Достойный Друг Жизнь Лукреции Мотт



страница17/21
Дата31.12.2017
Размер2.64 Mb.
ТипБиография
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
Лукреция

Кто первым сельский дом нашел,


И кто купил у фермера непритязательный участок,
Но с дивной красотой кругом?

Эдвард Дэвис

Кто войдет в тот старый дом,


И сложит на пол все свои пожитки,
И скажет – поживем-ка мы здесь хоть недельку,
А может быть и дольше?

Друзья из Годового собрания

Кто встретит их там с ужасом в лице


И скажет им – кормежка завершилась,
Предложит повернуться и уйти,
И больше никогда не возвращаться?

Миссис Аллен (новая владелица)

К началу лета 1857 года Мотты уже более-менее обжились в новом доме, который назвали Роудсайд. Лукреция была в восторге от старомодной сельской гостиной, обогреваемой печью Франклина, что, по ее мнению, только добавляло очарования. Она настояла на вырубке кустарника и отказалась повесить тяжелые шторы, модные в то время – чтобы внутрь свободно лился свет. В результате получилась жизнерадостная веселая комната, освещенная «Небесным Светом», в которой самым приятным образом повсюду были разбросаны книжки и игрушки внуков. Ей также нравилось каждый день работать в саду, полоть сорняки или собирать овощи к столу. Рано утром она рвала горошек и никому этого не доверяла. Ей нравился запах влажной земли и сверкание росинок на траве.

Однако ее удовольствие от нового дома омрачал финансовый кризис, начавшийся в августе с банкротства Огайо Лайф энд Траст Компани. По мере того, как нарастала паника, Лукрецию все больше беспокоили условия жизни, в которых оказались трудящиеся. «Что будут делать эти тысячи мужчин, женщин и детей, когда лишаться работы?» – задавала она Марте риторический вопрос. Она вернулась в город, чтобы навестить «цветные» школы и распределить одежду из Промышленного дома, мастерской для бедных. Потом она рассказывала, что доктор-квакер осматривал больных в столовой для бездомных, где каждый день питались тысяча двести человек, а школа и дом трезвости использовались под жилье для бездомных. «Продукты и уголь беднякам продают задешево, и все равно тысячи нуждающихся – в лохмотьях, вшах, грязи. Где же радикальные реформы?!!»

Но в какой же радикальной реформе нуждалась страна? Она слушала бизнесменов, винивших банки в возникновении паники, тогда как другие заявляли, что все несчастья из-за нехватки протекционистских тарифов, и задавалась вопросом, а может и тем и другим следует больше винить «модных женщин, подметающих улицы дорогой парчой». Она была уверена, что в происходящем есть и вина рабства, и что паника в определенной степени есть результат жестокости и злоупотреблений рабовладения. Она, однако, в отличие от многих других, не делала вывода, что Господь наказывает нацию за грехи. Скорее, человечеству в очередной раз не удалось верно понять законы природы, управляющие вселенной. «Все мы преисполнены тревоги и сострадания; но все же происходящее является неизбежным результатом чрезмерного объема торговли на заемный капитал, дешевых кредитов, банковских дисконтов и т.п. и является естественным следствием нарушения физических законов. Странно, что такой здравый философский подход не распространяется на коммерческую практику, в отличие от всех прочих отраслей естественных наук».

Беспокойство Лукреции о финансовой панике нашло свое отражение в ее проповедях того периода. Выступая в Ярдливилле, Пенсильвания, она сказала: «Нужны проповедники, выступающие против существующих монополий и банковских институтов, которые делают богатых еще богаче, а бедных еще беднее… наличие таких богатых противоречит духу нашей Республики». В Бристоле, выступая перед квакерами, она заявила: «Недостаточно быть щедрым и творить милостыню; христианский принцип побуждает истинного филантропа, человека с большой душой, забыть на время о даровании скудного вспомоществования лишь одному единственному конкретному бедняку-попрошайке, вместо этого необходимо подумать о причинах и источниках нищеты. Нам нужно задуматься над тем, что же мы сделали, чтобы прийти к такому положению».

Невзирая на панику, Мотты летом 1857 года не обошлись без гостей. Путешествие поездом и конкой не помешало их прибытию, что скоро стало слишком очевидным. Даже нищие разыскали Моттов, и вскоре Лукреция вновь была занята, раздавая монеты и еду. Когда подошло время ежегодного квакерского собрания, Лукреция порадовалась, что больше не жила на Арч-стрит, но время от времени какой-нибудь случайный гость, путешествующий Друг, все же появлялся на пороге с ковровым саквояжем в руке. В январе 1858 года к Моттам заявилась престарелая, совершенно незнакомая квакер из Балтимора, объявившая, что поживет у них недельку. Все это время она сидела в гостиной, от корки до корки читая Джозефа Бланко Уайта, а Лукреция, по ее требованию, стирала все ее белье. К счастью, старушка не столько досаждала Лукреции, сколько позабавила.

Тем временем, новоселы не торопясь закончили все работы в новом доме, и Лукреция, наконец, смогла расставить горы книг по полкам. «Может быть, у меня все-таки хватит времени прочитать сотню запланированных к прочтению книг до того, как умру», – писала она своей сестре Элизе. Однако скоро Лукреция вернулась к своему плотному рабочему графику, и ее частенько не бывало дома.

Общенациональная конференция по правам женщин в 1857 году не состоялась из-за финансовой паники, а в 1858 году Лукреция не смогла присутствовать, поскольку в это же время проходило ежегодное квакерское собрание. Она, тем не менее, получала доскональные отчеты от Марты Райт. Старушка-тетушка Сара Гримке зачитала длинную и скучную речь. («Хотела бы я, чтобы нам, старикам, вовремя напоминали, что наше время прошло», – прокомментировала Лукреция. «Поколение тому назад она была хорошим оратором. Но у нее нет дочери, которая сказала бы маме, что «у нее было неплохое времечко – пока не стукнуло 60».) Джордж Куртис, издатель, которого с помощью книг и памфлетов Лукреции ввела в курс дела Элизабет Нилл Гэй, выступил исключительно хорошо. Стивен Перл Эндрьюз, писатель, аболиционист и анархист, защищал «свободную любовь». Элиза Фарнхэм, писательница и реформатор тюремной системы, выдвинула довод – женщина по природе своей превосходит мужчину и должна управлять им, отказывая ему в сексе, кроме как для продолжения рода.

Элизабет Нилл Гэй долгие годы не уступала уговорам Лукреции присоединиться к движению за права женщин, но на этой конференции она присутствовала. Происходящее не произвело на нее большого впечатления, и она написала Лукреции «сердитое» письмо, осуждая женщин за то, что они предоставили бесплатную трибуну таким отщепенцам как Эндрьюз и Элиза Фарнхэм.

Миллер МакКим присоединился к критике конференции со стороны Элизабет Гэй – дескать, слишком много побочных тем и вопросов оказались присоединенными к борьбе за права женщин. Лукреция уже слышала подобные доводы, когда многие говорили, что к борьбе против рабства тоже не стоит присоединять другие вопросы. Она продолжала верить, что если у каждого будет возможность выразить свое мнение, тогда и восторжествует истина. «Позволим всем и каждому подробно изложить свои убеждения, а потом будем решать».

Мотты провели лето дома, выращивали и консервировали овощи и фрукты, веселились с внуками и наблюдали за тем, как напротив их дома рос и менялся новый дом Томаса Мотта. Выросшая на Нантакете, Лукреция сохранила тонкий нюх на красивые архитектурные детали. Теперь она наслаждалась, контролируя высоту потолков и расположение угловых шкафов.

И у Элизабет Кавендер, и у Марианны Мотт родились дети. Обе пили эль, чтобы было больше молока. Двадцать лет тому назад Лукреция бы яростно возражала. Теперь же она помалкивала, поскольку и сама делала немного вина. Защищаясь, Лукреция утверждала, что, дескать, вино необходимо, чтобы для вкуса добавить каплю-другую в горчицу или дать рюмочку старикам для пищеварения. Когда у нее у самой случалось расстройство желудка, она тоже пользовала вино как лекарство. «Я становлюсь совсем уже пьянчужкой, но зато здоровье улучшается».

Она смягчилась и в других вопросах. Когда Дэвисы привезли для своих детей учителя музыки, Лукреция вынуждена была признать, что ей нравится, как поют внуки, хотя у самой бабушки слуха не было совсем. Когда-то ее мать ворчала: «Ох, Лукреция, если бы ты сейчас была так далеко от города, как от правильной мелодии, то сегодня до дома ты бы уж точно не добралась». Но в зрелые годы она научилась наслаждаться музыкой. Пройдет еще несколько лет, прежде чем она разрешит танцевать в Роудсайд. Она знала, что дети танцуют, но для себя обосновывала это тем, что современные танцы не что иное, как своего рода ходьба, и что они вовсе не такие резвые, какими были запрещенные танцы, увиденные ею с Элиззой как-то раз на Нантакете.

Единственной расточительной привязанностью Лукреции был дом. Она получала огромное удовольствие, приводя его в порядок, со временем в ванной комнате появился «туалет», а немногим позже и биде, привезенное невесткой из Европы.

Даже в течение долгих летних месяцев в Роудсайде всегда находилась масса дел, требовавших пребывания в городе. Покупки, а кроме того квакерские собрания и аболиционистские заседания, на которых нужно было присутствовать. Чтобы добраться до города, можно было сесть в конку на Оулд Йорк Роуд и ехать до железнодорожной станции Пенн. Конка останавливалась примерно в миле от их дома. Иногда Джеймс, иногда Джеймс Корр, фермер, которого нанимали помощником, подвозили Лукрецию до станции и встречали, когда она возвращалась. Но несколько раз, однако, случалась какая-то путаница, и ей приходилось идти пешком. Однажды, по пути назад, она нашла подержанный детский стульчик для кормления. Не придумав ничего лучшего, она сняла шляпку, водрузила стульчик себе на голову, и в таком виде пошла по полям.

К осени Лукреция потеряла покой. Поскольку Джеймс считал, что нужен на ферме, она отправилась в Балтимору с Анной Хоппер. Там они остановились у друзей, в семье Нидлз. Балтимора потеряла большую часть своей былой враждебности по отношению к Лукреции. Она писала, что вместе с Джоном Нидлзом они организовали большую встречу с «цветными» людьми. «Похоже на то, что людям нравятся радикальные речи, и добрые чувства преобладают!»

По возвращении в Филадельфию Лукрецию застало долгожданное удовольствие – визит Элизабет Кэди Стентон, которую она долгие годы настойчиво приглашала приехать. К сожалению, визит оказался кратким и в высшей степени неудачным. Чемодан Элизабет пропал по дороге, или был украден. Чувствуя себя каким-то образом ответственным, Эдвард Хоппер попросил список пропавших вещей с указанием их ценности, чтобы передать его полиции. Когда список был получен, Лукреция была обескуражена. Только представьте себе шаль ценой в сто долларов! У нее всегда были опасения, что Элизабет экстравагантна, но насколько именно, она даже боялась думать. И, тем не менее, она послала подруге сто долларов, чтобы хоть как-то возместить пропажу. «На самое необходимое, а не на роскошь», – пояснила она.

Откровенно говоря, мирское тщеславие не совсем покинуло Лукрецию. Несколькими месяцами раньше она позировала Уилли Фурнесу, архитектору, чьи здания изменили облик Филадельфии. На коленях она держала автобиографию Джозефа Бланко Уайта. Лукреция жаловалась, что позировать приходилось бесконечно, но что «художники провозгласили выстраданный портрет твоей сестры лучшей картиной в Академии», – рассказывала она Марте.

В ноябре в Филадельфию снова приехал Джордж Куртис и прочитал лекцию «Справедливость для женщин», написанную с помощью Элизабет Гэй и как результат рекомендаций Лукреции. Лукреция посчитала лекцию великолепной, хотя и недоумевала, почему он так часто упоминал панталоны и бриджи.

В декабре семьи Моттов-Хопперов-Дэвисов в очередной раз с головой погрузились в подготовку аболиционистской ярмарки. Элизабет Гэй прислала декоративные морские камушки. Лукреция пообещала прорекламировать их, но была не уверена, что кто-нибудь их купит, учитывая сугубо утилитарное отношение многих филадельфийцев. В том году выручка составила всего лишь 1421 долларов, что отражало растущую непопулярность аболиционистов.

В январе 1859 года на годовом собрании Филадельфийского женского аболиционистского общества, где был представлен отчет о сборах с ярмарки, некоторые консервативные члены организации предложили исключить из ежегодного отчета резолюцию, выражавшую радость по поводу смерти судьи Кейна. Лукреция никогда не простила судье Кейну приговор Пассмор Уильямсон, и после его смерти шокировала некоторых женщин предложением подготовить резолюцию, «выражающую удовлетворение по поводу того, что беглые рабы более не имею повода страшиться власти этого учреждения (судебной системы)». Приличные дамы не говорят плохо о мертвых, но у Лукреции Мотт не было намерения смягчать свои слова, и ее преданные последовательницы поддержали ее.

После недолгой поездки вместе с Джеймсом по маршруту вокруг Филадельфии, в мае Лукреция Мотт отправилась в Нью-Йорк председательствовать на Девятой общенациональной конференции по правам женщин. Как обычно, она отказывалась от этого задания, и ей казалось, что справилась с ним она неважно. Когда газетный репортер в своем комментарии заметил, что «не было сказано ничего нового», она была с ним полностью согласна. «Получасовая говорильня, особенно когда вам в этот момент нечего сказать, заставляет слушателей страдать от скуки. Я твердо верю в квакерский принцип – говорить только тогда, когда слова тебе подсказывает дух».

Осенью 1859 года радость Моттов по поводу свадьбы Анны Дэвис и Ричарда Халоуэлла была омрачена трагическими известиями из Харперс-Ферри, что в Виргинии. Джон Браун с отрядом в восемнадцать человек, захватил федеральный арсенал и взял несколько местных жителей в заложники. Это должно было стать началом восстания рабов, однако чернокожие не поспешили на выручку к Брауну, хотя это и ожидалось. Браун потерпел поражение, его взяли в плен и приговорили к смертной казни. Наутро он стал героем аболиционистов. Его превозносили в газетах, в его честь проводились митинги, люди спешили в Харперс-Ферри повидать Брауна до того, как тот будет казнен.

Лукреция была совершенно подавлена. Она могла понять нетерпение Джона Брауна и его стремление действовать. После всех этих утомительных лет ей тоже не терпелось действовать. Но она верила, так же твердо, как и всегда, что ответом на рабство должно быть его свержение моральным оружием. И если Браун прибег к кровопролитию, то привести это могло только к дальнейшему кровопролитию. Одно дело, если сами чернокожие брали в руки оружие, чтобы защититься от преследователей. Когда и рабовладельцы, и государство штыками приводили рабство к исполнению, кто мог обвинить рабов в сопротивлении? Но аболиционисты должны менять сердца и умы и на Севере, и на Юге. Кровопролитие тут не поможет.

По мере того, как шли полные тревог дни процесса над Брауном, Лукреция была преисполнена сочувствием к его жене, потерявшей двух сыновей в сражении при Харперс-Ферри. Через Миллера МакКима она пригласила Мэри Энн Браун пожить в Роудсайд до конца процесса, обеспечив ей покой и утешение дома Моттов и поддерживая ее как только возможно.

Брауна казнили 2 декабря. Днем позже Мэри Браун прибыла в Виргинию, где ей выдали тело мужа, но не сыновей. Филадельфийские аболиционисты провели день траура, когда тело Джона Брауна пронесли через Город Братской Любви, по пути к месту его последнего упокоения в Адирондаках. Лукреция говорила о великом грехе рабства, предсказывая, что оно принесет в страну кровопролитие. И снова на ежегодных встречах Филадельфийского Женского аболиционистского общества и Пенсильванского аболиционистского общества Лукреция выплеснула на слушателей конфликтующие меж собой чувства. Она по-прежнему верила, что аболиционисты должны и дальше отказываться от материального оружия. И, тем не менее, те, кто избрал главнокомандующего и поручил ему использовать армию и флот, чтобы держать рабов в цепях, не должны осуждать аболиционистов за то, что те восхваляют Джона Брауна. «Мы превозносим не Джона Брауна солдата, для нас Джон Браун – герой высоконравственный; … Роберт Пурвис сказал, что никогда не встречал «более воинственного Непротивленца», нежели я. Я принимаю это определение. И я горжусь им. Я не знаю, почему я Непротивленец, но только не потому, что смиренно подчиняюсь несправедливости, чинимой либо мне, либо рабу. Я буду противостоять такому положению дел со всей моральной силой, которой обладаю. Я не защищаю пассивность. Квакерство, как я его понимаю, отнюдь не равняется квиетизму. Ранние Друзья были агитаторами, они тревожили мир, и обвинения, которым они подвергались в свое время, звучали гораздо ужаснее, нежели обвинения в наши дни, звучащие в наш адрес».

События в Харперс-Ферри вызвали в Филадельфии крайний накал страстей из-за проблемы рабства. В день казни Джона Брауна несколько сот студентов-медиков из Виргинии прошли по улицам Филадельфии с красным ленточками в петлицах, хвастаясь тем, сколько у них «ниггеров». Кое-кто из их числа предупредил, что не позволят аболиционистам провести свою ярмарку, назначенную двумя неделями позже.

Неустрашенное Филадельфийское Женское аболиционистское общество продолжило подготовку, и ярмарка открылась как обычно утром 15 декабря. Первый день прошел достаточно спокойно, но утром второго дня мэр распорядился, чтобы женщины сняли аболиционистский флаг, пересекавший Честнат-стрит. Вскоре после этого прибыл шериф, занял помещение и приказал закрыть ярмарку. Женщины решили перенести мероприятие в Здание Собраний, где им предложили помещение, и через три часа ярмарка заработала снова. Тем временем Лукреция Мотт говорила шерифу и его юристу, что женщины «не упрекают их за участие в подобных действиях, но сожалеют, что им приходится работать в таких организациях, которые вынуждают их так поступать».

В тот вечер Джордж У. Куртис должен был выступать в Национальном Зале с речью под названием «Основные аспекты текущего момента в нашей стране». Тема, конечно же, должна была затронуть рабство. Мотты пришли на лекцию и сидели на трибуне. В зале были также 650 филадельфийских полицейских, присланных нервным мэром для поддержания порядка. Но даже при этом, у входа в зал начались беспорядки, толпа бросала камни и бутылки с серной кислотой, несколько прохожих были ранены.

Кое-кто из собратьев-аболиционистов Лукреции, похоже, был даже рад этому взрыву уличных волнений, точно так же, как когда-то они радовались пожару в Пенсильвания Холле и принятию Закона о беглых рабах, предсказывая, что из зла родится добро. Лукреция решительно возражала. Она не разделяла взгляды своего друга Ральфа Уолдо Эмерсона, когда он сказал в «Законе успеха»: «Природа использует все – и добро, и зло». «Так может быть в животной экономике, но в мире морали, сказала я ему, безнравственность порождает только зло, и этому процессу нет конца».

В то же самое время, когда Лукреция пыталась пережить трагедию Джона Брауна, она силилась справиться и со своими чувствами по поводу болезненного события в большой семье Коффинов. Ее любимая кузина Кэролайн Страттон Вуд никогда особо не рассказывала о своей жизни в Оберне, но стало ясно, что она несчастлива. Чарльз Вуд не проявлял особого интереса к своим приемным дочерям, и его пришлось уговаривать, чтобы он приехал на свадьбу, когда Августа Страттон выходила замуж за Джона Нидлза. В конце концов, в завершении 1859 года Кэролайн приехала домой в Маунт Холли уставшая и измученная, и объявила, что возвращаться назад не собирается. Лукреция пришла в ярость. Она понимала, что Чарльз Вуд выжил Кэролайн из ее собственного дома. «Низость и мелочность некоторых поступков порождает большее негодование, чем допустимо переосмыслить за одну ночь, – писала она. – Давайте все-таки попробуем сдержать свое стремление отомстить, с тем чтобы не нагрешить во гневе».

Эта фраза многое открывает в меняющемся характере Лукреции. По мере того, как она становится старше, она становится более способной принять и понять гнев, направленный против отдельных личностей, а не только против институтов, таких как рабство, сектантский фанатизм и тому подобное. Гнев жил в ней, укреплял ее пробивную мощь, придавал ей силы в войне с противником. Она была, как называл ее Роберт Пурвис, «воинственным непротивленцем». Для Лукреции гнев в виде морального негодования был вполне приемлем и не вызывал чувства вины. Но стремление отомстить, поставить себя на один уровень с противником, означало бы, по ее мнению, опорочить себя. С точки зрения ее внутренней экономики, где каждый грамм энергии использовался наилучшим образом, места для подобных конфликтов не оставалось. Поэтому она обычно прощала и пыталась понять, что заставляет ее оппонентов поступать так, как они поступали. Теперь она постепенно обретала способность открыто высказывать свое негодование против судьи Кейна, против Чарльза Вуда, и позже, против «негодяя» зятя. Современники, создавшие живую легенду из ее праведности, иногда бывали весьма поражены выплесками эмоций против этих немногих людей.

Лукреция никогда не упоминала, что затаила зло на Сэмюэля Герни, британского банкира-квакера, сказавшего ей как-то, что боится ее влияния на своих детей. Или на его сестру Элизабет Фрай, которая молилась за нее на открытом заседании. Скорее с жалостью, нежели с гневом, наблюдала она за последователями Джозефа Джона Герни, брата Сэмюэля, боровшегося за контроль над ортодоксальным крылом Общества Друзей с консерваторами, последователями Джона Уилбура, называвших себя уилбуритами. По мнению Лукреции, обе группы были одинаково неправы и одинаково упрямы. И все же именно Герни, более чем любая другая отдельно взятая квакерская семья, представляли собой евангелическое влияние, которое, по ощущениям Лукреции, сводило квакерство к некоей форме сектантства. У нее не могло не быть глубокого возмущения по отношению к ним.

Следовательно, ей наверняка было крайне интересно – назовем это таким мягким словом, как-то раз в 1860 году взять в руки экземпляр «Нью-Йорк Дейли Трибьюн» и прочитать длинное, довольно шокирующее письмо Мариан Герни (невестки Джозефа Джона Герни), сбежавшей на континент со слугой мужа. В письме, адресованном неназванному другу, она пыталась объяснить происходящее в семействе Герни – она писала об их самодовольстве, конформизме, родственных браках. Все это вынудило Мариан, которая и сама принадлежала к семейству Герни, взбунтоваться. Ее собственные родители, по ее утверждению, тоже восставали против семейных традиций, и она родилась до того, как они поженились. Письмо занимало почти целую газетную страницу и сопровождалось осуждающей редакционной колонкой.

Лукреция писала Марте, что нашла письмо слащавым и сентиментальным, и что, по ее мнению, его не следовало публиковать. Она сочла глупым утверждение автора, что «полем деятельности женщины, равно как и мерой женского сердца и ума, всей целью женского существования является любовь». Конференции по правам женщин непрестанно боролись с представлением о том, что любовь и замужество составляют сущность жизни женщины, а для мужчин остаются чем-то побочным, второстепенным.

Однако же, Лукреция полагала, что, когда так много браков заключаются из соображений положения в обществе и денег, совершенно не удивительны печальные результаты. «Не след нам удивляться, что до тех пор, пока существуют законы, регулирующие брачные союзы, и пока церковь признает абсолютный контроль супруга, то будут существовать и госпожи Герни, предпочитающие выйти вон». Редакторская колонка в «Трибьюн» была чересчур сурова. Почему вся критика обрушилась на одну заблудшую женщину, когда всем известно, что многие мужчины грешат против брачного союза и, тем не менее, их принимают в приличном обществе?

Конечно же, Лукреция думала о Чарльзе Вуде, требовавшем развода и, как думала Лукреция, у него была связь с другой женщиной. Она поддерживала требование Кэролайн получить как можно более выгодное решение имущественных вопросов при разводе. Вся эта история заставила ее пересмотреть отношение к разводу, и эта тема тем летом очень активно обсуждалась в ее кругах. В мае Марта Райт председательствовала на Десятой Общенациональной конференции по правам женщин, проводившейся в Нью-Йорке. Элизабет Кэди Стентон представила там несколько резолюций по разводам, которые сочли слишком радикальными. В результате, на протяжении всей конференции обсуждался именно этот вопрос, в ущерб, по мнению некоторых, основной теме.

Большую часть лета 1860 года Лукреция и Джеймс провели в своем доме, развлекая внуков. В августе их дочь Мария Дэвис поехала в Бостон, чтобы быть там рядом со своей дочерью, Анной Дэвис Халоуэлл, ожидающей рождения первого ребенка. Родилась девочка, Мария. «Скажи Ричарду, что в наши дни девочки ничуть не менее важны, нежели мальчики. Поэтому пусть не огорчается, что у них родился не мальчик», – писала Лукреция.

Пока в сентябре Мотты были в Оберне, заболела Бесси Лорд, годовалая любимица всей семьи. Она умерла от желудочно-кишечной инфекции, так называемого «летнего гастроэнтерита», до того, как бабушка с дедушкой смогли вернуться. И снова Лукреции пришлось заниматься похоронами. Маленькое тельце лежало во льду, пока Лукреция пыталась утешить свою убитую горем дочь Пэтти.

Осень приносила неутешительные новости и на общенациональном уровне. Мотты мало что знали о республиканском кандидате Аврааме Линкольне, хотя Миллер МакКим и Уэнделл Филлипс были о нем достаточно высокого мнения. Все только и говорили об отделении радикального Юга и о продолжающихся беспорядках в Канзасе. Было похоже, что длительная аболиционистская борьба перерождается в насилие. Как-то раз октябрьским вечером Эдвард Дэвис пригласил капитана Стюарда провести ночь в Роудсайде. Мотты сочли интересными его рассказы о беглых рабах, но разговор об открытой войне показался им далеко не таким захватывающим. И хотя их сыновья и внуки, казалось, были увлечены волнующими событиями дня, Лукреция воскликнула «Избавьте меня от политики!»

Гораздо более приятным оказался обед, где они встретились с Гарриет Бичер Стоу, вместе с ее дочерями-близнецами. Лукреция обнаружила, что автор «Хижины дяди Тома» оказалась красивее, нежели она ожидала. Ей также было приятно узнать, что Гарриет Бичер Стоу интересовалась тюремной реформой. И пока вся остальная компания говорила о политике, они с Гарриет и с Джеймсом обсуждали тюрьму в Оберне.

В ноябре Мотты, как обычно, отправились в Балтимору на ежегодное квакерское собрание. На сей раз они задержались, чтобы принять участие в заседании по поводу учреждения школы-интерната – чтобы мальчикам-хикситам не нужно было посещать ортодоксальный Хаверфорд. Лукреция и Джеймс были среди тех, кто настаивал на том, чтобы новое учебное заведение, Свортморский Колледж, планируемое к открытию в 1864, предлагало совместное обучение.

Телеграф принес новость об избрании Линкольна. Уэнделл Филлипс объявил, что его избрали рабы, и что нация перешла через Рубикон. Гаррисон не был так в этом уверен, и они ссорились на страницах «Либерейтора». Лукреция, отпраздновав в Роудсайде в январе 1861 года свой шестьдесят восьмой день рождения, всем сердцем стремилась к тому, чтобы вернуть всех к чистым моральным принципам, на которых когда-то был основан поход против рабства. Момент как никогда был подходящим для откровенных высказываний. Когда пожилая кузина Джеймса, Лидия Мотт, пригласила Лукрецию принять участие во встрече по правам женщин в Олбани, она согласилась. Джеймс боялся, что у нее не хватит сил, и отказался сопровождать ее. «Но мне лучше, и сейчас не время оставаться в стороне», – писала Лукреция.

В Олбани она, вместе с Элизабет Кэди Стентон и Эренстиной Роуз отправилась в Нью-Йорк выступить перед законодательным собранием штата по проблеме развода. По дороге туда она настойчиво уговаривали своих соратниц быть как можно более умеренными. Однако перед законодателями она произнесла страстную речь, заявив, что брак есть священный союз между двумя людьми, и что закону там делать нечего. Давайте уберем все законы, регулирующие брак и развод! На тот момент это было крайне радикальным высказыванием. Когда ее коллеги по женскому равноправию стали поддразнивать ее, она раскопала пример в английском законе, поддерживающий ее точку зрения.

К моменту ее возвращения из Олбани, семь южных штатов отделились, избрали Джефферсона Дэвиса временным президентом и захватили арсеналы США. В своей инаугурационной речи в марте 1861 года Линкольн сказал, что у него нет намерений чинить препятствия рабству, но он не потерпит выхода штатов из союза. Лукреция опасалась, что Линкольн окажется жалким соглашателем, и была удивлена, когда оказалось, что Миллер МакКим, Марта Райт и даже ее собственный Джеймс придерживаются несколько иного мнения.

10 апреля, в разгар кризиса вокруг Форта Самтер, Лукреция и Джемс праздновали пятидесятую годовщину свадьбы. Все их дети, внуки и один новорожденный правнук собрались в Роудсайд на торжественный вечер. Были там и многочисленные родственники Фольгеров, Коффинов и Моттов, а также старые друзья. Достали брачное свидетельство и его заново подписали все присутствующие, причем среди них оказались и три человека из числа бывших на самой свадьбе. Когда кто-то заметил, что уголок пергаментного свидетельства оторван, несентиментальная Лукреция призналась, что сделала это лет сорок тому назад – ей нужно было починить детскую игрушку.

Брак Моттов, и без того крепкий, стал еще крепче за годы, проведенные в Роудсайде. Их дети замечали, как часто родители тесно общались друг с другом, как часто Лукреция подбегала к Джеймсу, чтобы прочитать ему отрывок из книги или газеты, которую читала сама. Они по-прежнему одинаково смотрели на борьбу с рабством. «Мы с Джеймсом еще сильнее любим друг друга, потому что вместе работаем на великое дело», – объясняла Лукреция. Ей было шестьдесят восемь лет, здоровье было слабым, Джеймсу семьдесят три, но он был крепкого здоровья, разве что со зрением были проблемы. Ну, теперь уж, думали дети, они угомонятся и замедлят темп своей причастности к великим событиям современности. Но Лукреция давным-давно забросила попытки сопротивляться очевидному чувству долга. Ее осознание личного долга бросило обоих Моттов в самый центр урагана.


Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Всероссийское ордена трудового красного знамени общество слепых
2014 -> Методическая разработка семинарского занятия по теме Основы философского понимания мира по дисциплине огсэ. 01. Основы философии Для специальностей: 060101 «Лечебное дело»
2014 -> Психология семейных отношений с основами семейного консультирования ред. Е. Г. Силяева
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница