Достойный Друг Жизнь Лукреции Мотт



страница14/21
Дата31.12.2017
Размер2.64 Mb.
ТипБиография
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   21
ГЛАВА 13
Время многих испытаний

В январе 1851 года Джеймс Мотт отошел от торговли шерстью. В свои шестьдесят два года, после долгих лет волнений и тревог, он, наконец, был обеспечен, здоров и бодр, хотя и совсем сед. У него было время посвятить свой досуг работе во многих комитетах и сопровождать свою очаровательную жену.

Хотя Лукреция уже неоднократно становилась бабушкой, она была полна решимости удерживать семью вокруг себя. Весь клан теперь всей толпой хлынул с Северной Девятой улицы в дом побольше, между Одиннадцатой и Двенадцатой на Арч-стрит. Там у Лукреции была столовая тридцати футов длиной, где она могла задавать свои знаменитые обеды для большого числа гостей, и просторная гостиная, где она могла для полного счастья вволю расстилать яркие новые ковры. Один из гостей описывал новый дом как «светлый и радостный, даже слишком веселый для дома Друзей, обставленный элегантно и со вкусом».

В дом 338 на Арч-стрит переехали Томас и Марианна Мотт со своими двумя маленькими девочками, а также Мария и Эдвард Дэвис с Анной, Генри и новорожденным Вилли. За рождением Вилли в феврале 1850 года несколько недель спустя последовала трагическая смерть пятилетнего Чарли Дэвиса. Лукреция помогла обрядить маленькое тельце и утешала Марию, но отказывалась приписать смерть любимого внука воле Провидения. Она, скорее, полагала, что такие смерти происходят от «незнания законов природы и неумения следовать им».

Кроме того, в доме в то время жили еще два члена семейства Моттов – Таллман и Элиза Райты, двое старших детей Марты. Мотты помогли Таллману найти работу, но его родителей беспокоила привычка сына выбрасывать заработную плату на одежду и безделушки. Лукреция пыталась играть роль миротворца, но Таллман был несчастен, и в марте 1851 года он сбежал в Калифорнию.

Приблизительно в то же время, когда они переехали на Арч-стрит, Томас Мотт и Эдвард Дэвис вместе купили ферму в Челтен Хилз, к северу от города, куда все семейство могло бы уезжать летом наслаждаться прохладой и покоем. У Джеймса Мотта в душе всегда жило тайное стремление стать фермером. Теперь же долгими месяцами на Оук-фарм он мог предаваться своему увлечению. Лукреции очень нравилось жить за городом и консервировать деревенские продукты, но она слишком переживала – люди могут подумать, что их семья уж слишком «клановая», все лето проводят вместе.

Тем временем, в стране происходили события, которые вскоре помешают Моттам, как и всем аболиционистам, на много лет вперед насладиться отдыхом и покоем. Одобрение Закона о беглых рабах от 1850 года, ставшее частью компромиссных решений того года, сделало положение беглых рабов более рискованным. А те, кто им помогал, могли быть оштрафованы на тысячу долларов или попасть на шесть месяцев в тюрьму. Аболиционисты сочли новый закон пагубным и несправедливым, и многие торжественно заявили, что не будут ему подчиняться. «Свидетельствуйте против этого несправедливого и жестокого указа», – рекомендовал Джеймс Мотт членам Пенсильванского аболиционистского общества в феврале 1851 года. Для многих сторонников Гаррисона этот призыв к гражданскому неповиновению был попросту дальнейшим развитием их давнего целенаправленного следования принципам непротивления. Однако некоторые другие аболиционисты никогда раньше не нарушали законы, и Закон о беглых рабах достаточно радикально изменил их жизнь.

В сентябре 1851 года пенсильванские аболиционисты оказались ввергнутыми в самый центр урагана из-за драматической серии событий, имевших место в Кристиане, маленьком городке округа Ланкастер. Беглый раб Уильям Паркер организовал чернокожих в местечке Сэдсбери для самообороны. Когда Эдвард Горсач, рабовладелец из Мэриленда, появился там в сопровождении родственников, соседей и судебного исполнителя с тем, чтобы вернуть себе четырех беглых рабов, Паркер спрятал беглецов в своем доме и с оружием в руках стал защищать их от южан. В ответ на призыв чернокожих о помощи в самый разгар предрассветной схватки, прибыли трое белых верховых соседей. Когда федеральный пристав потребовал, чтобы они оказали помощь в поимке рабов, те отказались. После того, как белые соседи покинули арену схватки, началась стрельба, в которой рабовладелец был убит, а его сын серьезно ранен.

Впервые южанин, преследующий своих рабов, был убит на территории северян. Гневная реакция Юга последовала незамедлительно. Федеральное правительство, опасаясь, что компромисс 1850 года может рухнуть, решило провести показательный процесс на примере этих троих непротивленцев. Их привлекли к судебной ответственности за государственную измену США, основываясь на обвинении в том, что данный поступок является вооруженным выступлением против федерального правительства. Такое же обвинение было предъявлено и чернокожим участникам стычки. Не было абсолютной уверенности в том, кто именно из чернокожих, проживавших в округе, был там. Но власти особо этим не интересовались. Они просто хотели, чтобы на суде было достаточно обвиняемых. По словам одного аболициониста, в течение нескольких дней за ними охотились «как за горными куропатками». Наконец, трое белых – мельник Кастнер Ханвей, торговец Элайя Льюис и фермер Джозеф Скарлетт (последние двое квакеры), а с ними тридцать восемь чернокожих, были арестованы и посажены в тюрьму Мояменсинг, где и ожидали процесса. Уильям Паркер, чернокожий герой попытки спасти беглецов, скрылся в Канаде.

Бунт в Кристиане в сентябре 1851 года, когда рабовладелец из Мэриленда был убит чернокожими из округа Ланкастер, Пенсильвания, защищавшими четверых беглых рабов. С иллюстрации из книги Уильяма Стилла «Подпольная железная дорога», 1872 год (фото Теда Хетцеля)

В тюрьме троим заключенным белым предоставили достаточно комфортные условия, тогда как черных затолкали в плохо отапливаемые, душные камеры. 12 и 13 сентября, когда их схватили, были теплыми днями, и большинство пойманных были одеты весьма легко. По мере того, как приближалась осень, и погода становилась все более прохладной, ситуация заметно ухудшилась. Услышав о бедственном положении обвиняемых, Лукреция вместе с другими женщинами из Филадельфийского Женского аболиционистского общества взяла на себя труд обеспечить их чистой теплой одеждой. И когда обвиняемые появились в зале суда в конце ноября, все они были полностью экипированы. В субботу, 6 декабря, когда они для проведения опознания заняли место на скамье подсудимых, несколько репортеров обратили внимание на то, что подсудимые были одеты в одинаковые костюмы и выглядели так, будто недавно помылись и побрились. У каждого на шее был повязан красно-бело-синий шарф. Лукреция Мотт и несколько других квакерских женщин сидели в зале и яростно работали спицами. Они даже не смотрели на своих протеже, но репортерам было совершенно ясно, кто именно был ответственен за внешний вид заключенных.

Обвинение в измене, поспешно принятое по политическим мотивам, доказать было невозможно, и Кастнер Ханвей, чье дело рассматривалось первым, был признан невиновным. Однако председательствовавший на суде Джон Кейн воспользовался возможностью сообщить свое мнение, что это печальное событие произошло по вине аболиционистов, сующих повсюду свой нос, и «бродячих женщин-агитаторов». Он также отказался удовлетворить требование защиты, чтобы суд оплатил издержки Ханвея.

Процесс был дорогим, и Ханвей, больной и бедный, был не в состоянии оплатить счета. Аболиционистское общество Пенсильвании и Филадельфийское Женское аболиционистское общество помогли, чем могли.

И, тем не менее, влияние, которое этот процесс оказал на финансы аболиционистов Пенсильвании, был далеко не таким важным, как тот факт, что происшествие в Кристиане открыло дискуссию, продолжавшуюся в течение последующих лет пятнадцати. Каким должно быть отношение аболиционистов к тем чернокожим, которые берут в свои руки оружие для самозащиты? В их собственной Декларации Убеждений члены Американского аболиционистского общества заверяли, что будут сражаться исключительно оружием нравственных ценностей, и будут побуждать угнетенных поступать таким же образом. И если они будут помогать тем черным или белым, кто прибегает к насилию с тем, чтобы добиться тех же целей, то не нарушают ли они тем самым своих обещаний?

От таких пацифистов как Джеймс и Лукреция Мотт, события в Кристиане потребовали серьезных размышлений. Они должны продолжать борьбу только ненасильственными средствами, но, по правде говоря, могут ли они предъявлять такие же требования к черным, чья жизнь прошла под угрозой порки, в путах принудительно навязанной системы рабства, последним средством сохранения которой стали федеральные штыки? Вопрос этот мучил Лукрецию долгие годы. Будучи слишком честной сама с собой, она была не в состоянии найти простое и благовидное решение, и посему время от времени они снова и снова возвращалась к проблеме.

К осени 1852 года у аболиционистов Пенсильвании был уже целый год – достаточно времени – для того, чтобы обдумать смысл и значение Кристианы, и границы были проведены четко. На ежегодном собрании Аболиционистского общества Пенсильвании завязалась дискуссия по вопросу принятия ежегодного отчета, который включал в себя восторженную оценку событий в Кристиане. После того, как Чарльз Берлей внес предложение о публикации отчета, Лукреция Мотт выступила с возражением, заявив, что такая оценка дает пищу для критики. Ее поддержал Томас Уитсон, также возражавший против отчета, поскольку там говорилось, что добро может произойти из зла. «Если бы цветные не застрелили Эдварда Горсача, это гораздо убедительнее свидетельствовало бы в пользу свободы».

Чарльз Берлей парировал напоминанием слушателям о том, что Гарриет Бичер Стоу написала «Хижину дяди Тома», которую не так давно «Нэшнл Эра» публиковала с продолжениями, именно под влиянием Закона о беглых рабах. Разве это не пример того, как из зла получается добро? Лукреция не согласилась. Она заявила, что добро может проистекать только из Неограниченного Источника Добра. Приписывать добро злу означало открыть бесконечную полемику. «Я бы не хотела согласиться с тем, что Гарриет Бичер Стоу написала «Хижину дяди Тома» под влиянием этого Закона. Если она так говорит, полагаю, она заблуждается по поводу оказанного на нее влияния. Я считаю, что скорее это были моральные добродетели и чувства, те истины, провозглашаемые “Либерейтором”, “Нэшнл Эра” и публичными дискуссиями по этой теме, именно они произвели глубокое впечатление на ее чистый разум, и возбудили в ней сочувствие к угнетенным».

Это было первое из многих сражений, в которых Лукреция вступала в защиту оружия нравственного, и не только потому, что верила в правоту такого поведения, но еще и потому, что была убеждена – именно такое оружие способно победить в битве за сердца и умы мужчин и женщин.

Такая вера заставляла Лукрецию Мотт занимать активную, иногда даже жесткую позицию по вопросам, волновавшим аболиционистов того времени. Она возражала, когда британские аболиционисты купили свободу Фредерика Дугласа, и она продолжала самым решительным образом выступать против усилий некоторых добросердечных аболиционистов обеспечить свободу тому или иному рабу, выкупив его у рабовладельца. Временами она заходила так далеко, что выражала мнение, что помощь беглым рабам – не совсем подходящее занятие для аболиционистских обществ, хотя их члены могли поступать так частным образом, как поступала и она сама. «Если сложить всех тех, кто уже обосновался в Канаде и Либерии, все равно их будет гораздо меньше, чем число тех, кто каждый год рождается в рабстве», сказала она как-то раз членам Женского аболиционистского общества. «Наши усилия по-прежнему должны быть нацелены на уничтожение всей системы в целом, сверху донизу. Топор мы положим только у подножия гнилого дерева». И она все еще верила в то, что лучшим средством добиться этого будет бойкот товаров, произведенных с участием рабского труда.

Обычный поток визитеров проложил себе дорогу в новый дом на Арч-стрит, были среди них и женщины-лекторы. Все они интересовали Лукрецию, но сердце ее было с Элизабет Кэди Стентон и новым движением за равноправие женщин. Та неспешность, с которой женщины Филадельфии отреагировали на появление нового движения, разочаровала ее. Те немногие женщины, сосредоточенные подобно ей самой на реформах, были и так архи-заняты. Большинство квакеров по-прежнему предпочитали «держаться в тени». «За исключением немногих радикальных квакеров – хикситов – чьи имена вычеркнуты как нечистые, тема эта настолько скрыта в потемках, что не в силах вынести тот яркий свет, который бросит на нее национальный конгресс», – писала она Элизабет осенью 1851 года. – «Мы обязаны усерднее трудиться в более скромных масштабах. Мы хотим, чтобы появились предвестники, чтобы мы услышали “глас вопиющего в пустыне”».

К июню 1852 года ей вместе с Мэри Грю удалось взрастить достаточный интерес для проведения региональной конференции в Вест Честере, Пенсильвания. Лукреция выступила с программным сообщением, в котором представила оптимистический обзор быстрого развития женского движения и попыталась защитить его возрастающую воинственность. Чтобы исправить несправедливость, сказала она, следует, прежде всего, определить, кто же является угнетателем. Такая тактика оказалась верной в борьбе против рабства, окажется она справедливой и в борьбе женщин.

«Женщине говорят – она сама виновата в том, что слишком легко соглашается на подчиненное положение; но на нее, так же как и на раба, давят законы, при составлении которых она не имела права голоса. И она раздавлена обычаями, проистекшими из таких законов. В силу этого она не может подняться, ведь она втоптана в грязь. Угнетатель не видит себя в таком свете, пока угнетенная не возопит об освобождении». Она отметила, что в законах штата Нью-Йорк уже достигнут некий прогресс в области медицины и дизайна, но только благодаря тому, что женщины решили бороться за свои права самым упорным образом.

Реакция на Собрание Вест Честера подбодрила Лукрецию, и она написала Люси Стоун, что хотела бы приехать на следующую общенациональную конференцию в Сиракузы в сентябре, но ни в коем случае не согласится председательствовать там. Однако когда в Сиракузах проголосовали по этому вопросу, все голоса кроме одного были отданы за Лукрецию. Единственным исключением был Джеймс Мотт, беспокоившийся о здоровье жены и надеявшийся, что там смогут обойтись без нее. Его беспокойство оказалось вполне обоснованным, поскольку заседания оказались бурными и нелегкими. На них присутствовали несколько явных критиков женского равноправия. Среди них был Дж. Б. Брайэм, школьный учитель из Нью-Йорка, опасавшийся, что женщины не годятся для тех ролей, на которые они претендуют. Лукреция покинула председательское кресло, чтобы ответить, опираясь на доводы как религиозного, так и морального плана. Что же касается того, что женские голоса слишком тихие, и их не слышно, то, может быть, г-н Брайэм уже послал в Англию протест против обращения королевы Виктории к Парламенту?

Позже во время заседания, когда ее подруга и коллега Антуанетта Браун, выпускница Оберлина и рукоположенный священник, представила резолюцию, оправдывающую женское равноправие и опиравшуюся при этом на библейские обоснования, Лукреция вновь покинула кресло, чтобы выступить против. В аболиционистском движении, когда обе стороны пытались доказать, что Библия на их стороне, много времени было потрачено впустую. Лучше предоставить самоочевидной истине выставить собственные аргументы. «Не следует полагать, что все советы и рекомендации, высказанные апостолами своим современницам, подойдут для нашего более просвещенного времени; точно так же, не найдется в Библии ни единой цитаты, утверждающей, что все тексты оттуда обязательны для нас».

Во время все того же заседания, преподобный Джуниус Хатч, священник-конгрегационалист из Коннектикута, повторил прежние обвинения в том, что организаторы конференции не верили в первостепенное значение Библии, а посему являются безбожниками. Когда Лукреция и другие парировали подобное утверждение, он сменил угол атаки и набросился с критикой на женскую скромность, вернее, отсутствие у них таковой, и заявил, что они пытаются привлечь к себе внимание. Чтобы проиллюстрировать свое высказывание, он повторил некоторые «грубые замечания», которые отпускали мужчины, толпившиеся у дверей и провожавшие глазами входящих и выходящих женщин. Лукреция сделала ему замечание, но он продолжил в том же роде, пока в аудитории не послышались шокированные голоса. Тогда она язвительно заметила, что присутствующие женщины должны блюсти свое достоинство, даже если выступающий поступает иначе. И когда, тем не менее, он продолжил в том же духе, она резко призвала его к порядку и велела замолчать. «Пенсильвания Фримэн» в своем репортаже о заседании, отметила, что никогда ранее не было случая стать свидетелем такого твердого и эффективного ведения собрания.

Но если реакция «Фримэна» была восторженной, другие газеты занялись нападками на саму идею конференции. Самым яростным противником выступила газета «Нью-Йорк геральд», редактором которой был Джеймс Гордон Беннетт: «Фарс в Сиракузах доиграли до конца. Сегодня мы публикуем последний акт, в котором увидим, как голосованием отвергнута власть Библии – этого идеального закона веры и практики для рода человеческого, а вместо христианского кодекса главенствующими провозглашаются так называемые законы природы». Он также утверждал, что оскорбительные замечания преподобного г-на Хэтча были прямым результатом того, что женщины сами напрашивались на обсуждение гендерных различий.

Конференция по равноправию женщин в Сиракузах была первой, на которой присутствовала Сьюзан Б. Энтони, хикситка, школьная учительница с резкими чертами лица. Подруга Люси Стоун, Эбби Келли Фостер и Элизабет Кэди Стентон, Сьюзан очень скоро завоевала сердце Лукреции благодаря той отваге и воодушевлению, с которыми она противостояла враждебному общественному мнению. С каждым годом противодействие женскому движению крепло. Введение в обиход блумерсов – наряда некоторых ранних феминисток, состоявшего из короткой юбки поверх широких шаровар, и реклама этой моды редактором «Лили» Амелией Блумер, дало критически настроенным газетным издателям почву для дальнейших насмешек. Тот факт, что очень многие женщины не понимали, да на самом деле попросту боялись требовать расширения своих прав, использовали и пасторы, и журналисты в качестве доказательства того, что воинственно настроенные женщины были «неженственные».

Поскольку сторонники аболиционистов, движения за трезвенность и борьбы за права женщин поддерживали друг друга, в общественном сознании все три движения слились вместе и образовали единый образ зла. В Нью-Йорке, где под руководством Таммани Холла демократы с особым рвением выступали против аболиционистов и их сотоварищей, капитан Исайя Райндерс и его банда из спортивного клуба стали появляться на каждом собрании.

Весной 1853 года в Нью-Йорке проводился Всемирный конгресс трезвенности. Когда в ходе работы конгресса его клерикальное руководство отказалось предоставить слово присутствовавшим женщинам, Сьюзан Б. Энтони, Эбби Келли Фостер и Антуанетта Браун, а вместе с ними целая группа феминистски настроенных мужчин и женщин, отказались участвовать в работе конгресса. В качестве следующего шага они запланировали проведение в сентябре в Нью-Йорке Всемирного конгресса трезвенности, на сей раз включавшего ту половину мирового населения, которую составляли женщины.

Лукреция пропустила весенний ажиотаж. В начале мая, чтобы выступить перед Филадельфийским Женским аболиционистским обществом, в Филадельфию приехала Соджорнер Труф. Остановилась она, естественно, у Моттов. Не успела уехать Соджорнер, как для участия в годовом собрании прибыла обычная толпа гостей-квакеров, как приглашенных, так и без приглашения. Между тем, Лукреция готовилась к свадьбе своей младшей дочери, Пэтти, собиравшейся замуж за банковского клерка Джорджа Лорда. Поскольку Джордж не был квакером, свадьбу нужно было делать дома, и после этого Друзья исключили Пэтти. Лукреция начала уже привыкать к тому, что ее дети, один за другим, покидали Общество Друзей.

Друзья-аболиционисты в округе Честер, уставшие бороться с консерватизмом Общества, организовали общество Прогрессивных Друзей Лонгвуда, которое следовало некоторым квакерским традициям и процедурам, однако не являлось формально квакерской организацией. У Лукреции появилось искушение присоединиться к новой группе. И все же, как она писала Уэббам, «у нашей молодежи мало интереса ко всем этим реорганизациям, и без этой кооперации они наверняка вымрут». Мотты посетили собрание Лонгвуда, но не присоединились к нему.

В письме Лукреции к Уэббам слышатся нотки печали. Хотя Анна Хоппер проводила аболиционистские ярмарки, а Эдвард Дэвис поддерживал Лукрецию в большинстве ее начинаний, все же у ее детей и внуков не было той глубокой преданности старинным традициям Общества Друзей, которые жили в сердце Лукреции. Не смогла она поделиться с ними и источниками своей духовной силы.

После свадьбы Пэтти Лукреция поехала в июле в Оберн навестить Марту. Семейство Райтов было счастливо – из Калифорнии приехал погостить блудный сын Таллмэн, подумывавший о том, чтобы остепениться и заняться работой на ферме своего отца. Лукреция навестила также и Элизабет Кэди Стентон, которая вновь осела дома с новорожденным младенцем. После целой когорты мальчиков в прошлом ноябре она родила «красавицу девочку». Рожала сама, с помощью повитухи, и не стала залеживаться после родов. Лукреция восхищалась присутствием духа своей молодой подруги, и очень хотела увидеть новое прибавление в ее семействе.

Осенью, начавшейся с первой недели сентября в Нью-Йорке, Лукреции предстояло много встреч и поездок. На Всемирном конгрессе трезвенности она говорила о внутреннем единстве всех реформ, а Антуанетта Браун проповедовала перед пятью тысячами слушателей. Похоже было, что эти события инициировали волнения, возглавляемые бандой Райндерса. Лукреция согласилась председательствовать на следующем мероприятии, на Нью-Йоркской конференции по правам женщин, в Бродвейском Табернакле. Вероятно, как раз на том заседании Лукреция Мотт и встретилась с капитаном Райндерсом лицом к лицу.

После долгой жаркой утомительной недели в Нью-Йорке Лукреция, вне всякого сомнения, была счастлива отправиться с Джеймсом в продолжительную неторопливую поездку. Путешествие для нее всегда было отдыхом и удовольствием. Возможно, так она удовлетворяла страсть предков-моряков к приключениям. Она любила сельские пейзажи, ей нравились люди, а больше всего долгие дни молчаливого дружеского общения с Джеймсом.

В Кливленде проводилась Четвертая общенациональная конференция по правам женщин. Во вступительной речи Лукреция упомянула несогласие женщин с этим движением. В тот самый день какая-то женщина в модном отеле заметила Лукреции, что блумерсы «оскорбляют чувство приличия». А как при этом была одета сама эта женщина? «Затянута так, что едва может дышать, а юбки такой длины, что когда она идет по пыльной улице, то собирает грязь точно метлой. И это считается красивым? И это модно?»

Приводя в качестве примера умственное развитие своих нантакетских прародительниц, которым она была благодарна за умение брать на себя ответственность, Лукреция предсказывала, что если с пути женщин уберут препятствия, они продолжат движение вперед. В то же время она предупреждала, что не следует предъявлять завышенные требования. «Иногда говорят, что, если бы соотнести усилия женщин с мужскими усилиями, то, к примеру, в Конгрессе, да и в других местах было бы меньше безнравственности. По моему мнению, нам не следует требовать для женщины больше, чем для мужчины; мы должны поставить женщину наравне с мужчиной, а не наделять ее властью или требовать признания ее превосходства над братом своим. Если пойти по этому пути, женщина, скорее всего, превратится в такого же тирана, как и мужчина – вспомним Екатерину Вторую. Всегда рискованно давать человеку власть над другими людьми. «И никого не зови хозяином своим…» – вот истинная доктрина. Но будем верить в то, что в будущем общество будет жить по-иному, и то, что положено женщине, и то, что положено мужчине, будут слиты в прекрасном и гармоничном единстве. И тогда, будем надеяться, в мире станет меньше, нежели сейчас, войн, несправедливости и нетерпимости».

Несколько позже в ходе конференции возник длительный спор по поводу библейской разумности подхода к вопросу о правах женщин. Некий д-р Невинс многократно пытался урезонить женщин оставаться под защитой мужей и отцов. Наконец, терпение Лукреции истощилось.

«Мы должны поблагодарить д-ра Невинса за его любезные опасения, – сказала она, – что мы, женщины, можем оказаться ввергнутыми в жесткие конфликты реальной жизни и быть захлестнутыми безбожием. Я благодарю его. Но в то же время должна заметить, что, раз уж нам удалось высидеть здесь сегодня и при этом остаться незатронутыми тем жестким конфликтом, в который он сам ввязался, и если нам удалось сохранить терпение, наблюдая за тем, как усердно он изготавливает соломенное чучелко, а потом швыряет его оземь, топчет и разрушает его, то я полагаю, нам можно позволить выйти в свет и вынести многое другое, оставаясь при этом невредимыми».

Когда заседания в Кливленде подошли к концу, Мотты вместе с Мартой Райт навестили Фольгеров, родственников, живших на противоположной стороне Огайо. В Цинциннати они встретились с ортодоксальным кузеном Лукреции Леви Коффином, принимавшем активное участие в работе подпольной железной дороги. Затем все они отправились по реке в Мэйсвил, Кентуки – городке на реке Огайо. Они проводили в дороге целый день, с одиннадцати утра и до десяти вечера, но Лукреция не уставала любоваться сменяющими друг друга пейзажами на берегу. В Мэйсвилле их встретил Джон Пелхэм, брат первого мужа Марты, и лунной ночью повез их в коляске к своему большому дому.

Приезда Лукреции ожидали и к нему готовились. На следующий день была запланирована большая встреча с местными жителями. Опасаясь, что гостья может заговорить о рабстве, местный член церковного суда написал ей и попросил говорить «главным образом о мирных доктринах Иисуса из Назарета и Джорджа Фокса». Опасаясь далее, что и этот намек будет не понят, Джон Пэлхем поговорил конфиденциально с Мартой и убедительно просил ее повлиять на сестру, с тем, чтобы она постаралась избегать спорной темы рабства и сосредоточилась на темах религиозных. «Но рабство и есть религиозная тема», – ответила ему Марта. Сестре об этой просьбе она ничего не сказала.

Конечно же, Лукреция как раз и намеревалась воспользоваться представившейся возможностью для того, чтобы говорить о рабстве. 16 октября она обратилась к большой толпе с полуторачасовой речью, «посвященной темам теологии, войны, трезвенности и рабства». Согласно отчету, помещенному в местной газете, она завладела вниманием аудитории, обычно ведущей себя достаточно «неугомонно». Заканчивая свое первое выступление, Лукреция спокойно объявила, что тем же вечером состоится еще одна встреча, посвященная правам женщин. Послушать ее собралась еще большая толпа народу. Лукреция полагала, что эксперимент с высказыванием святой правды рабовладельцам был настолько успешным, что на сей раз она уговорила Люси Стоун приехать к ней в Мэйсвилл, чтобы выступить на тему о женском равноправии.

На собрании по женскому равноправию в Кливленде, Лукрецию избрали в комитет по сбору информации об образовательных и деловых возможностях, открытых для американских женщин. Вскоре после возвращения домой из долгого путешествия и отчета о нем на годовом собрании Пенсильванского аболиционистского общества она разработала вопросник по теме. Практическому уму Лукреции по-прежнему казалось, что продвижение женщин, как в сфере образования, так и области торговли и профессиональных занятий, есть наилучший способ убирать «барьеры», стоящие на пути.

Весной 1854 года она сообщила Томасу Вентворсу Хиггинсону, журналисту и феминисту, возглавлявшему этот комитет, что наняла специального человека для сбора фактов по занятости женщин в Филадельфии, но результаты оказались разочаровывающими. «Пенсильвания всегда замедленно реагирует на любое прогрессивное или новое движение». Она отметила, что в Филадельфии много женщин работает в розничных галантерейных лавках, но они, так же как и учительницы, получают половину зарплаты мужчин. «В нашем городе в публичной школе «Моудел энд Нормал» заработная плата директора-мужчины была 1200 долларов, а у женщины 500 долларов, при этом последняя делала больше и учила лучше. Недавно в организационных вопросах произошли изменения, и заработная плата женщин уменьшилась до 300 долларов, причем у них отняли по 200 долларов и добавили их мужчинам».

В октябре 1854 года в Филадельфии прошел Пятый общенациональный съезд по правам женщин. Его программа уделила особое внимание равноправию в сферах образования и приобретения профессии. Лукреция по-прежнему опасалась, что ее родной город слишком традиционен для того, чтобы хорошо отреагировать на общенациональную встречу. Она написала всем своим друзьям письма с убедительной просьбой приехать и погостить у Моттов. Разве не хочет Элизабет Кэди Стентон приехать и привезти свою красавицу-дочку? А может быть, Элизабет Нилл Гэй сможет вырваться ненадолго из своих бесконечных домашних дел? Несмотря на все ее страхи, многие пришли поучаствовать в работе конференции, и та прошла гладко. Главным источником раздражения был Генри Грю, старик-отец Мэри Грю. Он явился на конференцию, чтобы повторить все свои старые доводы в пользу запрета проповедовать женщинам. Лукреция ехидно заметила, что сам Генри Грю отнюдь не всегда следовал всем без исключения указаниям Библии. Иначе как же он женился во второй раз, вопреки тому, что св. Павел сурово осуждал повторный брак.

Приехала для участия в конференции и остановилась у Моттов Мэри Фрейм Томас, как раз в то время изучавшая медицину в Кливленде. Как-то раз они с Лукрецией болтали о чем-то и вдруг с изумлением увидели, как в дом ворвался чернокожий человек и спрятался за креслом в гостиной. По улице неслась ожесточенная погоня. Главарь толпы подошел к дверям и сказал Джеймсу Мотту, что, если он выдаст беглеца, то толпа немедленно разойдется. Лукреция присоединилась к мужу и спросила: «Что сделал этот негр? Если он совершил преступление, тогда нужно доказать это, и он понесет справедливое наказание. Вы не можете забрать его из нашего дома без соответствующих полномочий». После дальнейшего обсуждения было решено, что предводитель толпы и Джеймс вместе с чернокожим человеком отправятся в полицию. «Ты не боишься за Джеймса?» – спросила Мэри Томас. «Нет, ничто не может нанести вред моему мужу, – ответила она. – Он поступает правильно, и его так хорошо знают, что он сможет послужить защитой для бедняги».

На следующий год Мотты оказались вовлеченными в захватывающее спасение рабыни. Джейн Джонсон, рабыня из Виргинии, приехала в Филадельфию вместе со своим хозяином Джоном У. Уилером, послом Соединенных Штатов в Никарагуа. С ней были двое ее детей. По закону Пенсильвании, она могла объявить себя свободной. Об этом ей сообщила Пассмор Уильямсон, квакер и аболиционистка. Объединив усилия с Уильямом Стиллом и Комитетом Бдительности, она помогла найти безопасное укрытие для Джейн, после того, как она уйдет из отеля, где остановился Уиллер. Не сумев отыскать беглянку, рассвирепевший хозяин выдвинул обвинения против Уильямсон, Стилла и еще пятерых на основании Закона о беглых рабах. В ходе последовавшего процесса, защитник подумал, что было бы неплохо, если бы Джейн Джонсон сама появилась бы на процессе и дала показания. Дескать, ее не убеждали убежать, но она приняла самостоятельное решение после того, как Уильямсон представила ей все факты. Таким образом, члены Комитета Бдительности доставили ее в суд из укрытия. Ее сопровождала Лукреция Мотт, которая после дачи показаний отвезла рабыню обратно в дом на Арч-стрит.

«Не скажу, что мы, возвращаясь домой, ехали еле-еле, – писала Лукреция своей сестре Марте. – Миллер и полицейский, Джейн и я сама, еще один экипаж с четырьмя полицейскими для защиты – все это с ведома прокурора штата. Миллер и рабыня проскочили сквозь наш дом на Катберт-стрит и сели в тот же самый экипаж – он повез их кругом, чтобы избавиться от преследователей. А я побежала в кладовую и, захватив столько сухарей и персиков, сколько могла унести, помчалась за ними и еле успела бросить все это в карету».

Джейн и ее защитникам удалось ускользнуть от погони, и ее никогда не поймали. Однако Пассмор Уильямсон и Уильяма Стилла признали виновными в помощи при организации побега. Лукреция сочла решение председателя суда Джона Кейна отвратительным.

Лукреция была на митинге протеста и работала с Филадельфийским Женским аболиционистским обществом над подготовкой этого протеста. Ее младшая дочь Пэтти сидела дома, ожидая своего первого ребенка, Лукреция не могла оставлять ее одну на долгое время, и посему носилась туда-сюда. Она решила присутствовать на всех квакерских месячных собраниях, и у ортодоксов и у хикситов, с тем, чтобы убедить их подать протест против решения Кейна и заявление в поддержку Пассмор. Как обычно, Лукреция была обречена на разочарование, но изумляли ее непрекращающиеся попытки.

Идеи, которые открыла для себя Лукреция Мотт и которым она посвятила свою жизнь – свобода рабам и равноправие женщинам – были неразделимы. И было бесполезно пытаться сосредоточиться на одной или другой. Обе требовали полной и безграничной, самоотверженной отдачи. За те пять лет, что прошли со дня принятия Закона о беглых рабах, недовольство общественности аболиционистской агитацией переросло в ярость по поводу движения за равноправие женщин. Радикальные реформаторы ныряли из одного кризиса в другой без передышки. Ведомая своим чувством хождения в Свете, Лукреция Мотт использовала каждый миг, каждую кроху энергии на то, чтобы откликаться на бесчисленное множество призывов возглавить руководство движением.



Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Всероссийское ордена трудового красного знамени общество слепых
2014 -> Методическая разработка семинарского занятия по теме Основы философского понимания мира по дисциплине огсэ. 01. Основы философии Для специальностей: 060101 «Лечебное дело»
2014 -> Психология семейных отношений с основами семейного консультирования ред. Е. Г. Силяева
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности


Поделитесь с Вашими друзьями:

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   21


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница