Доклада из серии «Духовный труд как призвание и профессия» «Наука как призвание и профессия»



Скачать 346.89 Kb.
страница1/4
Дата11.08.2018
Размер346.89 Kb.
ТипДоклад
  1   2   3   4

Черных А.И.

Журналистика как призвание и профессия

Идея статьи инспирирована идеями, а ее название прямо позаимствовано у знаменитого немецкого социолога Макса Вебера: 90 лет перед аудиторией Свободного студенческого союза им были прочитаны два доклада из серии «Духовный труд как призвание и профессия» -- «Наука как призвание и профессия» и «Политика как призвание и профессия» [Вебер М., 1990, с. 644-706; 707-735]. Понятия призвания и профессии вынесены Вебером в название докладов не случайны: в немецком языке со времени Реформации слово «das Beruf» обладает тремя значениями – это и профессия и призвание, и долг. В русском языке, как показал Макс Фасмер, слово «призвание» «калькирует немецкое», имевшее первоначально религиозный смысл: «призыв Бога к людям» [Фасмер М., 1987, т. III. С. 363], т.е. объединяет в себе все три коннотации. Содержательно Вебер ясно и недвусмысленно формулирует основную дилемму мыслящего профессионала – жить «для» профессии или «за счет» профессии, т.е. видеть в профессии цель и смысл жизни как самореализации, или же рассматривать ее исключительно как средство получения материальных выгод. Эта проблема приобретает особенное значение, когда речь заходит о специфике профессий публичных (от лат.publicus — общественный), т.е. обладающих особым воздействием на общество. К числу представителей публичных профессий относятся и политики, и ученые, и журналисты, которые в силу этой принадлежности должны быть ориентированы не только (а возможно, и не столько) на самореализацию как осуществление личного призвания, но и на выполнение профессионального долга как определенной миссии (букв. – ответственного задания).

Возникнув в языке юриспруденции, «публичное» в классическом правовом дискурсе определялось как «доступное для каждого», что означало отсутствие (исключение) контроля над доступом. Но кроме внешнего разрешения, здесь же имплицитно присутствовал и еще один смысл – делать что-то ясным (отчетливым) и видимым – как реализация классической рациональности. Именно это значение было перенесено на первые печатные медиа – газеты, выступавшие как средство выражения всеобщих требований разума, сопрягаемое с требованиями свободы выражения мнений, свободы прессы и ликвидации цензуры. Однако по мере развития публичной сферы и, как следствие этого процесса, расширения влияния основной сферы общественных дискуссий – средств массовой информации – понятие публичности наполняет новым содержанием. Ныне, по мнению американского коммуникативиста Джорджа Гербнера, на первый план выдвигается глубинный смысл этого понятия, обеспечивающий современным медиа «поистине революционную роль» за счет их возможности «создавать публичность» [Gerbner G., 1976, p. 53], и – дополняет немецкий социолог Никлас Луман – «репрезентировать ее» [Луман Н. 2005, с. 164]. В ходе этого двуединого процесса, внимание общества концентрируется на определенных лицах (персонах) и событиях, делая их тем самым не только видимыми, но и значимыми, а многократная фиксация внимания аудитории в ходе информационных повторов вызывает (общественный) резонанс, т.е. усиливает значение акторов, попавших в фокус медиа1. Именно создание и репрезентация публичности, которая в информационном обществе является результатом журналистской деятельности, и обеспечивает этой профессиональной группе особую роль и влияние. (Проблемы исторического пути журналистики как особого типа профессиональной деятельности от зарождения до современности могут достаточно корректно описаны формулой – от «четвертой власти» к созданию информационного аналога реальности)2.

В данной статье мне бы хотелось попытаться несколько повернуть угол изучения: сохранив общий вектор рассмотрения – роль медиа в современном обществе, сконцентрироваться на современных практиках журнализма. Анализировать я буду европейскую (атлантическую) модель журналистики, которая, собственно, и была исторически первой.

Поскольку журналисты ныне претендуют на функциональное изменение их профессии, выступая не столько в качестве информирующей , сколько созидающей смыслы инстанции, то проблема может быть сформулирована в виде вопроса: «Являются журналистские публикации, (в том числе посвященные наиболее острым социально-политическим проблемам), экспертными»? Или, другими словами, можно оценивать журналиста как эксперта – функции, имплицитно содержащаяся в их претензии на создание смысла и, соответственно, придания его явлениям и событиям, ставших фокусом их публикаций и передач.

Для обществ западного типа, т.е. демократических по своей сути, трудно переоценить роль прессы как первого медийного средства в их возникновении и развитии. Сама демократия, по словам английского исследователя Баррингтона Мура, предполагает появление на исторической арене нового сильного актора – буржуа: «нет буржуа, нет демократии», а этот социальный слой может существовать, лишь отстаивая свои интересы в борьбе с государством. Механизмом этого противостояния становится формирующаяся «буржуазная публичная сфера», как арена свободных дискуссий и обсуждения общезначимых, прежде всего экономических и политических проблем, основа формирования гражданского общества и его стержня – общественного мнения, рупором которого выступают газеты (именно к ним и относится характеристика «четвертая власть» (или четвертое сословие (fourth estate), наряду с ленд-лордами, крестьянами и ремесленниками), авторство которого приписывается то Эдмунду Берку, то Генри Филдингу3). К концу XIX в. усиливается роль публицистов – журналистов, обладающих по мнению Габриэля Тарда, «даром сильного психологического воздействия, обычно присущих вожакам толпы, а потому превращающихся в центральные фигуры политического процесса [Тард Г. 1902, с. 83-85]. То, что это общеевропейский процесс, подтверждает фиксирование Максом Вебером появления «партийных» журналистов, из которых нередко возникают политики [Вебер М., 1990, с. 668]).

Постепенно, по мере технологического развития в ХХ в., в том числе и средств массовой коммуникации (появление радио, кино, телевидения, а затем Интернета) происходят резкие социально-культурные сдвиги и расширяются функции этой сферы и ее представителей: медиа превращаются в создателя информационного аналога реальности, а журналисты – из трансляторов информации в создателей смыслов. Ключевые изменения в современной политической истории, о чем еще в 70-ые годы прошлого века писал Алвин Гоулднер, обусловлены, по его мнению, именно коммуникационными технологиями: так, появление «идеологии» как особой формы рационального дискурса связано с развитием печати, стимулировавшей в XVIII–XIX вв. различные интерпретации идей. Кино и телевидение – средства коммуникационного прорыва в XX в. – значительно усилили нелингвистический компонент коммуникации, что означало собой переход от «концептуального к знаковому символизму»; в результате уменьшилось влияние «аппарата культуры», носителем которого является «производящая» идеологию интеллигенция, при резком возрастании роли производимой медиа «индустрии сознания» [Gouldner A., 1976]. На переломе веков англичанин Дж. Томпсон ввел чрезвычайно емкое обозначение процесса превращения медиа во всепроникающего посредника (media – мн.ч. от лат. medium – посредник), формирующего «мир мнений», в основе которого лежат сведения, почерпнутые из того же источника, – медиатизация культуры [Thompson J., 2003].

Традиционно (на протяжении последних двухсот-трехсот лет – со времени появления первого медиа – газет) право на коммуникацию, как отмечает известный английский социолог Энтони Гидденс, было организовано репрезентативно: люди делегировали свой голос другим, не только политикам, но, не в последнюю очередь, журналистам. Проблема делегирования как вопрос о переносе власти, в результате которого доверитель разрешает доверенному лицу (группе) действовать, в нашем случае – говорить вместо себя, является одной из наиболее интересных и сложных тем политического анализа [Cм.: Бурдье П., 1993]. Однако между политической и журналистской репрезентациями – принципиальное различие: если политики в условиях современной демократии получают свой мандат на власть в ходе демократической процедуры выборов, т.е. легально, властные полномочия журналистов возникают в процессе инкорпорирования (встраивания) в профессиональное сообщество, обеспечивающее им доступ к «публичным аренам», т.е. путем «самозахвата», ибо их не выбирают. Тем не менее складывающаяся ситуация оказывается для журналистов имплицитным основанием претендовать уже на «вторую» власть в обществе.

Американский исследователь Р.Каплан выделяет четыре источника власти (политического влияния) журналистов в современном обществе.

Во-первых, создание ими новой реальности авторитета, приобретающего форму имиджа, обусловленное ростом визуализации информационных потоков (более 70 процентов сообщений транслирует основной визуальный канал – телевидение, что обусловлено его значительно большей информативностью, хотя и не столь многозначной по сравнению с вербальной, где всегда наличествует подтекст)4.

Во-вторых, происходящая децентрализация власти и тем самым ее ослабление. Современные сложные общества характеризуются переливом властных полномочий, традиционно рассматриваемых как прерогатива властвующей элиты, к другим, подчас новым социальным движениям и группам, в частности журналистам.

В-третьих, снижение доверия к власти путем разоблачений – основного метода расследовательской журналистики. Разоблачение (expose) – принципиальное орудие всех масс медиа с момента их возникновения, однако его роль резко усиливается в условиях глобализации.

В-четвертых, в рыночном (современном) государстве медиа начинают играть роль, подобную роли левых партий в национальном государстве, – не в идейном смысле (поскольку современные СМИ скорее можно отнести к правому спектру политики), но содержательно, ибо именно левые всегда задавали вопросы и разоблачали авторитет. Это обстоятельство определяло влияние оппозиционных изданий левого толка, которые, несмотря на сохраняющуюся на протяжении истории развития демократического общества безответственности журналистов (не юридической, но сущностной, в очерченном выше смысле), играли огромную роль [Kaplan R., 2006].

Именно масс-медиа и оказываются единственным таким средством, учитывая их функцию формирования информационного аналога общества, а следствием сложившегося положения является особая роль СМИ в современном политическом процессе и огромное влияние на политическую жизнь, т.е. медиатизация политики. Но это выражение не следует воспринимать буквально, ибо воздействие СМИ на политический процесс – не властное, а инструментальное воздействие: СМИ – не власть, а инструмент власти, сколь бы важную роль во властных взаимодействиях они не играли.

Несмотря на то, что СМИ принадлежит информационная (символическая) власть не юридически, а преимущественно по праву инициативы, «игры на опережение», их влияние на общественное сознание столь велико, что самим государством нередко манипулируют силы, способные использовать СМИ в своих целях. Государство не всегда способно контролировать процессы реальной действительности, и тогда «функцию управления этой реальностью приобретают те, кто может предложить более совершенную коммуникативную структуру в социальной реальности, лучшие и более действенные технологии работы с общественным сознанием» [Дацюк С., 1998]. И в этом – одна из особенностей современной демократии как процесса, предполагающего расширение ее основ, – перераспределение власти от (политической) власти как таковой к другим индивидам и общественным группам.

Итак, функциональные особенности современных средств массовой коммуникации в рамках организационного общества – в специфическом единстве института и организации, в создании ими информационного аналога общества (формирование искусственной виртуальной реальности, подменяющей собой «объективную» реальность), особое воздействие на одну из основополагающих сфер жизни общества – политическую деятельность (но также на хозяйство и культуру)5.

Особый характер современной массовой коммуникации обусловлен тем, что в ее рамках общество реализует технологические способы производства социальных значений. На практике разные социальные группы пытаются навязать обществу свою модель интерпретации того или иного события. Именно процессы интерпретации становятся центральными в деятельности современных СМИ, осуществляясь на когнитивном (познавательном) и культурном уровнях человеческого сознания и деятельности. На когнитивном уровне происходит приспособление информации, получаемой из СМИ, к жизненному опыту и убеждениям индивида, и формирование общественного мнения

На практике неизбежна ситуация, когда одни граждане (журналисты) выражают через mass media интересы других, обладающих ресурсами, позволяющими им получить доступ к средствам массовой информации, что означает неизбежность искажения точек зрения (мнений), существующих в обществе. Иначе говоря, СМИ в данном случае предстает как специфический посредник, который не выбирается в рамках демократических процедур. Таким образом, возникает реальное противоречие между свободой выбора, осуществляемой инвесторами и владельцами медийной собственности, различными группами давления, обладающими возможностями воздействия на СМИ, с одной стороны, и свободой выбора граждан, получающих информацию через ангажированные масс-медиа, – с другой. Все вышеперечисленное и выступает практическим ограничителем для применения традиционного представления о свободе печати в современном мире.

Изменения в обществе, повлекшие за собой двуединый процесс – медиатизации политики и политизации медиа, кардинально изменили и социальный статус журналиста, т.е. его положения обществе: по крайней мере, наиболее видные представители профессии включаются в состав истеблишмента, т.е. во властвующую, или правящую, элиту, представляя собой важный «отряд» этой сравнительно небольшой по численности, но весьма значимой по ее деятельности для общества социальной группы. И хотя применительно к демократии слово элиты звучит по крайней мере двусмысленно (суть демократии именно в том, чтобы отнять у властвующих их особенные привилегии, т.е. ликвидировать группы, имеющие как бы априорное право на власть), однако реальность демократического процесса сложнее теории, показывая, что демократический порядок не исключает, а наоборот, предполагает существование и даже усиление роли элит.

В силу выполняемых ими функций журналисты входят в ценностную элиту6– наряду с видными философами и учеными, выступающими в роли экспертов и советников власти, т.е. интеллигенция в широком смысле слова, к которой относятся и современные политтехнологи, т.е. творческие группы, обладающих влиянием на установки и взгляды широких масс. Впоследствии возникает представление о рефлексивных элитах, разработанное немецким социологом Хельмутом Шельски (1912 - 1984): функционально это стоящие параллельно “производителям товаров” “производители смысла”, доминирующие в таких сферах, как образование, общественное мнение, информация, и, в силу своего положения, воздействующие на сознание людей. Монополизировав смысл жизни, мировоззрение, оценки событий, постановки жизненных целей и т.д., эти «производители смысла» образовали, по Шельски, новую систему господства – духовного господства, что позволяет им удовлетворять также и свои властные амбиции7. В этом – источник априорных (и небезосновательных) претензий журналистов, кроме профессионального «владения» ими «публичными аренами», на роль «лидеров мнений»8, активно используемое в практике пропаганды (в свое время USIA так сформулировала один из приоритетов работы в странах «третьего мира»: «для нас важнее убедить одного журналиста, чем десятерых домохозяек или пятерых врачей» [Цит. по: Goroett I.C., O’Donnell V., 1992. p. 218].

Изменения в социальном положении журналистов, составляющих часть рефлексивной элиты современного общества, в котором они выполняют важную функцию проектирования информационно-коммуникационных сетей глобализирующегося мира и трансляции создаваемых смыслов, подпитывает их убеждение в реальности существовании «четвертой власти», носителями которой они являются, хотя на практике это положение следует воспринимать не более, чем метафору, учитывая процессы коммодификации* современных медиа, с одной стороны, и реальные ограничения их деятельности нормами государственного регулирования, принятыми в конкретных обществах 9, – с другой.

Создание информационного продукта аналогично массовому процессу производства, ориентированного на продажу (т.е. прибыль). «Удивительно, – писал английский исследователь Д.Баррат, – насколько производство телевизионных программ или современной газеты напоминает производство холодильников. Здесь налицо разделение труда, сложнейшая организационная структура и огромные инвестиции» [Barrat D., 1986, p.15]. Рутинизацию этого процесса усиливает и «вторичный» характер большинства транслируемой информации: как правило, до 60 процентов сообщений, появляющихся в СМИ, получено из пресс-релизов, официальных заседаний и пресс-конференций, и лишь примерно четверть является «чисто журналистской» – результатом свободного репортерского поиска и собственного анализа ситуации. Здесь, собственно, и возникает вопрос о характере этих знаний.

Изменение социальной роли журналиста, превратившегося в исторически нового «сильного» актора на политическом поле, отразились и на содержании профессии журналиста, который выступает не столько транслятором сообщений (информации), но создателем смыслов, осуществляя не столько контроль над властью, сколько тиражируя властные импульсы и убеждая общество в их истинности. Тем самым журналист принимает на себя (обычно имплицитно) не свойственные ему функции эксперта. Прежде чем анализировать эту проблему, попытаемся охарактеризовать процессы обращения информации (знания) в современном информационном обществе, как это исследовано в концепции «порядков знания» немецкого философа Хельмута Шпинера [Spinner H., 1993]. Под порядком знания он понимает своеобразный способ порождения, передачи и получения информации в определенной сфере жизни общества, или конкретного социального института, имеющий собственные специфические регуляторы. Деятельность СМИ как социального института наиболее адекватно описывается в терминах «конституционно-правового» или «публично-правового» порядка знаний, ориентированного на обеспечение свободы мнения, информационных и прочих, связанных со знаниями, прав личности. В рамках этого порядка речь идет исключительно о повседневном знании, то есть о мнениях, взглядах, точках зрения, суждениях, теориях, мировоззрениях и позициях, для которых не характерны квалификационные признаки научного знания, а именно: истинность, обоснованность, рациональность и др.

Х.Шпинер выделяет несколько черт повседневного знания, распространяемого в процессе массовой коммуникации. Во-первых, оно всеохватно, включая в себя практически все, что формирует мир индивидуума (за исключением сферы его профессиональной деятельности как эксперта); во-вторых, это знание имеет практический характер, поскольку служит реальным жизненным целям; в-третьих – и это главное – оно нерефлексировано, т.е. принимается на веру, не требуя систематических аргументов и доказательств (подтверждение тому – банальный, но до сих пор весьма распространенный стереотип: «если об этом пишут в газете (говорят по телевидению), значит это правда» [Huff D., 1954].

Получение и высказывание такого рода обыденных знаний (мнений) и является предметом регулирования в рамках конституционно-правового порядка, главной нормой которого является свобода распоряжения знаниями, – как своими собственными, так и "чужими"; именно на этой основе формируются и реализуются принципы свободы слова как неограниченной свободы выражать, воспринимать и критиковать знания. «Вторичными» нормами этого порядка знаний выступают два принципа: равнозначности всех мнений и точек зрения, т.е. отсутствие всяких квалификационных требований к "качеству" мнения (истинность, содержательность, эмпирическая подтверждаемость и т.д.) и свободы доступа к этим знания, что означает отсутствие формальных барьеров доступа к "форуму мнений" (например, требования обосновать мнение).

Институциональную структуру конституционно-правового порядка знаний образуют институт общественного мнения, та самая публичная сфера, основными «хозяевами» которой являются журналисты, и охраняемая законом сфера частной жизни. Поэтому к конституционно-правовому порядку знаний относятся как парламент и масс-медиа, с одной стороны, так и неформальные сети коммуникаций, наполненные слухами и разрозненными обрывочными сведениями, с другой. Совершенной институциональной формой этого порядка является процедура свободного демократического голосования: "один человек – один голос". "Демократические выборы, являются тайными, – напоминает Шпинер. – Это означает, что без всякой проверки отдаваемые голоса подсчитываются, но не взвешиваются" [ Spinner H. Op. cit., S. 127]. Демократия – не теория познания, поэтому в ней принципиально отвергается требование квалифицированности высказываемого мнения (его обоснованности, истинности, рациональности и т.д.). Фундамент ее образуют базовые "когнитивные", т.е. связанные со знанием и информацией, демократические права свобода слова, свобода веры, свобода прессы, именно это и означает, что в условиях демократии подлежит высказыванию любое мнение, даже заведомо ложное или нелепое. Та же самая проблема существует применительно к масс-медиа, императивом которых является информирование, т.е. максимально широкое представление сведений, а не селекция знаний.

Эта изначальная двойственность журналистской позиции усугубляется ныне, когда журналисты оказываются экспертами по определению (в силу их позиции в социальном поле), но являются ли они экспертами по сути? Ведь экспертное знание предполагает особый набор знаний, навыков, умений, которыми не обладает «средний» человек, человек «с улицы». Ведь, согласно словарям, эксперт (лат. expertus – опытный) специалист в какой-либо области, производящий экспертизу, например, судебный эксперт, а экспертиза – исследование какого-либо вопроса, требующего специальных знаний, с представлением мотивированного заключения (врачебная, бухгалтерская и т.п. экспертиза)10. Теснейшим образом связано с понятием экспертизы понятие компетенции, поскольку экспертное знание – всегда компетентное знание (лат. competens (competentis) соответствующий, способный) лат. competentia принадлежность по праву), означающей как круг полномочий какого-либо органа или должностного лица согласно теории «идеальной бюрократии» Макса Вебера, но персонально очерчивает круг вопросов, в которых данное лицо обладает познаниями, опытом. Иными словами, эксперт – это всегда профессионал в конкретной области знаний. Журналисты же не обладают этим профессиональным знаниям, они судят «по понятиям», основываясь на повседневном знании. В социальной феноменологии существует понятие «повседневной теории» как совокупности представлений или высказываний о мире, человеке, которые нередко носят характер предрассудков и предубеждений. Такого рода теории, как правило, имеют некий реальный референт и даже могут быть на этой основе (хотя и специфически) верифицированы. Самое интересное для нас, что такого рода теория полагается истинной, если удается найти подтверждающие ее факты, при этом сам поиск фактов носит специфически селективный характер (а потому факты находятся всегда). Повседневные теории не являются замкнутыми в себе образованиями, но позволяют – пусть своеобразно – познавать мир, расширяя тем самым его доступные для человека области.

В основе этих повседневных теорий, или повседневного знания, лежат выделенные основателем социальной феноменологии Альфредом Шюцем условия, соблюдение которых необходимо для успешного взаимодействия. И первое из них – предположение, что его партнеры видят и понимают окружающее так же, как и он. Это бессознательно используемое в обыденной жизни основание взаимодействия Шюц назвал «общим тезисом о взаимозаменяемости перспектив». Для наших целей особое значение имеет второй постулат общего тезиса – постулат «совпадения систем релевантностей»: «Пока не доказано противоположное, я принимаю на веру (и предполагаю, что другой поступает так же), что различия в перспективах, обусловленные уникальностью его и моей биографических ситуаций безразличны по отношению к наличным целям любого из нас… и мы оба отбираем и интерпретируем актуально или потенциально общие объекты и их свойства одинаковым образом или по крайней мере «эмпирически идентичным» образом, то есть достаточно одинаковым для достижения любой практической цели» [Цит. по: Ионин Л.Г. Социология культуры, с. 119].

Все, что мы знаем об окружающем мире, мы знаем из медиа. Особенно «сильно» истинность этого утверждения подтверждается в сфере политики. Для подавляющего большинства политика оказывается тем, что позволяют нам увидеть медиа, журналист здесь выполняют традиционную функцию прямого посредника, интервьюирующего представителя власти. К тому же, не стоит забывать, что масс-медиа представляют собой, по П.Бурдье, идеологическое производство — «относительно автономный мир, где вырабатываются в конкуренции и конфликте инструменты осмысливания социального мира, объективно имеющиеся в наличии в данный момент времени, и где, в то же время определяется поле политически мыслимого, если угодно, легитимная проблематика [Бурдье,1]. С другой стороны, — социальные агенты, занимающие различные позиции в поле классовых отношений, и определяемые по более или менее значительной специфической политической компетенции, т. е. по более или менее выраженной способности признавать политические вопросы именно как политические и трактовать их как таковые, давая на них политический ответ и исходя из чисто политических принципов (а не из этических, например); способности, которая неотделима от более или менее глубокого ощущения быть компетентным* в полном смысле этого слова, а значит — социально признанным в качестве правомочного заниматься политическими делами, давать свое мнение по этим вопросам или даже менять их курс. В действительности можно предположить, что компетенция в смысле технической квалификации (политической культуры) меняется на компетенцию в смысле квалификации социально признанной, как полагающиеся атрибут и атрибуция, универсальность которых есть одновременно их немощность, объективное («это не мое дело») и субъективное («это меня не интересует») устранение.

Для понимания проблемы, является ли журналист экспертом, т.е. оказываются транслируемые им смыслы научными, вновь обращусь к идеям Альфреда Шюца, который анализируя проблему социального распределения знания, по-видимому не случайно обращается к традиционному для классической либеральной мысли понятию «хорошо информированный гражданин» []Шюц А., 2003. С. 222-237]. Именно такой гражданин является подлинной основой демократического порядка, ибо способен «принимать решения со знанием дела». Выделяя «хорошо информированного гражданина» в качестве одного из идеальных типов исследования, Шюц помещает его посередине, между двумя другими, до известной степени представляющими собой стороны бинарной оппозиции: «экспертом» и «человеком с улицы». Если эксперт – представитель научной рациональности, знание которого «ясно и определенно», то «человек с улицы» -- носитель практического знания, т.е. «рецептов того, как в типических ситуациях добиваться типичных результатов типичными средствами» [Там же, с. 224], в вопросах же, не связанных с практическими целями, т.е. тех, в которых он не заинтересован непосредственно, этот человек «руководствуется своими чувствами и страстями». Так вот, журналист – это, конечно же, «гражданин, который стремится быть хорошо информированным»: не обладая, но стремясь обладать знанием эксперта, он «не


* Компетенция (фр. competence) — имеет во французском языке два смысла: первый — атрибуция: ведение, компетенция (иметь что-либо в своем ведении, быть по части чего-либо, это не в моей компетенции...); второй — квалификация: осведомленность, компетентность. Следует упомянуть также однокоренные слова competitif — конкурентоспособный и competition — состязание, соревнование, конкуренция, борьба

принимает фундаментальной неопределенности простого знания рецептов или же иррациональности своих непроясненных страстей и чувств»; для него существенно «иметь разумно обоснованные мнения» в областях, которые представляют для него интерес [Там же. с. 225]. Поэтому профессиональные журналисты обращаются к экспертам – чтобы создать «разумно обоснованные мнения», которые можно было затем транслировать аудитории.

В качестве такого приглашенного эксперта, как правило, выступает представитель науки, поскольку престиж науки в обществе высок (прилагательное "научный" является синонимом слов "лучший", "высококачественный", вообще "предпочитаемый")., и он переносится с института на его представителей. Научность, понимаемая как истинность, объективность, непредвзятость, заняла едва ли не самое высокое место в иерархии социальных ценностей: "научно доказанное" утверждение – это нечто окончательное, не подлежащее сомнению и обжалованию. При этом сама наука приобретает для «человека с улицы» характер магии, поскольку всеобщим является скорее научная "неграмотность" подавляющего большинства населения, поскольку люди знают, как использовать результаты науки (технические воплощения научных открытий оказываются типичным "черным ящиком"), но не знают, как и почему они работают, а сами "научные" представления приобретают метафорический характер (например, представления об электрическом "токе", атомном ядре, электронах и т.п.). Наука оказывается не столько «расколдовыванием» мира, как полагал М.Вебер, сколько его научным заколдовыванием, или «новой непрозрачностью», как определил это состояние современности Ю.Хабермас, ключи от которого находятся в руках избранных, каковыми представляются ученые. Но «магический» характер современной науки дополняется также стилизацией ее в массовом сознании под главного носителя человеческого спасения. Если еще принять во внимание склонность некоторых членов научного сообщества появляться в роли гуру и провидцев – экспертов на телеэкранах и в газетах со своими версиями окончательной истины, а также массовую веру в то, что наука эти истины знает, то смело можно говорить о том, что наука, устами своих пророков возвестившая эпоху освобождения от религии и суеверий, сама переняла существенные функции религии, стала религией нашего времени, а перенос научной харизмы на «медиатических интеллектуалов» (термин П.Бурдье) сопоставим с процессом «рутинизации» политической харизмы.

Одним из самых страстных критиков этой особой породы интеллектуалов был знаменитый французский социолог, которого даже называли “Bourdivine” («божественный Бурдье» [См.: Bourdieu P. 2008], для которого проблема взаимоотношения интеллектуалов и медиа была предметом исследовательского интереса с середины 90-х годов прошлого века – времени его активных выступлений на телевидении. Зная проблему «изнутри», он был крайне обеспокоен «захватом» публичной сферы средствами массовой коммуникации, которая тем самым «узурпировала право знать» и распространять знания, формируя «желательное» общественное мнение, вытеснив из этой сферы традиционных «создателей смысла» – философов и ученых11. В основе этого лежит забота о размере телеаудитории, а потому всякая серьезная мысль изгоняется весьма простым способом: устанавливая такие нормы скорости речи, которые по природе невозможны для серьезного осмысления (как правило, логическим объяснением этого является отсылка к «формату» передачи). Столь же плоха ситуация и в журналистике в целом, которая, по мнению Бурдье, пригодна только для "производства такой скоропортящейся продукции, как новости".

Анализируя журналистику, Бурдье показывает, что в них действует логика микроскопических отличий: чтобы существовать, надо немножко отличаться, ибо слишком отличаться – значит рисковать. Поэтому существует во многом бессознательная цензура, когда журналист «пропускает» только то, что соответствует его системным, т.е. сформированным полем, категориям мышления. Особое внимание он уделяет телевидению, все более превращающемуся в инструмент создания реальности: «Мы все больше и больше приближаемся к пространству, в котором социальный мир описывается и предписывается телевидением» [Бурдье, 2002. С. 30]. Это приводит к совершенно неожиданным последствиям политического характера. Сила внушения телевизионных изображений столь высока, что они могут продуцировать мобилизационные (или демобилизационные) эффекты у реальных социальных групп, вызывая страх, ненависть, расизм или ксенофобию в отношении лиц других национальностей. Сутью политической борьбы (на всех уровнях – от бытового до глобального) является способность навязать свои принципы видения мира и, как следствие, разделение на группы в зависимости от интересов, которые в результате политической мобилизации могут добиться признания, оказывать давление и получить определенные привилегии. В этой борьбе современному телевидению отводится решающая роль. Массовые акции, демонстрирующие отношение населения к тем или иным проблемам, ныне организуются так, чтобы они могли заинтересовать телевизионщиков и, усиленные принципом реальности, принести наибольший эффект.

В основе журналистского выбора всегда лежит стремление к поиску сенсационного и зрелищного, чего-то исключительного, т.е. эксклюзивного, по сравнению с другими изданиями или передачами. Но поскольку все копируют друг друга, чтобы опередить остальных, быть раньше других или сделать нечто, отличное от других, в итоге оказывается, что все делают одно и то же, следуя логике минимальных различий. В современных СМИ, как показывает Бурдье, конкурентная борьба за эксклюзив, которая в других сферах человеческой практики порождает нечто оригинальное и действительно единственное в своем роде, здесь ведет к единообразию и банализации. Бросающиеся в глаза отличия, связанные с политической окраской тех или иных изданий или передач, на деле скрывают глубинное сходство, связанное с ограничениями, накладываемыми источниками информации и целой серией механизмов, главным из которых выступает логика конкурентной борьбы, которая для либерализма выступает источник разнообразия. Однако в поле журналистики конкуренция работает как фактор единообразия, ибо конкурирующие журналисты или издания (каналы) работают в рамках одного и того же рейтинга, с одними и теми же рекламодателями (достаточно сравнить обложки еженедельников за две недели или выпуски новостей основных теле- и радиостанций, где, в лучшем случае, меняется очередность информации). Основой этого навязываемого медиа единообразия оказывается коллективный характер производства информации. . Поэтому поле журналистики Бурдье определяет как «игру взаимных отражений», деятельность в котором, в силу описанных особенностей, создает и усиливает невероятный эффект профессиональной замкнутости и интеллектуальной ограниченности.

Механизм круговорота информации, запущенный с появлением современных СМИ и постоянно воспроизводимый журналистами в своих повседневных практиках, обусловливает не только эффект закрытости информации, но и цензуры, оказывающейся гораздо более действенной, чем воздействие централизованных бюрократических регламентов или прямое политическое давление.

Ныне существует фактическая монополия журналистов как на средства производства и широкое распространение информации, так и на доступ к этому публичному пространству всех остальных. Именно журналисты располагают ныне властью над средствами публичного самовыражения и технологиями публичного признания.

Специфическим капиталом масс-медиа, за обладание которым идет постоянная борьба, является капитал известности и признания того или иного издания, программы или журналиста как авторитетного, профессионального, объективного, честного и т.п. В масс-медиа, как и в других полях культурного производства, существует два типа признания: узкое – среди коллег— профессионалов, и широкое, внешнее – со стороны публики, непрофессиональных потребителей. (Исторически поле журналистики, считает Бурдье, возникает в XIX в. на основе оппозиции между газетами сенсаций и газетами аналитических комментариев.) Основным мерилом работы журналистов, особенно на телевидении, которое сегодня является господствующей моделью для всего поля журналистики, становится рейтинг как мышление в терминах коммерческого успеха.

Если с середины XIX в. и практически до 70-х гг. XX в быстрый коммерческий успех в творческих и интеллектуальных кругах рассматривался как что-то подозрительное, то сегодня рынок все более признается подлинной инстанцией легитимации, отражением которой является спискок бестселлеров. Через механизм рейтинга коммерческая логика управляет творчеством, а рейтинговый менталитет завоевывает даже научные круги, начинающие заниматься маркетингом.

Ныне логика культурного производства все больше подпадает под влияние логики функционирования телевидения и других СМИ с их тенденцией к получению быстрой прибыли, захвату новых рынков, обращению к максимально широкой зрительской и читательской аудитории. Причем этот процесс захватывает не только зрелищные области культуры, но и серьезную литературу, художественную критику и даже социально-гуманитарные науки. Так, социология и философия больше не представляют собой области, закрытые для журналистов. Последние все более втягиваются в гуманитарные исследования, предлагая свое видение тех или иных профессиональных проблем, вынося свои суждения по поводу отдельных ученых и их взглядов. Более того, журналисты, желающие создать себе имидж интеллектуалов, стремятся приглашать в передачи ученых, организовывать дискуссии и т.п. С другой стороны, многие интеллектуалы – исследователи, университетские преподаватели сами стремятся попасть на экран телевизора или на страницы газет, чтобы получить внешнюю, независимую от профессиональной среды поддержку своим идеям.

Появляются так называемые медиатические интеллектуалы, чей специфический научный капитал сравнительно мал, однако в силу способности к «быстромыслию» именно они выступают в качестве постоянных участников различных «интеллектуальных» теле- и радиопрограмм. «Для некоторых из наших философов (и писателей) «быть» – значит быть показанным по телевизору, т.е. в итоге быть замеченным журналистами или, как говорят, находиться на хорошем счету у журналистов (что невозможно без компромиссов и самокомпрометации)» [Бурдье, 2002, с. 17].

Интенсивное взаимодействие журналистов и интеллектуалов приводит к стиранию границ между этими группами, порождая у журналистов иллюзии обладания экспертным, т.е. научным, знанием. В результате журналисты и телеведущие, некомпетентные в научных нормах и принципах, получают возможность решать, какие проблемы являются важными, а какие – нет, кто может быть экспертом, т.е. приглашенным в передачу, кто заслуживает определения «блестящий ученый», а кто – «ретроград». Подобное вненаучное влияние на науку Бурдье обозначил как медиатизацию социальной науки, которая имеет далеко идущие последствия, приводя, в частности, к изменение содержания определения интеллектуала, ученого. На телеэкранах место ученых— исследователей все чаще занимают эксперты – люди, обладающие учеными степенями, но стремящиеся сделать карьеру не традиционно научными средствами, не путем научных достижений, а с помощью новых возможностей, открываемых растущим влиянием масс-медиа на все сферы жизни, – на основе внешней поддержки медиа, легитимизирующих научного статуса. В том же русле находится и происходящее, по мнению Бурдье, подчинение проблематики социальных наук (в меньшей степени – естественных) медиа-логике, а сама социальная наука приобретает не свойственные ей функции обслуживания масс-медиа. Серьезное публичное обсуждение важных социальных проблем в СМИ может дать огромный позитивный эффект, но только в случае действительно научного обсуждения, а не подмены его непрофессиональными домыслами, как это происходит в большинстве случаев.

Но вторжение журналистов в социальную сферу имеет, как считает Бурдье, и другие, также негативные последствия. Логика производства сенсации, постоянное стремление к новому, отсутствие необходимой компентности приводит к разного рода дополнительным перекосам. «Наиболее интеллектуальные из этих новых производителей «знания» [журналистов. – А.Ч.] находят в возникновении «нового» неожиданную возможность деклассировать самых авторитетных интеллектуалов, ученых, чей авторитет в течение длительного времени наводил на них страх» [Бурдье, 2002. С. 98]. Таким образом осуществляется давление дилетантов на научное поле.

Проблемы доминирования в науке являлись предметом длительных размышлений Бурдье, считавшего, что постоянная политическая борьба за научное доминирование, идущая во всех областях научного знания, особенно характерна для поля социальных наук. Цель этой борьбы не есть нечто заданное, ибо ее формулирование уже есть ставка в борьбе. Побеждают в этой борьбе те, «кому удалось навязать такое определение науки, согласно которому наиболее полноценное занятие наукой состоит в том, чтобы иметь, быть и делать то, что они имеют, чем они являются или что они делают» [Bourdieu P., 1976. P.90]. Принципиальное значение имеет собственная позиция ученого или иного производителя культурной продукции, способность которого противостоять давлению Бурдье фиксирует в «законе Жданова». Чем более независим тот или иной производитель культурной продукции, чем более он богат специфическим капиталом и обращен к узкому рынку, тем более он склонен к сопротивлению. И наоборот: чем больше он предназначает свою продукцию для широкого рынка, тем более он склонен к сотрудничеству с внешними силами – государством, церковью, партией, журналистами, телевидением [Бурдье, 2002. С. 81].

Особое влияние оказывает рейтинг на телевидение, где господствует временнáя конкуренция в погоне за сенсацией, цель которой – опередить других. По мнению Бурдье, это нетерпение ведет к нетерпимости телевидения по отношению к нормальному мышлению, т.е. к раздумьям, порождая особый тип мыслителей, которых он называет fast-thinker'ами - "быстродумами", способными мыслить в условиях, при которых никто не мыслит [Бурдье, 2002. С. 44]. «Быстродумы» мыслят готовыми идеями - усвоенными всеми банальностями, не вызывающими возражений, т.е. клише. Так снимается основная проблема коммуникации – соответствия условиям и возможностям восприятия, предполагающего наличие у воспринимающего кода для дешифровки получаемой информации. В случае оперирования готовыми идеями дешифровка не нужна, коммуникация мгновенна, но она при этом как бы и не существует, поскольку не происходит обмена информацией, а единственным содержанием такого рода коммуникации оказывается сам факт общения. Так называемые общие места, играющие огромную роль в повседневном общении, обладают свойством (в силу их банальности) восприниматься мгновенно, тогда как мысль разрушительна: опровергая и отвергая привычные идеи, она должна быть доказана, требуя определенного времени.

Именно поэтому дебаты на телевидении Бурдье определяет как ложные, когда противники в студии – на самом деле приятели и сообщники, а по видимые столкновения позиций и точек зрения ограничены системой ограничений (вмешательством ведущего, временем выступления, тоном и жестами участников).

Проведенный Бурдье социологический анализ поля журналистики и условий труда журналистов (как в обычных, так и в электронных СМИ) наглядно демонстрирует двойную зависимость производства информации, испытывающей разнонаправленные воздействия. С одной стороны, СМИ получают все большую власть в информационном обществе, превратившись в важнейший фактор современной политической борьбы: с другой – попадают под непрерывно усиливающееся воздействие и контроль политики (политиков) и экономики, испытывая возрастающий политический и экономический прессинг. Журналисты оказываются в ловушке заказных публикаций, к числу которых относятся война компроматов, цензура и самоцензура как отражение давления со стороны владельцев и спонсоров, преследующих собственные, далекие от информационных, цели.

Игнасио Рамоне добавляет к этому еще одно, не менее суровое обвинение в адрес масс-медиа: они повинны в превращении интересов международного капитала в универсалистскую по своим претензиям идеологию консьюмеристского общества. Подтверждение тому мы встречаем вновь, в уже развернутом виде у Иммануила Валлерстайна [Валлерстайн И. 2008] по мнению которого «риторика лидеров панъевропейского мира… а также большинства СМИ и принадлежащих к истэблишменту интеллектуалов наполнена призывами к универсализму как главному оправданию их политики» [Там же, с. 4]. Он выделяет три варианта этих призывов: первый состоит в подчеркивании основного направления панъевропейской политики как направленной на защиту «прав человека» и развитие «демократии»; второй базируется на теории «столкновения цивилизаций», а потому без доказательств принимает постулат о превосходстве «западной цивилизации», базирующейся на этих универсальных ценностях и истинах, над всеми прочими; третий утверждает научность истин рынка, а потому отстаивает положение, что у правительств других стран «нет иной альтернативы», кроме принятия этих истин и действий согласно законам неолиберальной экономики. Все эти идеи предлагаются медиа в качестве самоочевидных, что, на самом деле не так. Все это – примеры власти наименований и классификаций, в терминологии П.Бурдье, той символической власти создавать и навязывать определенные социальные представления, модели желаемого устройства общества и государства. Еще сравнительно недавно, по его мнению, эта власть в большинстве западных демократий была отделена от политической и экономической, ныне же она во все в большей степени концентрируется в руках одних и тех же людей. Излюбленным примером максимальной концентрация символической власти в одних руках, а именно в руках партии, был для журналистов Советский Союз, где монополия на информацию и жесткий контроль за ней превратили СМИ в средства массовой информации и пропаганды, что значило подмену информации пропагандой. Но практически тот же процесс мы наблюдаем сейчас в западных демократиях. Так, в американской коммуникативистике в начале 90-х гг. XX столетия возник даже специальный термин «олигополии новостей» (news oligopolies) [Pasqualli A., 1992. Р. 5].) Владельцы крупных корпораций приобретают СМИ, во все большей степени контролируют большие информационные группы, присваивая инструменты производства и распространения культурного продукта. Объединяя разные средства производства символической продукции – телевизионные каналы, интернет-компании, книжные и журнальные издательства, кино- и телестудии, они предлагают один и тот же товар (в разных формах), ибо информация (в широком смысле) выступает для ее производителей как продукт, произведенный для продажи, т.е. товар в традиционном политэкономическом смысле, создание и распространение которого подчиняются общим экономическим регуляторам, главным из которых выступает прибыль.

Масс-медиа, таким образом, опираясь на внешние культурному производству политические и экономические силы, осуществляют незаконное вмешательство в поле науки. Журналисты пытаются диктовать ученым форму и содержание суждений, выступая от имени широких масс и демократии, однако под демократией в этом контексте часто понимается потребительский рейтинг и поиск новых рынков сбыта продукции.

Анализируя собственный опыт телевизионных выступлений, Бурдье обращает внимание на то, что логика построения передач не оставляет исследователю возможности раскрыть свои взгляды, поскольку существуют ограничения во времени, в выборе словаря (ориентация на широкую публику не позволяет использовать точную научную терминологию), в способе подачи материала (зависящей от концепции передачи). Он отмечает тенденцию к сокращению «пространства дебатов», выражающемуся не только в уменьшении времени, выделяемого на обсуждение социально значимых тем, но и в сокращении круга людей, участвующих в этих обсуждениях.

Одним из пороков аналитических передач, в том числе с участием ученых и экспертов, Бурдье называет их «короткую память», проявляющуюся двояко. Во-первых, многие передачи и статьи основаны на текущих, т.е. сиюминутных, событиях, рассматриваемых, как правило, вне исторического контекста (не отслеживается возникновение и развитие проблемы, что означает игнорирование предшествующих событий, поскольку считается, что к материалу никто не будет возвращаться); во-вторых, безнаказанность, а потому безответственность аналитиков, делающих прогнозы в СМИ (поскольку вопрос о том, сбылись или не сбылись прогнозы, мало волнует журналистов). В этом – проявление не только своеобразной "потери памяти", свойственной современным медиа, но и их безответственности (особенно в сравнении с политиками).

Несмотря на выявленные недостатки, Бурдье считал необходимым для ученого использовать огромные возможности масс-медиа, чтобы, с одной стороны, донести до широкой публики результаты своих исследований, а с другой – подтвердить независимость аналитической и критической научной рациональности в мире, все более подпадающем под власть медиа-логики.

Итак, мы убедились и надеюсь, наглядно это показали, что журналист – отнюдь не носитель смысла, он облекает «чужие» (экспертные или властные) смыслы в соответствующую месту, времени, «злобе дня» (социально-политическому заказу) форму.

Поэтому современный информационный плюрализм, основанный не только на развитии техники порождения и переработки знаний, но и на демократических нормах конституционно-правового порядка знаний, должен включать в себя принципиальное требование – равенство всех мнений, высказываемых в его рамках. Тем самым может быть «снята» – по крайней мере, на уровне рацио, – проблема журналистского превосходства, как навязывания своего мнения, и, как следствие, признание права за каждым (а не только журналистом) на собственное мнение. Чувство превосходства, которое нередко демонстрируют журналисты, относится, по М.Веберу, к одному из основных грехов представителей публичной профессии, – тщеславию [Вебер М., 1990, с. 691]. Возможность если не убедить, то, по крайней мере, убедительно продемонстрировать принципиально не экспертный, но повседневный по преимуществу характер журналистских оценок, как кажется, может – хотя бы до некоторой степени – послужить сдвигом в желательном направлении. Фактическое осознание и признание журналистским сообществом права на равнозначность мнения за «человеком с улицы» может стать первым шагом к переопределению отношения к аудитории, придав журналистике подлинно демократический характер (хотя последнее относится скорее к области утопии).


Каталог: data
data -> Конспект лекций Санкт-Петербург 2007 г
data -> Федеральное государственное автономное образовательное
data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
data -> Методика исследования журналистики
data -> Источники в социологии


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница