Достойный Друг Жизнь Лукреции Мотт



страница10/21
Дата31.12.2017
Размер2.64 Mb.
ТипБиография
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   21
ГЛАВА 9
Конгресс в Лондоне

7 мая 1840 года Лукреция и Джеймс Мотты сели на пакетбот «Роско» и отправились в Лондон, в путешествие, запомнившееся на всю жизнь. Сначала они решили, что не могут себе позволить такую поездку, но богатый родственник, узнав об их избрании, послал чек, сделавший поездку возможной. Друзья Собрания Черри-стрит, для которых забота о здоровье Лукреции была важнее конфликта с ней, выдали Моттам сопроводительный документ, в котором было написано, что они отправляются в поездку к Друзьям с разрешения собрания. Старшие сестры должны были позаботиться о Либби и Пэтти. Наконец-то все сложилось так, что поводов для беспокойства не оставалось.

Хотя Лукреция несколько страдала от морской болезни, она была полна энтузиазма ко всему окружающему. В своем маленьком дневнике, который она вела во время этой длительной поездки, она лаконично отметила, что компания, собравшаяся на борту корабля, была «в высшей степени приятна в общении». Плата за проезд была чрезвычайно высока. Половина компании не пила вообще, а остальные пили в меру, следовательно, разговоры велись весьма оживленные.

Остальные делегаты от Пенсильвании все были женщинами: Мэри Грю, Сара Пью, Элизабет Нилл и Эбби Кимбер. Всем не исполнилось и тридцати, так что Лукреция называла их «девочками». Новая Англия тоже включила женщин в свою делегацию. Известия об этой неслыханной акции достигли Великобритании, и реакция была определенно отрицательной. Противоречивый «женский вопрос» еще озадачивал головы в кругах сторонников реформаторских идей.

Британские женщины-аболиционистки продолжали проводить свои встречи отдельно, у них и в мыслях не было участвовать в предстоящем съезде. «И поэтому, если таковые прибудут из Америки, им придется столкнуться с беспрецедентно глубоким возмущением, существующим здесь и направленным против подобного», – предупреждал в открытом письме британский аболиционист Джозеф Стердж.

Напряжение среди американских аболиционистов достигло пика на майском заседании Американского аболиционистского общества. Когда Эбби Келли включили в состав делового комитета, большая часть клерков и прочих участников, выступающих против Гаррисона, ушли оттуда и образовали новую организацию, Американское и международное аболиционистское общество. Как только сторонники умеренных взглядов покинули конференцию, оставшиеся, называемые теперь «Старая организация», незамедлительно избрали Лукрецию Мотт делегатом от национальной конференции, а также членом исполнительного комитета. Таким образом, пока она плыла в открытом море, ее официально признали ведущей женщиной-аболиционисткой.

По прибытии в Ливерпуль ночью 27 мая, Мотты и их спутники не спеша отправились в Лондон. Путешествие заняло 10 дней. По дороге они останавливались в Честере, Манчестере и в Бирмингеме. По пути они согласно общепринятым правилам осматривали все достопримечательности и вручали рекомендательные письма британским реформаторам, которые по большинству своему были либо унитарианцами, либо экс-квакерами.

На протяжении всего путешествия Лукреция была занята, записывая свои первые впечатления. Все был внове: как заворачивали хлеб в салфетки на обед, как к вареным яйцам подавали маленькие ложечки, как в гостиницах джентльменам предлагали ночные колпаки, общительный кучер, который вез их по сельской местности, большие сильные ломовые лошади, которых они видели на улицах. Куда бы они ни попадали, первым делом Лукреция обращала внимание на то, как жили люди, что они ели, были ли они бедны или богаты. Ее мало интересовал простой осмотр достопримечательностей. В Манчестере они посетили хлопчатобумажную фабрику, где девушкам и женщинам платили половину мужского жалованья, и булавочную фабрику, где Лукреция подумала, что никогда прежде не видела, чтобы маленькие женские пальчики двигались так быстро.

В Вудстоке они посетили Бленхеймский дворец. Лукреция пришла к заключению, что симметрия архитектуры замка удовлетворяет ее «орган чувств, отвечающий за порядок», но предпочла прогулку по территории осмотру внутренних помещений. В Оксфорде они осмотрели Крайст-Черч и Бодлианскую библиотеку, где Лукреция была рада обнаружить скульптуру женщины-скульптора. Затем путешественники добрались дилижансом до Слау, а оттуда по короткой железной дороге до Виндзора, где остановились в Краун Инн и отправились в замок. Лукреция посетила службу в часовне, но не могла понять неразборчивую речь и нашла, что «пение хора мальчиков граничило с посмешищем». Ей также не понравились развевающиеся хоругви, на которых было начертано «война и церковь едины».

Джеймс был настроен еще более критично. В короткой книге «Три месяца в Великобритании», написанной после поездки, он описывал Виндзор, как один из многочисленных памятников экстравагантности и дорогостоящих капризов британской аристократии и дворянства, угнетавших трудящихся, отбиравших в виде пошлин и налогов из скудных заработков так много, что тем оставалась лишь самая малость. Он жаловался, что им довелось встретить очень мало людей, замечавших влияние дворцов и парков на простое население. Это наблюдение было лишь одним из многих, демонстрировавших, насколько Мотты опередили свое время.

Финальную часть своего путешествия в Лондон Мотты завершили на крыше дилижанса, оттуда они видели и цыганский табор, и прекрасные дороги. Накрапывал дождь, и лондонские здания казались намного темнее, чем краснокирпичные дома Филадельфии. Наконец они въехали в темный двор и выгрузились у старой гостиницы, «Сарацин Хед», где заранее забронировали номера. Малопривлекательный и хмурый вид гостиницы заставил Лукрецию воскликнуть в смятении «И это Лондон!». Она настаивала на том, чтобы сменить место жительства. На обед девочки принесли кекс из соседней кондитерской, а в это время один из их сопровождающих носился сломя голову по округе, пока не нашел удобные меблированные комнаты в пансионе на Куин-Стрит Плейс 6, Саутварк Бридж, Чипсайд, где уже остановились и другие аболиционисты.

На следующее утро к завтраку приехал Джозеф Стердж – дабы упросить Лукрецию подчиниться решению Британского общества о недопущении женщин. «Мы приложили массу усилий к тому, чтобы продемонстрировать ему всю несообразность исключения женщин-делегаток – но вскоре обнаружили, что его суждения предвзяты. Он уже принял решение поддерживать нашу “Новую организацию”, а посему все наши доводы не оказали на него ни малейшего влияния, и все просьбы и призывы были напрасны», – писала Лукреция в своем дневнике.

До начала работы съезда оставалась еще неделя. Лукреция решила, что она еще может попытаться убедить британских аболиционистов изменить свое решение. Однако вскоре она поняла, что ее надежды беспочвенны. Мало того, что из Соединенных Штатов прибыло значительное число представителей «Новой организации», готовых атаковать ее и ее коллег-женщин, но вдобавок объявился еще один комплект противников, с которыми пришлось иметь дело. Британские Друзья получили послание от ортодоксальных Друзей из Америки, предупреждавших о том, что к Моттам нужно относиться с большой осторожностью. Как впоследствии узнала Лукреция, письмо написал Стивен Греллет, и его прочитали в Лондонском Годовом собрании. Хотя лондонские Друзья опасались, прежде всего, ее еретических взглядов, было очевидно, что они также собирались использовать свое немалое влияние на съезд, чтобы помешать ее присутствию там.

Прошло уже почти тринадцать лет со времени раскола среди американских Друзей, но убежденность британских Друзей в том, что сторонники Хикса – еретики, оставалась все такой же непоколебимой. Возможно, они помнили Лукрецию прежде всего, как человека, поставившего свою подпись под Письмом 1830 года. А теперь они услышали, что ее считают радикалом даже среди хикситов, что она свободно общается с унитарианскими священниками и все упорнее проповедует простую истину важности любви и добрых дел, что само по себе для многих не что иное, как отрицание божественности Христа. И пусть даже они ощущали себя достаточно сильными для того, чтобы толерантно отнестись к подобной ереси, некоторые лондонские Друзья все же вначале побаивались приглашать Лукрецию в свои дома, дабы она не оказала отрицательного влияния на их детей.

И, тем не менее, Лукреция Мотт отважно боролась за права женщин. Во время вечерней встречи в офисе Британского и международного аболиционистского общества она напомнила присутствующим, что именно женщина, британская квакер Элизабет Хейдрик первой предложила доктрину немедленного освобождения рабов, и пообещала, что, когда всемирный съезд соберется в Соединенных Штатах, женщин не будут исключать из числа делегатов. Позже, с помощью Сары Пью, она подготовила протест от лица исключенных делегатов-женщин из Пенсильвании. Накануне начала работы съезда она поспорила с небольшой делегацией британских аболиционистов, посланных еще раз попросить ее не выдвигать себя как делегата.

Комнаты, в которых жили Джеймс и Лукреция, превратились в место сбора всех делегатов-мужчин из «Новой организации»: Джеймс Бирни, кандидат в президенты США от партии свободы; Генри Стентон (с молодой женой – круглолицей и веселой Элизабет Кэди Стентон); Натаниэль Колвер и Элтон Галуша, священники-баптисты из Соединенных Штатов; а также еще четверо баптистов с Ямайки и один с Барбадоса. Колвер уже заявил о себе, как о противнике равноправия женщин со времен раздоров в Новой Англии, и Лукреция почти сразу же оказалась втянутой в нескончаемые распри с ним. В первый же вечер ее пребывания в Лондоне, Колвер пригласил ее пойти вместе на собрание баптистов и выступить там. Трудно сказать, было ли это приглашение искренним. Очевидно, что Лукреция не сочла его таковым и отказалась. Колвер, в свою очередь, обошелся с нею «достаточно грубо». Несколько дней спустя, когда их проинформировали об официальном отказе принять делегатов-женщин, Лукреция насмешливо спросила: «А если бы до Колвера и Галуши дошли слухи о том, что подобным образом собираются относиться к “Новой организации”, это бы их встревожило?»

Схватка достигла апогея в последний вечер перед открытием съезда. «Колвер довольно нахален в своих предположениях, – конечно, я ответила и конечно оскорбила его», – записала Лукреция в своем дневнике. «Прескод с Ямайки (цветной) полагал, что присутствие женщин понизит достоинство съезда и повлечет насмешки над всем происходящим – ему напомнили, что подобные доводы приводились в Пенсильвании, когда собирались исключить цветных участников наших собраний – но если бы мы уступили таким неубедительным доводам, тогда нам не следовало бы всего этого затевать. Колвер утверждал, что женщины по природе своей не годятся для публичных или деловых собраний – ему сказано было, что говорили так же и о том, что цветные мужчины не годятся для общения с белыми мужчинами по природе своей. Он ушел сердитым».

Пока в гостиной Лукреции и Джеймса продолжалась эта пикировка, их самих подхватил вихрь светской жизни. К тому моменту абсолютно все в реформистских кругах были наслышаны об американской женщине, и, хотя многие расходились с ней во взглядах, все стремились встретиться с ней. Когда Мотты пришли на собрание в Грейс Черч, с ними никто не заговорил, но частным образом целый ряд Друзей захотели познакомиться с Лукрецией. Элизабет Пиз, аболиционистка и писательница, зашла к ним, и они обсудили некоторые общепринятые и господствующие взгляды, а затем Пиз представила Лукрецию своим родителям. Анна Найт, автор стихов для детей и многообещающая защитница равноправия женщин, стала близкой подругой Лукреции. Джейкоб Пост, квакер и друг Айзека Хоппера, пригласил Моттов к обеду. Старбаки, дальние родственники Лукреции через нантакетских кузенов, тоже приглашали Моттов, но объяснили, что они теперь члены англиканской церкви. Даже Анна Брейтуэйт, одна из квакерских проповедников, посланная в Филадельфию в 1826 году, чтобы противостоять Элиасу Хиксу, решила быть гостеприимной. Каждый день у Моттов появлялись новые друзья, и каждый день приносил все новые приглашения.

Всемирный конгресс открылся в пятницу 12 июня во Фримасон Холле на Грейт Куин-стрит. Делегаты разместились в основной части зала непосредственно перед трибуной. Посетители и наблюдатели сидели по обе стороны от центральной части. Лукрецию вместе с другими женщинами-делегатками проводили на специальные места «за барьером», то есть за балюстрадой, отделявшей переднюю часть зала от задней. Здесь, прежде чем собрание было объявлено открытым, их представили многим ведущим британским аболиционистам.

Вслед за коротким молчанием перед присутствующими появился Томас Кларксон в сопровождении невестки и внука. Момент был чрезвычайно трогательным, ведь многие в этом зале, включая и Лукрецию, впервые пришли к активному участию в аболиционистском движении, прочитав его работы. Теперь же он состарился и поседел в битвах. Добрые чувства, пробужденные его появлением, однако, вскоре растаяли, после того, как участники собрания перешли к обсуждению насущного вопроса, а именно – допуска женщин-делегаток.

Уэнделл Филлипс, молодой выпускник Гарварда, красавец и аристократ, открыл сражение за допуск женщин, доказывая, что съезд должен устанавливать свои собственные правила и решать, кто может быть делегатом. Его обычное красноречие усугублялось тем фактом, что его собственная жена Энн приехала как делегат от Массачусетса и сидела теперь рядом с Лукрецией. Несколько американцев поддержали Филлипса. Среди них был д-р Джон Боуринг, издатель «Вестминстер Ревю», сказавший, что, по его мнению, женская делегация из Соединенных Штатов это «один из самых интересных и обнадеживающих симптомов нашего времени». Британский адвокат Уильям Ашхерст также выступил в защиту допуска женщин, отмечая, что это просто смехотворно – назваться всемирным съездом и тут же исключить половину мира.

Но, как с горечью заметила Лукреция в письме домой, подавляющее большинство делегатов были, однако, настроены против, включая и большую часть британских Друзей. Генри Грю, отец Мэри Грю, возражал против резолюции, опираясь на Библию, чем чрезвычайно огорчил свою дочь. Добавили свои голоса и многие члены «Новой организации». Увещевания святого Павла, необходимость уважить английские обычаи и «приличный для женщин круг деятельности» – все эти понятия послужили аргументами против допуска женщин. Дебаты были долгими и шумными, но когда вопрос был, наконец, поставлен на голосование, Уэнделл Филлипс обнаружил, что девять десятых участников были против него. Из «Новой организации» только Генри Стэнтон, подстрекаемый молодой женой Элизабет Кэди, выступил в поддержку допуска женщин.

Лукреция задавалась вопросом – а стоит ли продолжать все это в сложившихся обстоятельствах? Но несколько британских Друзей убедили Лукрецию в том, что само ее присутствие плюс тот факт, что она пересекла океан, чтобы быть здесь, уже само по себе помогает делу борьбы за женское равноправие. «Увидев, как смотрят на ситуацию по эту сторону Атлантики, насколько в общем и целом беспрецедентным является присутствие женщин на деловых встречах, даже если их приглашают исключительно из вежливости, мы склонны рассматривать происходящее как огромный шаг в истории преобразования мира», – писала Лукреция своим детям. Ее слова оказались пророческими. Элизабет Кэди Стентон, сидевшая рядом с ней за барьером, получила новый заряд вдохновения и на протяжении всей своей жизни боролась за избирательное право для женщин. Кроме того, Анна Найт, также присутствовавшая на всех заседаниях, стала первым поборником женского равноправия в Великобритании.

Возможно, ощущая некую вину за свои действия, британские аболиционисты впоследствии обращались с Лукрецией как с особой королевской крови. Ей поставили кресло, из которого она могла с комфортом наблюдать за всем происходящим. По двое, по трое к ней подходили члены Британского и международного аболиционистского общества засвидетельствовать свое почтение и представить ей именитых гостей. Великий ирландский оратор Дэниэль О’Коннелл «был чрезвычайно мил». Амелия Оупи, английская поэтесса, остановилась на минутку сказать Лукреции, что к ней и к ее друзьям «питают большое уважение, которое возросло еще более благодаря их приезду». Ей представился Уильям Болл, квакер и аристократ. Томас Кларксон навестил Лукрецию в их временном жилище и позволил молодым женщинам-делегаткам срезать пряди его седых волос на память. Постоянной гостьей Моттов стала леди Анна Изабелла Байрон, разведенная жена покойного поэта. Лукреция с гордостью писала домой обо всех знаменитостях, с которыми она встречалась, хотя также замечала, что ей претило стремление съезда получить одобрение великих имен. «Как же я устала от этого преклонения перед известными людьми. Здесь, как и повсюду, от этого страдают миллионы».

Спустя пять дней после начала работы съезда приехал Гаррисон, решивший, что он не будет принимать участие в работе съезда, отвергшего женщин, и присоединившийся к Лукреции и стайке ее поклонниц за барьером. Его присутствие еще больше укрепило репутацию «светской львицы съезда», как назвал Лукрецию один ирландский журналист.

Лукреция наслаждалась подобной похвалой, но пожурила О’Коннелла за «лестные комплименты, которые мы не можем принять взамен прав, в которых нам отказано». Вместо этого, она продолжала вкладывать всю свою энергию в поиск путей протеста против несправедливого исключения женщин. С помощью Джозефа Стерджа и Джорджа Стейси она попыталась организовать встречу с британскими женщинами-аболиционистками, чтобы обсудить положение дел. Но женщины боялись встречаться с Лукрецией Мотт, опасаясь, как бы она не затронула и другие темы. Наконец, Лукреция пригласила группу женщин-противниц рабства к себе. «Затея явно не удалась», признавалась Лукреция у себя в дневнике, «обнаружила весьма слабую уверенность в успехе женских действий, будь то отдельно или совместно с мужчинами, за исключением той нудной рутинной работы, которую на них сваливают». Она также помогала Уэнделлу Филлипсу и другим готовить протест, поданный в последний день работы съезда лишь для того, чтобы его по ходатайству Натаниэля Колвера положили под сукно. Она убедила и Даниэля О’Коннелла, и Уильяма Ховита написать письма, выражающие их неудовольствие действиям съезда, направленными против женщин, а затем организовала публикацию этих писем. И всякий раз, как только ее приглашали выступить публично, Лукреция всегда находила возможность упомянуть несправедливое исключение женщин.

Тем не менее, в глазах некоторых она согласилась на компромисс. Эбби Келли писала Гаррисону с тем, чтобы спросить, не «пожертвовала ли Лукреция Мотт принципами на алтаре мира». Лукреция соглашалась с тем, что ее позицию возможно рассматривать и в таком свете, но еще до отъезда из Филадельфии она понимала, что ее мандат может не получить признания, и тем не менее она решила рискнуть.

Годы спустя Элизабет Кэди Стентон вспоминала, как она спросила у Лукреции – что случится, если Дух сподвигнет ее говорить, невзирая на вотум отлучения? «Там, где Дух Господень, там свобода», – ответила Лукреция.

Судя по всему, такого водительства от Духа не поступило. Тем не менее, помимо съезда Лукреция выступила с рядом речей и читала проповедь в унитарианской церкви так, что воодушевила саму Элизабет Кэди Стентон. На заключительном званом вечере ее пригласили выступить официально. Джон Скоби, секретарь Британского и международного аболиционистского общества попытался помешать ей, поднявшись со своего места и начав говорить на другую тему, но Лукреция осталась стоять, и делегаты криками заставили Скоби замолчать. Темой выступления Лукреции были товары, произведенные без участия рабского труда, и в ходе выступления она упомянула, что она квакер. Когда она закончила говорить, британский Друг Джосайя Форстер поднялся, чтобы объяснить, что на самом деле она вовсе не квакер, но и его принудили к молчанию возгласами «Позор!» и «Сядьте!».

Форстер фактически следовал за Моттами по пятам, и всякий раз, когда они упоминали о своем квакерстве, он вносил «поправку», несмотря на то, что Джеймс и Лукреция всегда предваряли подобные замечания объяснением, что они принадлежат к той ветви Общества Друзей, у которой отсутствует согласие с британскими Друзьями. Форстер также делал все возможное, чтобы предотвратить публичные выступления Лукреции. Он напоминал Анне Найт старую наседку. Он даже ухитрился добиться изменения в списке участников съезда, и напротив имени Джеймса Мотта появилась сноска с примечанием «ошибочно приписывает себя к Обществу Друзей».

Повсюду Мотты сталкивались со страхом перед их ересью. Даже Анна Найт призналась общему другу, что хоть и любит Лукрецию за ее дела, но считает еретичкой, поскольку та отрицает искупление грехов человека Христом. Роберт Хейдон, английский художник, поместил портрет Лукреции на переднем плане полотна, заказанного ему для Всемирного конгресса, но отказался от этой мысли, когда обнаружил, что у нее имеются «безбожные убеждения». Уильям Ховитт писал Лукреции, что по его твердому мнению, ее исключили из состава участников съезда не за то, что она женщина, а за ее еретические взгляды.

Элизабет Фрай, участница движения за тюремную реформу, разделяла это предубеждение. Лукреция, конечно же, слышала об Элизабет Фрай и была счастлива, когда какая-то англичанка привела ее на собрание Тюремного общества. Элизабет Фрай как раз выступала там с докладом. Спустя несколько дней Элизабет Фрай присутствовала на аболиционистском съезде, но им снова не удалось встретиться. После того, как сам съезд закончил свою работу, Британское и международное аболиционистское общество провело отдельное собрание в Эксетер Холле. На это собрание Элизабет Фрай пришла вместе с герцогиней Сазерлендской. Их появление было встречено аплодисментами, дамам отвели лучшие места на возвышении, где они сидели в окружении сотен мужчин.

Лукреция прошептала одной из сопровождающих ее женщин, что, по ее мнению, довольно непоследовательно усаживать Элизабет на лучшие места, и в то же время поднимать такой шум вокруг требования к американским женщинам, чтобы они придерживались правил приличия и не выходили за границы своей компетенции. Это замечание, по-видимому, передали Элизабет Фрай, поскольку, когда они, наконец, встретились на каком-то приеме, Элизабет поспешила рассказать Лукреции, как неловко она себя чувствовала на том аболиционистском собрании, и что ее выдвинули на первый план против ее же воли. Затем она извинилась перед Лукрецией, что не смогла поговорить с ней на тюремном собрании. Лукреция приняла извинения и перевела разговор на младшего брата Элизабет, Джозефа Джона Герни, путешествующего среди Друзей по Соединенным Штатам. Герни читал пылкие проповеди на ортодоксальных собраниях и в то же время призывал к более активной позиции по проблеме рабства. В Филадельфии ему оказали прохладный прием. Лукреция поведала Элизабет, как она сожалеет о том, что не попыталась встретиться с Герни и поддержать его, несмотря на расхождения в религиозных взглядах.

Эта встреча могла бы стать началом дружбы двух женщин, но Элизабет по-прежнему опасалась еретических взглядов Лукреции. После чая она предложила гостям из Америки помолиться за то, «чтобы наша миссия была бы благодеянием в деле уничтожения оков рабства на бедных невольниках, но прежде всего, просить благословения Господня, чтобы Он привел нас к непостижимым сокровищам Христа».

Элизабет Кэди Стентон решила, что молитва направлена непосредственно в адрес Лукреции. Она настоятельно посоветовала Лукреции помолиться за Элизабет Фрай, чтобы у той открылись глаза на собственную нетерпимость и недоброжелательство! Лукреция отказалась.

Спустя пару дней делегацию принял Сэмюэль Герни, богатый банкир, еще один из младших братьев Элизабет Фрай. Ранее именно он давал прием, но не пригласил Моттов, поскольку побоялся их влияния на своих детей. Однако на сей раз он смягчился настолько, что представил Лукреции свою дочь. И предложил им прогуляться по лужайке. За ужином он усадил Лукрецию по правую руку. Лукреция воспользовалась случаем, упрекнув его тем, что молодым людям подают вино!

Годы спустя и Элизабет Кэди Стентон, и Уэнделл Филлипс вспоминали, что в тот вечер Элизабет Фрай явно избегала встречи с Лукрецией. Она входила в дом, когда Лукреция выходила и наоборот. Сама Лукреция никогда не вспоминала об этом, да и Мэри Грю не помнила, чтобы кто-то кого-то пытался игнорировать. И, тем не менее, совершенно очевидно, что Элизабет Фрай не воспользовалась шансом узнать ближе американку-квакера, которой предстояло стать такой же знаменитой, как и она сама.

После окончания работы съезда Мотты провели еще три недели в Лондоне, где они ходили по гостям, осматривали достопримечательности и встречались со знаменитостями. Дважды они встречались с Робертом Оуэном. Лукреции показалось, что «в общем и целом он мечтатель и фантазер» и что «с головой у него не все в порядке». Они также посетили Томаса Карлайла, но визит оставил неудовлетворительное впечатление. Карлайл объяснил, что его гораздо больше волнует положение бедняков в Великобритании, нежели проблема рабства. Леди Байрон, полюбившая Лукрецию, посылала ей книги, пригласила ее осмотреть школу, в которой сама была заинтересована, и представила ее друзьям. Лукреция вместе с Джеймсом и друзьями исправно посещала такие кладези культуры, как Британский музей, но находила подобное занятие весьма утомительным.

Посещение зоопарка дало повод для дискуссии по поводу одежды. Стоя перед клеткой с птицами в ярчайшем оперении, один из мужчин заметил Лукреции, что Господь явным образом верил в яркие цвета. «Конечно, но бессмертные существа в своих симпатиях не полагаются на перья», ответила она колко. «И более того, если вы считаете, что женщине годится одеваться во все цвета радуги, то почему бы мужчинам не поступать точно так же?»

Наконец, 11 июля Мотты покинули Лондон и, проведя несколько дней в Бирмингеме и Манчестере, отправились пароходом в Ирландию. Во время лондонского съезда они познакомились с супружеской парой Друзей из Ирландии – Ричардом и Ханной Уэбб, хорошо известными реформаторами и аболиционистами. Обе пары сразу же понравились друг другу, и Уэббы настоятельно приглашали Моттов посетить Дублин. Там они провели целую неделю, с удовольствием посещали достопримечательности, гуляли в холмах вокруг Килларни и навещали местных Друзей и реформаторов. Лукреции очень нравилась еда – много крыжовника и клубники с густыми сливками, однако она возражала против того, чтобы к столу подавалось вино. Они приятно провели время в Ирландии и неплохо отдохнули. Единственное, что портило все удовольствие – условия жизни бедняков. По мнение Моттов, эти условия были самыми ужасными из когда-либо виденных ими во время путешествий.

«Видели бедняков в лачугах – их деградацию – их крайнюю нужду – разговаривали с некоторыми из них – вернулись к Р. Уэббу, пили чай – говорили об условиях жизни бедняков в сравнении с нашим рабством», – записала Лукреция у себя в дневнике.

Из Дублина Мотты направились в Белфаст, там они посетили издателя «Айриш Френд», и затем сели на пароход, идущий в Глазго, где и провели две недели, посвященные осмотру достопримечательностей и различным встречам в Шотландии. Они навестили собрание Друзей, но нашли его разочаровывающим, самая длинная проповедь была «нудной и затянутой, посвященная системам Школ богословия, она настолько тесно связана с квакерской верой, что лишила тему изначальной простоты и красоты – оплакиваем их деградацию, а они тем временем сокрушаются о нашей ереси», – писала Лукреция.

Унитарианский священник предложил Лукреции встать за его кафедру в ближайшее воскресенье, и Лукреция с радостью согласилась. Ее проповедь была, вероятно, первой речью, посвященной правам женщин, защите их права выступать публично. В своей проповеди она сетовала на неравноценное образование, призывала своих сестер «сбросить шелковые кандалы, связывающие их… и подготовить себя к тому, чтобы занять приличествующее им положение, стать естественными соратниками, друзьями, наставниками рода человеческого». Она говорила почти два часа, и все это время удерживала напряженное внимание большой аудитории.

В начале этой встречи несколько слов сказал Джеймс Мотт. Он представил себя и Лукрецию, обрисовал их главную цель, прочитал протокол местного собрания, и, как обычно, постарался объяснить, что они принадлежат к ветви Общества Друзей, отличающейся от той, к которой принадлежат здешние Друзья. И, тем не менее, квакеры Глазго сочли своим долгом написать письмо в газету, в котором они особо отмечали, что не желают, чтобы их каким бы то ни было образом отождествляли с любыми высказываниями Лукреции Мотт на собрании, равно как не желают нести за эти высказывания ответственность.

Для Джеймса это было уж слишком. Он написал длинное гневное письмо Уильяму Смиллу, одному из тех, кто подписал письмо в газету. Джеймс обвинил местных квакеров в том, что они «лелеют дух предрассудков и нетерпимости, полностью не соответствующий милосердной религии Иисуса к тем, кто придерживается иного мнения». Он спрашивал, «не являются ли ваши воззрения настолько эфемерными, что им грозит полное исчезновение в солнечном свете истины». Он был настолько возмущен, что, когда писал книгу «Три месяца в Великобритании», посвятил ее значительную часть обсуждению предубеждения британских и шотландских Друзей против хикситов и собственному страху при виде упадка Общества Друзей в Англии.

К счастью, слухи о газетной атаке не достигли Моттов, пока они не приехали в Лондон, так что чета самым приятнейшим образом продолжала свой путь. В Эдинбурге они провели два спокойных дня с Джорджем Комбом, френологом, и его женой Селией, возобновив дружбу, начавшуюся в Филадельфии в 1838 году. Официально Комб не исследовал голову Джеймса, но позже он сказал Лукреции, что во время посещения Филадельфии в 1838 году, он заметил, что Джеймс – человек хороший и обладающий способностями, но целиком занятый своим бизнесом. «То, как он держал себя за время пребывания у нас, заставляет воздавать должное его уму. И общее впечатление о нем сложилось, как о человеке талантливом, великодушным, достойным быть Вашим супругом».

Сара Пью и Эбби Кимбер вновь присоединились к Моттам в Эдинбурге, вместе они путешествовали вдоль границы Англии с Шотландией. По дороге в Мелроуз Эбби они вступили в спор о рабстве с плантатором из Джорджии, отдыхавшим в Англии и ехавшим в той же карете. И, хотя они не щадили попутчика, тот сопровождал их до самого Эбботсфорда, родных краев сэра Вальтера Скотта. Там довольно несговорчивый гид наскоро показал им дом. Лукреции, однако, удалось завязать разговор с женщиной, которая оказалась вдовой егеря Тома Пурдье, любимого друга Скотта. Миссис Пурдье угостила их свежеиспеченным хлебом из собственной кухни, вырвала несколько листочков из конторских книг своего мужа и рассказала им все-все о том, как сейчас живет семья Скотта. В середине разговора Лукреция отправилась на поиски попутчика из Джорджии, чтобы он тоже мог познакомиться с миссис Пурдье. Возможно, южанин так и не перешел на сторону аболиционистов, но он был тронут заботливым отношением Лукреции.

Самое большое удовольствие Лукреция получала не от пейзажей, а от общения с людьми. Во все время их путешествия по Шотландии она наблюдала каждодневную жизнь людей – босых женщин, тянущих за собой ручные тележки, пастухов с длинными посохами, каменные ограды (как в графстве Честер), овсяную кашу и овсяные лепешки на завтрак. Все это интересовало ее гораздо больше, нежели дикие долины Хайленда или поездка на Лох-Ломонд.

После непродолжительного визита к Гарриет Мартино в Тайнмуте вся компания возвратилась в Лондон. Там они снова воссоединились со Стентонами и остальными аболиционистами и провели последнюю неделю, навещая друзей и осматривая достопримечательности. Лукреция снова постаралась заставить себя почувствовать интерес к Британскому музею, но вместо этого обнаружила, что так и сидит у входа вместе с Элизабет Кэди Стентон, отвечая на пылкие вопросы молодой женщины.

Когда Лукреция только прибыла в Лондон, Элизабет Кэди Стентон не представляла, как ей относиться к Лукреции. Ведь муж Элизабет Генри принадлежал к противоположной стороне аболиционистского раскола. Однако очень скоро Лукреция расположила ее к себе, превратив Элизабет в свою горячую поклонницу. Наблюдая за тем, как маленькая квакер парировала нападки баптистских священников, слушая, как она разъясняла свои взгляды относительно Мэри Уоллстоункрафт и прав женщин, внимая ее проповеди с кафедры унитарианской церкви в Лондоне, молодая женщина укреплялась в надежде на то, что ее восстание длиною в жизнь против мужского доминирования может, в конце концов, принести какие-то плоды. «В моем новом друге я нашла женщину, свободную от какой бы то ни было веры в убеждения, созданные мужчинами, от страха перед мужскими обличениями. Для нее не существовало неприкосновенных тем, она всегда была готова усомниться в справедливости сказанного или сделанного – теоретически и практически», – писала Элизабет.

Наконец, пришла пора возвращаться в Соединенные Штаты. «Переполненные чувствами» Мотты распрощались со своими новыми друзьями и сели на пароход «Патрик Генри», на котором и добрались до дома без особых приключений. Лето, проведенное в Англии, благоприятно сказалось на здоровье Лукреции – на что и надеялись друзья и родственники. За эти три месяца она ела все, что хотела, и не страдала от дурных последствий… за исключением единственного случая, когда она попробовала креветки на завтрак. Ни разу она не пожаловалась на диспепсию. Возможно, здоровье улучшилось благодаря тому, что психологический стресс во время путешествия был все же меньше, нежели дома. И хотя в Лондоне и Шотландии на Лукрецию обрушились с яростными нападками, сами нападающие были для нее «чужаками», а посему она могла, не сдерживая себя и свой гнев, отвечать ударом на удар. Никогда ранее она не была столь резка, как с Натаниэлем Колвером и Джосайей Форстером.

Лондонский съезд стал поворотным пунктом для Лукреции Мотт. Теперь она стала признанным авторитетом в области аболиционистского движения и борьбы за женское равноправие. С признанием пришло и осознание необходимости продолжать борьбу. С опытом пришло чувство освобождения. Впоследствии она не пыталась скрывать ни свой гнев, ни преданность своим принципам. Она не тратила энергию, вступая в спор сама с собой касательно избранной линии поведения, она позволяла своему негодованию нести ее по течению и безоговорочно выделяла свое время, откликаясь на просьбы. Таким образом, открыв себя собственным чувствам и требованиям времени, Лукреция заложила основы своего дальнейшего роста на десятилетия.

Мотты вернулись в Соединенные Штаты опечаленные тем, что Всемирный конгресс так и не состоялся. Но исключение женщин из заседаний Британского и международного аболиционистского общества имело еще более важные последствия. Именно тогда началась череда событий, которая, около восьми лет спустя, привела к поворотному пункту в американской истории – к первому конгрессу по правам женщин в Сенека-Фоллз.



Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Всероссийское ордена трудового красного знамени общество слепых
2014 -> Методическая разработка семинарского занятия по теме Основы философского понимания мира по дисциплине огсэ. 01. Основы философии Для специальностей: 060101 «Лечебное дело»
2014 -> Психология семейных отношений с основами семейного консультирования ред. Е. Г. Силяева
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности
2014 -> Программа вступительного экзамена в аспирантуру по специальности


Поделитесь с Вашими друзьями:

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   21


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница