнь предъявляла Лукреции новые требования. Война вызвала резкое увеличение чернокожего населения Филадельфии, что повлекло за собой рост безработицы и невзгод. Лукреция оказалась вовлеченной в организацию дома для «престарелых цветных» в Фронт-энд-Пайн. Ради празднования Рождества для солдат в Лагере Уильяма Пенна, она нарушила свои квакерские принципы. Лукреция варила студень и жарила пироги для дома престарелых, а на Рождество собирала засахаренный изюм и всякие «легкие и воздушные» мелочи сиротскому дому для цветных.

Рождество в Роудсайд планировалось ею и для собственных внуков, лишившихся матери. Мэри и Фанни Кавендер жили со своими бабушкой и дедушкой Моттами, а Чарльз, в котором боролись родственные чувства, время от времени жил со своим отцом. Фанни восстанавливалась не только после смерти матери, но и после неудачного падения. Вместе со своим дядей Эдвардом Дэвисом она шла по Двенадцатой улице в Филадельфии, как вдруг ее ослепило угольной пылью из открытого подвала, куда она и угодила. К счастью, дело обошлось лишь многими синяками.

В начале января 1866 года Альфред Лав, отказчик по религиозным убеждениям, которого Лукреция защищала во время войны, созвал собрание новой группы, Универсального мирного союза, и пригласил всех интересующихся остаться и организовать Мирное общество Пенсильвании. Джеймс Мотт был избран президентом.

Несмотря на всю занятость. Лукреция оставалась подавленной и несчастной. В семье стали замечать, что ей не хватает былого энтузиазма и энергии. Она часто говорила, что «стара как мир», и радовалась, что есть женщины моложе и энергичнее, способные занять ее место в реформистских движениях.

В следующем мае 1866 года группа встретилась в Нью-Йорке, чтобы сформировать Американскую ассоциацию за равные права. Имея в виду, что Элизабет Кэди Стентон, как вице-президент, будет выполнять большую часть работы, Лукрецию назначили президентом. Она была единственной, кто боролся равным образом за свободу черных и женщин. В своем вступительном слове Лукреция сказала – она рада тому, что может ознаменовать начало движения, достаточно широкого для того, чтобы включать в себя проблемы классовые, расовые и гендерные, и будет счастлива предоставить свои имя и влияние, если тем самым вдохновит молодых и сильных на продолжение этого доброго дела. В конце заседания, когда она подводила итоги сессий в нескольких словах, исполненных надежды, на ее лицо упал свет от цветного витража, и многим показалось, что она выглядела как святая.

Несколькими неделями позже на Собрании прогрессивных Друзей в Лонгвуде разразилась ссора между различными группами. Четырнадцатая поправка, внесенная Конгрессом и использующая слово «мужчина», при определении лица, имеющего право голоса, в высшей степени встревожила феминисток. Сьюзен Б. Энтони, Элизабет Кэди Стентон и Паркер Пилсбери почувствовали – необходимо начать выпускать новую газету, защищающую права женщин, поскольку «Стандарт» не выглядел достаточно готовым поддержать их. «Я устала от этих постоянных жалоб – дескать, Уэндел П. не соответствует их требованиям по женскому вопросу, вот с этим мы и живем; я не думаю, что нам удастся собрать достаточно денег для выпуска газеты; иногда я рада, что мне уже недолго работать в любом из этих движений», – писала Лукреция Марте.

Пессимизм, столь нехарактерный для нее, отражал ее пошатнувшееся здоровье и удрученное состояние духа. Так продолжалось все лето. Она жила в Роудсайде, изредка сопровождая Джеймса в его поездках на разные местные собрания, где он говорил об образовании. В их ближайшем соседстве было много интересных личностей. Джей Кук, финансист Гражданской войны, построил поблизости большой особняк и заглядывал с визитами. Ее сын, Томас Мотт, разбогател, отошел от дел и построил «дворец» на территории бывшей Оук Фарм. Участки на земле, где ранее располагался Лагерь Уильяма Пенна, Эдвард М. Дэвис продавал и черным, и белым. Вскоре из окон Роудсайда можно было видеть аккуратный ряд из восемнадцати домов. (Поселок, названный Ла Мотт в честь Лукреции, и по сей день является расово интегрированным). Посетители приходили и уходили. Но хотя Лукреция Мотт старалась держаться бодро, казалось, ничто не способно ее отвлечь.

Семья решила, что путешествие на Нантакет может помочь Лукреции восстановить силы. Поскольку Джеймс был занят своими поездками, Мария и Анна предложили поехать в конце августа. По пути туда у Лукреции часто болел желудок, но, оказавшись на Нантакете, она оправилась настолько, что смогла насладиться многими любимыми блюдами – тушеными моллюсками, кукурузным пудингом, ломтиками языка, сладкими пирожками с начинкой. Прибой на южном побережье был весьма силен, и Лукреции нравилось любоваться на буруны волн. Позже она показала дочерям центральную часть острова – «обширное пространство земли и дорог без оград, без ферм, да и без деревьев». По пути домой самой усталой выглядела Анна. «Путешествия изматывают ее больше, чем меня; и правда, мало кто способен вынести постоянные переезды изо дня в день, кроме твоей жены, – хвасталась Лукреция Джеймсу. – Как восхитительно можно следовать своим планам, если путешествовать по потрясающе точным железным дорогам. Возношу благодарственные молитвы за то, … что человек создан с такими поразительными способностями».

И все же временное облегчение было недолговечным. Большую часть осени Лукреция проболела, ее часто тошнило после еды. Она снова похудела, ее беспокоило, какой старой она выглядела, как согнута спина, как сильно она дрожит. Она даже начала пробовать ложечку виски в качестве лекарства. Лукреция старалась избегать нервирующих конфликтных ситуаций, и, как обычно, ей это не удавалось. В ноябре, когда она навещала Пэтти, Лукреция была приглашена на ланч в дом Элизабет Кэди Стентон. Там были также Сьюзен Б. Энтони и Люси Стоун. Все время они обсуждали следующее собрание, посвященное равным правам. У Лукреции все заболело только от одних этих разговоров, она была рада уйти и прилечь отдохнуть на диване у Пэтти.

На следующий день, восстановив духовное равновесие, она произнесла проповедь на собрании Друзей, но тут приехала Сьюзен со срочным сообщением – Лукреция должна отправиться с ней на встречу с Теодором Тилтоном, Хорасом Грили и Джозефиной Гриффин, обсудить создание новой газеты для движения за равноправие. «Я не могла этого сделать», – признавалась Лукреция. Точно также еще через день ее настоятельно пригласили на встречу с Уильямом Стедфастом, издателем нью-йоркской газеты «Френд» – обсудить, не согласится ли он добавить нескольких газетных страниц движению за равноправие. И вновь Лукреция почувствовала, что не в силах брать на себя такие обязательства. От всех этих разговоров и споров она слабела и у нее кружилась голова.

Вернувшись в Филадельфию, Лукреция с большим удовольствием посетила свадьбу в семействе Ярнеллов. И все же, когда Эдвард с компанией неожиданно приехал в первый день 1867 Нового Года и привез целый бушель устриц, она побледнела. «Мы с большим трудом ели их целый день; … в конце концов, это был приятный визит, вот только если бы этого приятного не было бы слишком много».

В середине января аболиционисты и феминистки со всего Восточного побережья собрались на три дня в Филадельфии на Мирный аболиционистский фестиваль, Конференцию по равным правам и Мирную конференцию. Выручка Мирного фестиваля составила четыреста долларов (на помощь освобожденным рабам) и могла бы быть больше, если бы не сильнейшая снежная метель, заставившая замереть всю Филадельфию. Лукреция боялась, что ее просто-напросто сдуло бы прочь сильными порывами ветра, если бы не сильная рука Эдварда, на которой она повисла. Но Эдвард рассмеялся и сказал, что «это мама шустро вела его сквозь бурю».

Лукреция Мотт понимала, что прожила уже дольше матери. «Какой чудной женщиной она была, как много успела даже после шестидесяти». И, тем не менее, она сама была полна решимости жить еще дольше. В те дни, когда ее не мучили тошнота и головокружения, она, как обычно, отправлялась в Филадельфию на заседания различных комитетов и за покупками. Однажды она подсчитала, что прошла четыре мили. Ее беспокоила усиливающаяся глухота сестры Элизы и пленка, образовывавшаяся на глазах у Джеймса. Она частенько теперь отзывалась о Джеймсе как об «этом добром старом джентльмене». Когда она узнала, что ее старый друг Уильям Ллойд Гаррисон все еще страдал от болей в плече в результате падения, она пригласила его в Роудсайд, где, по ее заверениям, он наверняка поправится.

Вместо этого, Гаррисон решил отправиться в поездку по Англии и Франции – представить там Американскую комиссию Союза освобожденных рабов. Перед отплытием он написал Лукреции длинное нежное письмо, сожалея о ее серьезном недомогании: «И хотя вы, если меня не подводит память, почти на одиннадцать лет старше меня, я очень надеюсь, что вы останетесь в своем теле до момента моего возвращения, дабы я мог уйти в Духовный Мир рука об руку с вами».

К этому времени, однако, Лукреция почувствовала себя немного лучше. В мае 1867 года она поехала в Нью-Йорк на ежегодные собрания Аболиционистского общества и Американской ассоциации за равные права, где снова председательствовала в качестве президента. На тот момент дебаты по Четырнадцатой поправке уже поляризовали группу. Одни считали, что необходимо быстро принять поправку, чтобы обеспечить неграм-южанам «защиту избирательного права», надеясь предотвратить насильственное возвращение их в кабальное положение, что уже и происходило по сообщениям тех, кто побывал на Юге для помощи освобожденным рабам. Феминисткам, напротив, казалось, что они должны возражать против поправки, пока оттуда не будет вычеркнуто слово «мужского пола». Эбби Келли Фостер приняла сторону Уэнделла Филлипса, верившего, что настало «время негров», тогда как ее муж поддерживал феминисток. Поскольку оба они были пылкими ораторами, сессии проходили весьма оживленно. Элизабет Кэди Стентон продвигала довольно спорный довод в пользу необходимости избирательного права для женщин, особенно в тот самый момент, когда это право собирались вручить освобожденным рабам. «Если голосовать будут все мужчины – черные и белые, грамотные и неграмотные, чисто вымытые и немытые, тогда интересы нации, равно как и интересы женщин, требуют, чтобы мы перебороли накатывающий вал невежества, нищеты и порока добродетелями, богатством и образованием женщин нашей страны».

Лукрецию не особо заботило принижение чернокожих. Но она заняла феминистскую позицию. Она напомнила своей аудитории, что в самом начале аболиционистского движения спорили, действительно ли рабы хотят свободы, точно так же как сейчас уверяют, что на самом деле женщины не желают получить избирательное право. В любом случае, это доказывало, что системе, в которой они существовали, удалось разрушить их законные устремления. Сейчас гораздо больше женщин требуют права голоса, и она полагала, что «они имеют полное право относиться к происходящему с некоей долей ревности, поскольку к обладателям избирательного голоса добавляется большое число мужчин, а цветные мужчины, естественно, всеми силами поддержат противников предоставления женщинам гражданских прав».

После бурных заседаний Лукреция вернулась отдохнуть в Роудсайд, но спустя несколько недель снова оказалась в дороге. На сей раз в Бостон, на учредительный съезд межконфессиональной радикальной группы, которая должна будет называться Свободная религиозная ассоциация, и в которой будут состоять и иудеи, и христиане, посвятившие себя делу религиозной реформы. Из двенадцати человека, выбранных для выступления на открытии съезда, единственной женщиной была Лукреция. Она начала с заявления, что не представляет Общество Друзей – ни в целом, ни какую-либо его ветвь. Это было по-прежнему необходимо, если она хотела «сохранить свое место» в этом Обществе. Затем она продолжила несколько парадоксально, призвав своих слушателей следовать примеру Джорджа Фокса, «который избегал всяческих организаций своего времени, и которому пришлось уединиться, и там искать наставлений от силы, более высокой, нежели он сам – от божественного слова изнутри. Ему оставалось только провозгласить именно эти силы наивысшими инстанциями, указующими, что надлежит делать – без Библий, без власти человеческой, без священников, без проповедей, без всего того, что может занять место этого божественного, внутреннего, каждодневного учителя, дающего простые указания».

Но хотя Лукреция всей душой симпатизировала этой новой организации, несколько лет она в нее не вступала, потому что возражала против фразы в уставе, призывающей к «научному изучению теологии». Резко настроенная против самой концепции теологии, которую Лукреция определяла, как рассуждение о Божественном в противопоставлении личному пониманию оного, она считала – ассоциация должна посвятить себя научному изучению религиозной природы человека. Ее предложения были, в конце концов, приняты, и в устав внесены соответствующие изменения.

Аболиционистский съезд Новой Англии, где Лукреция появилась на следующий день, был повторением Нью-Йоркского заседания по равноправию. Фостеры все так же сражались друг с другом, а ни единого члена семьи Гаррисонов или их сторонников там не было. Лукреции недоставало ее старого соратника. Однако позже, летом она рассердилась, узнав о том, как Гаррисон ухитрился организовать все таким образом, что весь девятитысячный фонд, оставленный Аболиционистскому обществу, был передан Союзу освобожденных рабов, а не газете «Нэшнл Анти-Слейвери Стандарт», которая боролась за собственное существование и за Четырнадцатую поправку. «Это далеко не пустяки – поступить с нами так несправедливо, лишив возможности выполнять наши праведные обязательства. Скажи об этом Эллен (Райт Гаррисон)», – раздраженно писала она Марте.

Лишь только бостонские встречи закончились, Лукреция поспешила домой в Филадельфию, чтобы побыть с Элизой, чей муж, Бенджамин, был смертельно болен. Лето, проведенное ею в Роудсайде после смерти Бенджамина и его похорон, выдалось относительно спокойным. Пожалуй, самым важным событием было рождение пятой дочери в семье Пэтти и Джорджа Лордов. Девочку назвали Лукреция. Джеймс все еще разъезжал от собрания к собранию, выступая по теме квакерского образования. Лукреция уверяла сестру, что встречи его не утомляли. «Простым Друзьям» не свойственна неумеренность в организации собраний, которые и так теснейшим образом вплетены в их образование», – с гордостью говорила она. Однако как-то раз она предложила Джеймсу сделать перерыв и заняться продажей их акций в угольной шахте, поскольку все более целесообразной становилась добыча нефти. «Теперь топливом будет нефть, и ты должен поторопиться, чтобы те, кто поумнее, тебя не опередили…», – писала она ему из Сафферна.

Здоровье Лукреции по-прежнему было далеко от совершенства, она часто не выходила к обеду – ее тошнило от запаха еды. Но дух Лукреции был вновь неукротим, и Джеймс обнаружил, что невозможно уговорить ее отказаться от приглашения выступить, если она чувствовала, что долг призывает это приглашение принять. Без особого желания он сопровождал ее в Бруклин в конце ноября, где во Второй Унитарианской церкви она собиралась прочитать проповедь в честь Дня Благодарения.

Эта речь была сконцентрирована на необходимости привнести религию в повседневную жизнь, в политику, коммерцию и искусство управления государством. Теперь, когда рабы, наконец, обрели свободу, человечество должно обратить внимание на запрещение войн и на достижение социальной справедливости. И пусть ее слушатели примут участие в обозначившемся движении за реформы в строительстве многоквартирных арендных домов! И пусть они прислушаются к требованию восьмичасового рабочего дня! «И пусть наша страна станет такой, какой она должна быть, основным направлением в которой должно быть стремление к равенству в обществе, не посягая при этом на права личности».

На Рождество Мотты вернулись в Роудсайд, но в январе 1868 года вновь прибыли в Нью-Йорк на свадьбу (каких-то своих) молодых друзей. По пути туда оба они простудились, и Джеймс вскоре слег с сильным кашлем и высокой температурой. Лукреция была озабочена, но не сильно беспокоилась – такие простуды частенько случались у него и раньше. Она разрешила Пэтти послать за доктором Лордов, гомеопатом, и проводила время, пытаясь справиться со своей обширной перепиской. Джеймса пришел навестить его младший брат Ричард Мотт, который с самого начала был обеспокоен состоянием больного гораздо сильнее, нежели все остальные домочадцы. Спустя несколько дней, однако, уже всей семье стало ясно, что Джеймс болен серьезно. Доктор сказал Лукреции, что у мужа пневмония в форме, характерной для старческого возраста. Лукреция начала жалеть, что рядом нет доктора Анны Престон или какого-нибудь другого филадельфийского доктора. «Доктор Моффат здесь весьма востребован, и я не сомневаюсь в его знаниях и опыте, его крошечные пилюльки действительно помогли мне избавиться от простуды и ночной потливости – но в то же время невозможно верить по команде», – довольно жалобно писала она своим детям.

Семья окружила больного максимальной заботой. Пэтти и Джордж снесли Джеймса в кресле вниз, в свою большую спальню на втором этаже. Джордж сам отправился к каким-то родственникам, чтобы одолжить у них кресло-туалет. После того, как Лукреция призналась, что ночью встает к больному каждый час, была послана телеграмма к Анне и Марии, с просьбой немедленно приехать.

Сам Джеймс был спокоен, терпелив и сдержан. Лишь один раз он спросил, не может ли Джеймс Корр, фермер из Роудсайда, приехать и отвезти его домой. Он сказал Пэтти, что было очень приятно приехать к ним и погостить недельку-другую, но что он «может задержаться у них и на всю зиму». И неоднократно он повторял: «Как жаль, что мы уехали из дома». Кроме этого, он говорил чрезвычайно мало.

Ночью двадцать пятого числа, измученная долгим уходом за больным и беспокойством о нем, Лукреция прилегла, оставив Марию наедине с отцом. Около часа ночи Мария заметила, что дыхание больного изменилось, и решила оповестить остальных членов семьи. В два часа ночи, когда Джеймс испустил последний вздох, они все были у его постели.

Как бы ни были опечалены дети Моттов кончиной их горячо любимого отца, их опасения немедленно сконцентрировались на хрупкой матери. Больше пятидесяти шести лет супруги прожили вместе. Казалось, Лукреция вряд ли долго проживет без мужа.

Но она выжила, хотя и очень горевала. Окруженная детьми, Лукреция отвезла тело Джеймса в Филадельфию, где в Собрании на Рейс-стрит состоялась похоронная служба. Джеймса захоронили на Фэир Хилл. Город, некогда отвергший молодых Моттов как радикалов, теперь разделял горе Лукреции от потери. В газетах появились некрологи. Его собрание, многочисленные городские организации, где он состоял, Свортморский колледж сделали и прислали поминальные записи. Отовсюду приходили письма, особенно от старых сотоварищей по долгой аболиционистской борьбе.

Все происходившее никак не утешало Лукрецию Мотт, но она смогла прожить первые горестные месяцы с тем особым стоицизмом и решимостью, с которыми она побеждала и другие горестные события и болезни. Ключом к ее секрету была способность озвучить свое чувство потери, а не сдерживать его внутри себя. 26 марта, когда исполнилось два месяца со дня смерти Джеймса, она написала Пэтти, чтобы они отметили этот день. В июне, в день его рождения, она пригласила семью, как всегда, приехать в Роудсайд и вместе с ней помянуть отца. Все то долгое первое лето без него Лукреция постоянно говорила о его отсутствии. «Едва ли проходил хотя бы один день, чтобы я не думала, конечно, только на мгновение, что я спрошу его о том или о другом». «Мы говорили, сидя при лунном свете, как нам не хватает – тысячами разных способов – любимого человека, занимавшего это большое кресло». И все же она избегала вещей, слишком болезненно напоминавших о нем, и никогда более не спала на широком супружеском ложе, которое они делили почти пятьдесят семь лет.

Томас Мотт, узнав о смерти отца, быстро вернулся из путешествия по Европе, чтобы быть с матерью. Лукреция была глубоко тронута. После этого все жалобы на холодность Томаса исчезли навсегда. Теперь вместо этого мать говорила о своем «любимом сыне» и о той поддержке, которую он ей оказывал бесчисленными способами. Инстинкт самолечения, всегда бывший одной из ее самых сильных сторон, потянул Лукрецию к сыну и ко всему своему кругу за поддержкой, столь необходимой, чтобы оправиться от страшного удара.

Медленно к ней начал возвращаться интерес к окружающему миру. И в этом мире происходило немало такого, что питало этот интерес. Фанни Кавендер и Бел Мотт, дочь Томаса, собирались замуж за двоюродных братьев, Томаса и Джозефа Парришей. Пэтти и Джордж собирались переехать насовсем в Оранж, Нью-Джерси. Ричард Уэбб, старый друг Лукреции по Ирландии с 1840 года, овдовел и собрался, наконец, выполнить свое обещание навестить друзей в Соединенных Штатах. Он приехал в Роудсайд в сопровождении молодого родственника.

Сильнее всего ее внимание было привлечено расколом в движении за права женщин. В январе 1868 года Сьюзен Б. Энтони и Элизабет Кэди Стентон начали выпускать новое периодическое издание «Революшн», выступая против Четырнадцатой и Пятнадцатой поправок в том виде, в каком они были предложены, и защищая «просвещенный подход к избирательному праву», невзирая на цвет и пол. Финансово журнал поддерживался Джорджем Фрэнсисом Трейном, богатым эксцентричным демократом, благосклонно относившимся к свободной иммиграции, неконвертируемой валюте, упрощению процедуры развода и прочим идеям «медных голов», при этом выказывая весьма значительное предубеждение против черных. Бывшие аболиционисты в массе своей были в ужасе от Трейна и сердиты на Сьюзен и Элизабет за то, что те принимали его поддержку. «“Революшн” меня не удовлетворяет, и у меня нет ни малейшего желания становиться ее подписчиком… Симпатия Элизабет Кэди к Самбо весьма сомнительна», – писала Лукреция Марте после того, как впервые распространилась новость об этом издании. В сентябре 1868 года, когда Сьюзен и Элизабет навестили Лукрецию в Роудсайде, Лукреция напрямую спросила Сьюзен, что «они могут сказать в оправдание такого вероломного перехода в другую компанию?»

С другой стороны, точно так же ее расстроило, когда Люси Стоун и Джулия Уорд Хоув пригласили Лукрецию на съезд по женскому равноправию, где собирались основать Ассоциацию за избирательные права для женщин Новой Англии, а Сьюзен и Элизабет приглашены не были. По мнению Лукреции, продолжать работу в таких обстоятельствах означало бы слишком явно выказать свою приверженность к той или иной точке зрения. И, кроме того, Лукреция предпочитала радикалов.

В самой гуще всех этих запутанных перипетий, в день, когда ей исполнилось семьдесят шесть лет – 3 января 1869 года, Лукреция нашла время для проповеди в Собрании Рейс-стрит. Темой стал религиозный аспект века, и ее слова были преисполнены собственной веры в прогресс гуманитарных проблем и экспансии просвещения. В речи содержался намек на свой былой оптимизм. Некоторое время спустя репортер, слушавший это выступление, отметил, что осанка Лукреции была столь же прямой, а походка столь же легкой, как у женщины на двадцать лет моложе. Так или иначе, но посреди штормов и бурь, она пришла в себя и оправилась от самой страшной боли, причиненной смертью Джеймса.

Через несколько недель капеллан Сената открыл сессию съезда по правам женщин в Вашингтоне (округ Колумбия) молитвой, в которой упомянул, что женщина была создана из ребра мужчины. Согласно воспоминаниям Элизабет Кэди Стентон, Лукреция Мотт, сидевшая рядом с ней, выпрямилась и прошептала «не могу склонить голову перед подобной нелепостью». Эдвард М. Дэвис заметил реакцию своей тещи и выскользнул из зала. Когда молитва священника закончилась, Дэвис поднялся на трибуну и прочитал отрывки из вступительной главы Книги Бытия. Затем вперед вышла Лукреция и произнесла короткую речь, в которой подвергла критике «ошибку» в молитве священника и настаивала на «изначальном единстве и равенстве мужчины и женщины». Прессу удивило, что таким образом Лукреция подвергла критике молитву, но она сама решила, что получила хороший шанс сказать правду людям, облеченным властью, и сказала, что проделает это вновь, если подвернется такая возможность.

На этом съезде радикальное крыло суфражистского движения выдвигало убедительные возражения против Четырнадцатой поправки. Эдвард Дэвис, поддерживавший поправку, был настолько против их позиции, что попросил убрать свое имя из списка участников съезда. Лукреция, председательствовавшая на заседании, разрешила ему, а также многим другим ораторам, критиковать позицию женщин, но несколько раз сама поднималась на трибуну, чтобы поддержать соратниц. Многие из присутствовавших с интересом наблюдали за двумя членами одной семьи, занимающими противоположные позиции по одному и тому же вопросу, но явно разрешающие свои серьезные разногласия без взаимной злобы и ненависти.

Лукрецию по-прежнему считали международным лидером в борьбе за права женщин. В апреле она сделала перерыв в своих занятиях, чтобы написать Джозефине Батлер, британской феминистке, прекрасно аргументированное письмо, в котором изложила позицию женщин в Обществе Друзей.

В мае Американская ассоциация за равноправие провела в Нью-Йорке свое ежегодное собрание, и вновь председателем была Лукреция. Фредерик Дуглас выступил с заявлением, что избирательное право для черных стало вопросом жизни или смерти: «Вот когда за женщинами начнут охотиться на улицах Нью-Йорка и Нового Орлеана – и только потому, что они женщины; когда их будут вытаскивать из домов и вешать на уличных фонарях; когда детей будут вырывать из рук, а детские мозги растекутся по мостовой; когда на каждом шагу женщины будут подвергаться оскорблениям и насилию; когда они будут знать, что в любую минуту крышу над их головой могут сжечь; когда их детей не будут брать в школы, – вот тогда их требование получить избирательное право будет равно нашему».

Аргумент был убедительным, но равно убедительными были и доводы женщин, предсказывавших – совершенно справедливо – что, если нация согласится на половинчатую реформу, то может пройти много лет, прежде чем представится возможность предоставить избирательное право всем – и женщинам и чернокожим. А разве чернокожие женщины не имеют такого же права на защиту? На тот момент эти две позиции были заявлены так жестко, что компромисс казался невозможным. Сразу же после окончания заседания Сьюзен Б. Энтони и Элизабет Кэди Стентон собрали присутствовавших женщин на дополнительное совещание и сформировали Общенациональную женскую суфражистскую ассоциацию, посвященную борьбе за федеральную поправку, предоставляющую женщинам избирательное право.

Лукреция была председателем на сессиях Ассоциации за равные права и старалась приостановить поток критики в адрес Сьюзен и Элизабет, указывая, что они были настоящими пионерами движения. Она отдавала должное и Люси Стоун, но про себя считала, что Джулия Уорд Хоу присоединилась к ним на самом последнем этапе, а посему ее заслуги ни в какое сравнение идти не могли. Напряжение непримиримого конфликта привело к тому, что Лукреция почувствовала себя «совсем никакой» и поспешила домой в Филадельфию, где и слегла. Выздоравливала она медленно и никуда не ездила, пока не пришло известие о смерти ее кузена Натаниэля Барни. Лукреция отправилась в сентябре на Нантакет, чтобы сказать прощальное слово на похоронах кузена.

По пути на север Лукреция в сопровождении Эдварда Хоппера остановилась в Нью-Йорке, чтобы поговорить со Сьюзен и Элизабет. Люси Стоун организовывала съезд по правам женщин в ноябре в Кливленде, и Лукреция хотела убедительно попросить их всех приехать туда и помириться. В Бостоне она повидалась с Люси Стоун и поговорила с ней о том же. Лукреция с надеждой писала, что «в разговорах было меньше резкости, чем раньше». И все же продолжающееся напряжение огорчало ее, и она была рада, что впереди на родном острове ее ждал перерыв в делах.

На корабле, шедшем в Нантакет, она встретила женщину по фамилии Чедвик, ехавшую на остров из Бруклина в первый раз за тридцать лет.

«– Из Коффинов.

– Я тоже.

– Из Фольгеров по матери.

– И я тоже.

– Мне 76.

– И мне тоже.

После того, как мы пообщались и все выяснили, такое совпадение позволило нам почувствовать, что мы знакомы и даже в какой-то степени родня».

Несмотря на печальный повод, путешествие дало Лукреции возможность встретить старых друзей и вдохнуть живительный соленый воздух. Когда Лукреция, после обратного путешествия, полного треволнений, наконец, добралась до Филадельфии, она так спешила попасть домой, что спрыгнула с поезда, пока тот еще двигался, упала и сильно расшиблась. Она, однако, вскочила, уверяя, что не ударилась, и поспешила сесть в экипаж на Челтен-Хилз.

Заметно поздоровевшая после путешествий, Лукреция провела большую часть осени 1869 года, поглощенная планами открытия Свортморского колледжа. Ее дочь, Анна Хоппер, была избрана членом нового совета директоров со специальными обязанностями – следить за ведением хозяйства. Несколько внуков Лукреции собирались поступать туда учиться. В первый раз Лукреция поехала в Свортмор в октябре – помочь Анне в планировке расположения ковров. В день торжественного открытия она привела с собой сына Томаса и фермера из Роудсайда Джеймса Корра. Они привезли два молодых дубовых деревца, чтобы посадить на лужайке Свортмора. Согласно подсчетам Лукреции, на открытии присутствовало более тысячи человек, и многие из них собрались на торжественную церемонию посадки деревьев, сопровождаемую речами и фотосъемкой. После ланча – «легкая закуска – бесплатно», толпа собралась в общем зале, где присутствовали все ученики.

Согласно «Френдз интеллидженс», освещавшей это событие, Лукреция Мотт сказала, что надеется – Суортмор никогда не дегенерирует до обычной школы какой-либо одной конфессии и сослалась на скептицизм, иногда вырастающий из занятий наукой, не подкрепленных религиозной верой.

Вслед за счастливым днем в Свортморе пришли известия о том, что съезд по правам женщин в Кливленде прошел чрезвычайно бурно: Лукреция сожалела, что Сьюзен Б. Энтони топала ногой; и было прочитано письмо Уильяма Ллойда Гаррисона с нападками на «Революшн», что добавило неразберихи. Увидев, что примирение явно невозможно, Люси Стоун, Генри Блэквелл, Джулия Уорд Хоу и другие, настроенные более консервативно, основали параллельную Американскую женскую суфражистскую ассоциацию, соперничающую с общенациональной организацией, основателями которой были Сьюзен Б. Энтони и Элизабет Кэди Стентон. «Мне приятно думать, что я не буду работать ни в той, ни в другой – я слишком стара для этого», – писала Лукреция Марте.

В феврале 1870 года любимая сестра Лукреции Элиза скончалась от пневмонии. Всю жизнь они были рядом друг с другом, за исключением тех десяти месяцев, когда Лукреция преподавала в Найн партнерс, а Элиза была в Весттауне. Чтобы как-то уменьшить мучительную скорбь, Лукреция в тот же самый месяц взяла на себя обязательство выступить в каждой «цветной церкви» Филадельфии. «Об этой скромной службе среди наших цветных сограждан я думала последний год или два – как о наследии, которое я хотела бы оставить перед расставанием… Я так долго скорбела вместе с теми, кто скорбел, а теперь радуюсь с теми, кто радуется. Пока что на всех шести проведенных встречах мы только и делали, что приветствовали друг друга», – писала она Мэри Грю.

В следующем месяце пионеры аболиционистского движения собрались в Филадельфии отпраздновать юбилей принятия Пятнадцатой поправки и окончание долгой борьбы за избирательное право для чернокожих. Другая половина их миссии – положить конец дурному обращению с чернокожими – была далека от завершения. Известия о Реконструкции на Юге были тревожными. Но слишком мало осталось старых аболиционистов, желающих продолжить деятельность старых обществ, и, как следствие, они были распущены. В своей прощальной речи, обращенной к Филадельфийскому женскому аболиционистскому обществу, Лукреция выразила веру в продолжение прогресса. «Даже в самые оптимистичные моменты мы никогда не ожидали увидеть достигнутого завершения». Она напомнила своим слушателям, что они всегда апеллировали к моральной силе и интеллекту народа, и с надеждой предположила, что этот пример может оказаться полезным «при проведении подобных кампаний».

В разгар юбилейных мероприятий ей пришло письмо от Теодора Тилтона, настоятельно просившего подписать обращение к обеим фракциям женского движения с просьбой разрешить разногласия. Это означало, что Лукреция будет вовлечена в полемику – а она пообещала себе не делать этого. И все-таки желание установить мир, та роль, которая годами составляла самую суть ее существования, оказались слишком сильны и победили ее сопротивление. Лукреция написала в ответном послании, что с огромным желанием готова подписать: «только, пожалуйста, не ставьте мое имя первым, а где-нибудь подальше, гораздо ниже имен тех, кто это обращение готовил».

Когда в апреле Тилтон созвал встречу, пытаясь достичь примирения, Лукреция все же оказалась главным переговорщиком, несмотря на все усилия держать свое имя в тени. Уклониться от этой роли она никак не могла. Ее любили и уважали обе фракции. Как сообщила Лукреция Марте, присутствовали около дюжины человек. Было внесено несколько предложений, но ни одно из них не было принято бостонской группой. Пэтти, сопровождавшая Лукрецию, полагала, что и Тилтон, и Лукреция были слишком ангажированными для того, чтобы оставаться беспристрастными. Лукреция делала, что могла, убеждая всех помириться и возражая против «резких замечаний» в адрес членов оппозиционной фракции в их периодических изданиях. Но она ощущала, что с обеих сторон не наблюдается особого желания уступить. «Я шла туда, не ожидая больших событий, их и не случилось. Рада, что я теперь от всего этого избавилась, и я никогда больше не вступлю ни в какую организацию», – писала она Марте. Похоже было, что этот конфликт между бывшими товарищами означет крушение всего, за что она ратовала.

И все же Лукреция любила старых реформаторов, всех без исключения, и по-прежнему верила в реформы. Когда Миллер МакКим сказал ей, что потерял веру в реформистское движение и может положиться только на новые социальные науки и журнал «Нейшн», она сочла, что ее старый протеже «говорит странные вещи». Ее вера в прогресс, в способность людей работать вместе, чудесным образом остались на прежнем уровне.



Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Всероссийское ордена трудового красного знамени общество слепых
2014 -> Методическая разработка семинарского занятия по теме Основы философского понимания мира по дисциплине огсэ. 01. Основы философии Для специальностей: 060101 «Лечебное дело»
2014 -> Психология семейных отношений с основами семейного консультирования ред. Е. Г. Силяева
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности


Поделитесь с Вашими друзьями:

1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница