lit patan problemi prichinnosti davidovskiy/Проблемы причинности в медицине. И.В. Давыдовский

Патологическая анатомия
Скачать lit patan problemi prichinnosti davidovskiy/Проблемы причинности в медицине. И.В. Давыдовский (922kb.)
lit patan problemi prichinnosti davidovskiy/Проблемы причинности в медицине. И.В. Давыдовский
Страница 2/7
пред. страница | след. страница

Г л а в а II


ВНЕШНИЕ И ВНУТРЕННИЕ ФАКТОРЫ В ЭТИОЛОГИИ


Еще у Гете мы читаем: «Нет ничего внутреннего, нет ничего и внешнего, ибо внутреннее есть в то же время внешнее». Также мыслили крупные умы на заре эпохи Возрождения. Сюда относятся идеи Парацельса о единстве микрокосма (человека) и макрокосма (природы), идея единства мироздания, идея уни­версальной корреляции, запрещающая противопостав­ление человека природе. Аналогичные взгляды крупнейшего представителя натурфилософии Шеллинга (XVIII век), который видел в организме лишь один из интегральных элементов «всеобщего организма», т. е. приро­ды. Единство организма и среды не умозрительно, а в процессе эксперимента, показали И. М. Сеченов, Н. Е. Введенский, И. Л. Павлов. Плодотворность идеи единства организма и среды (выражается в целом ряде принципиальных положений эволюционной морфологии, эволюционной физиологии и сравнительной (эволюционной) патологии.

Эволюционно-исторический подход в корне меняет плоские этиологические представления, вращающиеся в рамках сегодняшнего дня. Он требует, прежде всего, учета того, что внешние факторы не могут ни породить в организме, ни вызвать в нем ничего сверх того, что у него имеется в виде исторически развившихся потенций. Вот почему «каковы бы ни были внешние условия, прямо они не производят никаких изменений в орга­низме животных» (Ламарк). Эти изменения возникнут только при наличии соответствующего «внутреннего основания» [Келликер (А. Kölliker)]. Оба эти положения являются верными не только «в отношении факторов эволюционного развития, но и в отношении факторов сегодняшнего дня, воздействующих на сегодняшнего человека.

Внешние факторы сами по себе не создают в организ­ме специфических изменений. Но последние возникнут с неизбежностью, когда внешний фактор найдет себе специфическое, т. е, адекватное функциональное и морфологическое, преломление. Этим именно путем в организме возникали и закреплялись те или иные струк­туры и приспособительные устройства.

Особенно важно подчеркнуть единство формы и со­держания любого биологического процесса, их нераз­рывность в познании каузальных связей и сущности явлений1. Форма возникает в самом процессе, последним она и держится.

Вне изучения формообразовательных процессов по­знание органической жизни выглядело бы совершенно абстрактно. Именно формообразовательные процессы в организме, здоровом и больном, являются ведущими. Они, будучи направленными, являются объективными свидетелями наличных каузальных связей в процессе обусловливая его закономерную локализацию.

Из этого следует, что морфологические данные, по­лучаемые при изучении любого биологического процес­са, не есть какая-то особая система форм, обособленная от системы функций. Это чисто рассудочные аспекты, искусственно разделяющие неделимое в познании. Самая постановка вопроса о внешнем и внутреннем в этиоло­гии процесса по смыслу сказанного запрещает видеть в форме лишь внешнюю сторону явления.

Подразделение причин болезней на внешние и внутренние по сути дела лишено смысла. Внутрен­них причин болезней в абсолютном смысле этого слова вообще не существует. В частности, и все наследствен­ные заболевания в конечном итоге имели какие-то внеш­ние факторы, создавшие то или иное наследственное предрасположение, в дальнейшем закрепившееся в по­томстве.

Но это именно предрасположение, которое для своей реализации все же требует тех или иных внеш­них «разрешающих» факторов. Другими словами, и предрасположением еще не самодовлеющая причина болезни, а только лишь ее возможность.

___________________________________________________________________________

1 Стремление к оформлению, к формообразованию, к структур­ной упорядоченности — одна из основных закономерностей живой природы. Стремление это наглядно выступает в белковых телах, например в мышечном, коллагеновом волокне, и даже в сравни­тельно простых телах, как лецитины, кефалины, образующих кри­сталлы и миелиновые фигуры. Структуру имеет и атом, казавшийся неделимым.

_____________________________________

Против господствующего в теоретической и практи­ческой медицине положения, что этиология болезней сводится к факторам внешней среды, ничего нельзя было бы возразить, если бы при этом не подразумева­лось, что это лишь факторы индивидуальной жизни (быт, образ жизни, профессия и т. п.), что они случай­ны для заболевшего и что действующая причина — самодовлеющий и притом абсолютно внешний этиоло­гический фактор. Отсюда делается вывод, что возник­шая болезнь— это случай из жизни заболевшего, слу­чай из врачебной практики. При этом вся история этой болезни (тифа, гипертонии, рака и т. д.) обычно ук­ладывается в какие-то сроки, дни, месяцы, иногда лишь годы, поскольку уже давно родилась догадка, что под­час причины болезней «закрадываются» и «начинают действовать в организме раньше, чем больной делается объектом медицинского внимания» (И. П. Павлов). Лишь в особых случаях эти сроки выходят за пределы индивидуальной жизни, и ее называют тогда наследст­венной. Так или иначе подавляющая масса, медицин­ских заключений, касающихся этиологии болезни, не выходит за пределы сегодняшнего человека и каких-то обычно ближайших отрезков жизни. Ошибочность этой концепции заключается в ее антиисторичности, в све­дении истории болезни, к истории индивидуальной жиз­ни, даже если учесть поправку И. П. Павлова. Фактически почти все болезни человека, все патоло­гические процессы в этиологическом и анамнестическом отношении уходят за пределы индивидуума, являясь болезнями видового и межвидового значения. Травма­тические повреждения не противоречат сказанному: физическое нарушение тканей, т. е. травма, — это се­годняшний день и час; развертывающийся вслед за травмой травматический процесс — это далекое прош­лое по своему историческому развитию и содержанию. Этиология травмы — это сегодня. Этиология травмати­ческого процесса — это история многих тысяче­летий.

Сущность рассуждений не меняется, если мы возь­мем болезни человека инфекционной и неинфекционной природы. Как специфические видовые процессы, обусловленные теми или иными внешними факторами, этиологически для человека адекватными (см. ниже), они являются продуктом истории, исторической необхо­димостью, хотя в плане отдельного индивидуума они случайны.

Современная медицина, естественно, больше всего озабочена устранением, предупреждением этих случай­ностей. Она с большим успехом это делает. Этиология самих событий, т. е. травмы, заражения, отравления и т. д., не может вызвать сомнений в отношении прямо­линейных связей причины и события. Однако этиология возникающих болезненных п р о ц е с с о в (травматиче­ского, инфекционного токсического, бластоматозного и т. д.) для современной медицины остается еще большой загадкой. Этиология в плане исторического анализа явлений представляет собой самый слабый отдел меди­цины. Раневой процесс, инфекция, профессиональный, бытовой или экспериментально вызванный рак, воспа­ление и т. д. имеют очевидную внешнюю причину. Это очень важная медицинская, практическая сторона во­проса.

Благодаря знанию этих причин люди смогли создать лучшую жизнь, они научились предупреждать некоторые болезни, а многие из них успешно лечить. И все же это лишь эмпирическая сторона вопроса, не дающая представления ни о подлинной причине явлений, ни об их биологической сущности. Исторически понимаемые причинно-следственные отношения подра­зумевают объективную отражательную связь между причиной и следствием. Очевидно, что качество связи, т. е. ответная реакция на воздействие, будет оп­ределяться морфофизиолотическим субстратом организма.

Назрела острая необходимость изучения биологиче­ских закономерностей, которые позволили бы раскрыть подлинные причинно-следственные связи между трав­мирующим фактором и травматическим процессом, меж­ду внедрением инфекта и инфекцией, между канцероге­ном и раковым процессом и т. д. Только такое изучение позволит сказать, что врачу действительно «открыты все тайны природы» и что он «приобщен к этим тайнам больше, чем все остальные ученые» (Парацельс).

Анализ этиологических факторов при индивидуаль­ном заболевании всегда должен быть анализом внешнего (экология) и внутреннего (иммунность, возраст вид,

конституция и т.д.). В конечном итоге именно внутрен­ний фактор (слагающийся исторически в фило-онтогенезе) решает вопрос о возникновении болезни; он же ей при­дает свои черты в клиническом и морфологическом вы­ражении. Воспаление, будучи вызвано данным внешним фактором, реализуется только вследствие того, что в самих тканях по ходу процесса возникают вещества (гистамин, гепарин, серотонин и др.), т. е. внутренние факторы, или стимуляторы, в результате которых внеш­няя причина или теряет свое значение (пример — ожог), или сливается с этим внутренним фактором в этиологи­ческом единстве (пример — инфекции). Внутренние фак­торы, детерминирующие развитие воспалительного про­цесса, являются продуктом истории воспаления, т. е. отражательной связи между причиной и ее действием. Этиология воспаления фактически уходит в глубину, в историю видов (И, И. Мечников).

Рак может быть вызван бесчисленным количеством внешних факторов. Но это же обстоятельство компроме­тирует идею, в силу которой отдельно взятый внешний фактор приравнивается к понятию «этиологии рака». Чтобы этот фактор стал канцерогенным, необходим внутренний фактор (местный, общий, биохимический, на­следственный, возрастной и т. д.). Чрезвычайное разно­образие этих факторов и породило совершенно правиль­ное положение, что рака нет, а есть лишь раки людей, животных разных полов, возрастав, органов и т. д. Это же разнообразие факторов, их интерференция лежат и в основе другого положения, что этиологическое изуче­ние рака требует в равной мере изучения, как заболе­вания, так и незаболевания. И последнее даже важнее, поскольку здесь обрисовываются перспективы как ши­рокой профилактики опухолей, так и подавления их роста, т. е. ингибиции.

Если и можно говорить об этиологии рака вообще, то только в плане его биологической сущности как спе­цифического нарушения формообразовательных процес­сов. Историческое прошлое этих процессов безраздель­но сливается с проблемами роста и развитая орга­низма.

Этиология болезни есть закон, вскрывающий взаимо­связи и взаимодействия, приближающий к познанию сущности болезни, Но это и будет подтверждением самого общего положения, по которому «закон и сущность — понятия однородные» (В. И. Ленин) 1. Клиническая практика показала, эксперимент под­твердил, что причина как внешний фактор вообще не равна действию. Действие всегда опосредовано, если это не просто физическое уничто­жение тканей. Опосредование действия во внутрен­них механизмах живых тканей и придает возникающим явлениям то нечто стандартное, стереотипное, то, наобо­рот, нечто как бы случайное (травма и шок, травма и рак, травма и гангрена и т. д.). На самом деле и за этими «случайностями» стоит та или иная необходи­мость, а именно «внутренняя причина» в виде ли соче­тания травмы с чрезвычайным раздражением нервной системы, быть может, с особой ее раздражимостью, в виде ли особого предрасположения к раку, в виде ли, наконец, ареактивности травмированных тканей, поте­ри последними элементарной способности реагировать на травму воспалением. В последнем случае гангрена будет неизбежным следствием.

Медицинская практика имеет неопровержимые наб­людения, указывающие на то, что лишь отдельные трав­мы (в пределах 1%) осложняются анаэробной гангре­ной или столбняком, несмотря на то, что почти 100% ран, например огнестрельных, содержат названные мик­роорганизмы, однако без особых последствий. Внутрен­ние причины (мертвые ткани раневого канала, ареактивность тканей, окружающих рану), а также невни­мательное отношение врача к очищению раны, объек­тивные трудности такого очищения — вот целая группа факторов, без правильного учета которых нельзя пост­роить этиологию раневых инфекций.

Спрашивается, что важнее для практической меди­цины: знакомство с указанной группой факторов, их предупреждение, устранение или трафаретное и в корне ошибочное положение о перфрингенсе (Вас. perfringens) как этиологии анаэробной гангрены? Ведь причина, которая не действует, не есть вовсе причина (Ф. Энгельс). А перфрингенс, населяя нормальный кишечник и раны, как правило, «не действует». Его постоянное, действие в условиях искусственно построенного эксперимента говорит лишь об опасности механического перенесения данных эксперимента в жизнь.

_______________________________________________________________

1 В, И. Ленин. Сочинения, изд. 4, т. 38, стр. 127.

__________________________________

Стафилококки, стрептококки, пневмококки, кишечная палочка, протей, грибки, сотни видов бактерий и вирусов населяют тело человека. Но они лишь иногда и не у каждого индивидуума «действуют» как «патоген­ные» факторы. Не очевидно ли, что в плане этиологии как учения иногда важнее знать причины недейст­вия, именно для того, чтобы научно понимать дейст­вие. В то, же время это действие невозможно понять, разорвав единство макро- и микромира, сделав орга­низм и микроб абсолютно обособленными существами, случайно лишь встретившимися.

Между микробами и высшими организмами не толь­ко постоянная связь, но и связь внутренняя, необходимая и в то же время изменчивая в ходе эволюции. Метафизический разрыв этих связей, абсолютизация различий между организмом и микро­бом и имели своим последствием тот факт, что этиоло­гия как учение оказалась в кругу мифических представ­лений об агрессии и агрессинах, о «защитных» реакци­ях, об алексинах и т. д.

Сказанное выше об этиологии события (медицин­ский аспект) и этиологии процесса (биологический ас­пект) имеет прямое отношение к проблемам профилак­тики.

Соответствующие мероприятия касаются как будто лишь сегодняшнего человека и сегодняшнего дня. Сюда относятся: оздоровление внешней среды (воздуха, воды, почвы), профилактические прививки и т. п. Государст­во; со своей стороны осуществляет такие мероприятия, как сокращение рабочего дня, уничтожение тяжелого физического, труда, пенсионный закон, строительство жилищ, специальные законы по охране женщины-мате­ри, детства и т. д. Не трудно, однако, в этом далеко не полном перечне профилактических мер борьбы за здоровье человека обнаружить и зародыш того, что имеет прямое отношение к биологическому аспекту проблемы этиологии. Эти меры то косвенно, то более не­посредственно оказывают свое воздействие на природу человека, его реактивность, на природу болезней, изме­няя их лицо, летальность. Именно биологический аспект проблемы этиологии, т. е. всестороннее раскрытие природы человека, его экологии и широкие профилактические мероприятия, устремленные на изменение условий и образа жизни человека, является подлинно «этиотропным» лечением основных его болезней. Такова современность, таково и будущее медицины в ее основных тенденциях.

Особенным и принципиально важным в этих тен­денциях будет не столько лечение отдельного больного, сколько лечение, т, е. предупреждение и ликвида­ция самой заболеваемости, вернее, максимальное сни­жение «меры» ее «законности». Ниже мы еще остано­вимся на этом.

Из сказанного также следует, что профилактические мероприятия, осуществляемые государством и медици­ной, отнюдь не обязательно являются нозологически направленными. Правильнее утверждать обратное, а именно, что эти мероприятия в основном лишены такой направленности, оказывая благоприятное общее воз-действие на организм, идет ли речь о его эмбриональ­ном и постнатальном развитии (что имеет прямое от­ношение к тератологии и онкологии), или о так назы­ваемой общей неспецифической резистентности т. е. о биологических феноменах, объединяемых такими поня­тиями, как иммунитет, стресс, т. е, способность приспо­собляться к «чрезвычайным раздражителям» и к «пато­генным ситуациям».

Делаются попытки упростить постановку вопроса о связи внешнего и внутреннего, а именно указывается, что болезнь в конечном счете обусловлена «вредностя­ми окружающей среды и ее главным компонентом— социальными условиями» (Г. Царегородцев), что при­родные факторы действуют патогенным образом не прямо, а лишь опосредованно, т. е. через факторы со­циальные, которые сами по себе нередко порождают воз-никновение «непредвиденных патогенных факторов». Нам кажется, будет более (правильным утверждать, что и природные, и социальные факторы действуют на человека опосредованно, а именно через его физиологи­ческие, по существу биологические приспособительные механизмы. Опосредование происходит не во «внешней, а во внутренней среде, т. е. в факторах «досоциальных». Только в извечном (приспособлении к прямому дей­ствию факторов внешней среды шла эволюция животного мира. В процессе такого же приспособления досоциальный homo стал homo sapiens, т. е. биосоциальным, существом. И болезни человека возникли не путем воз­действия каких-то «патогенных» природных факторов через посредство факторов социальных, а в «итоге не­достаточного, т. е. патогенного приспособления к обычным природным факторам, несмотря на социальную приспособительную вооруженность. Эта последняя к тому же остается всегда далекой от совершенства. Больше того, социально-приспособительные мероприя­тия и создают, по-видимому, главную массу «непред­виденных патогенных факторов» (ионизирующая радиа­ция, канцерогены, травматизм, производственная пыль, вибрация, общественно-бытовые конфликты и т. п.).

Реально, т. е. объективно, в природе человека, в природе его окружающей нет ни патогенных, ни саногенных факторов, но существует великое множество факторов, в том числе и создаваемых самим человеком, которые при определенных и всегда многозначных взаимоотношениях, внешних и внутренних, могут стать то саногенными, то патогенными. Болезнь и здоровье, это — однозначный результат при многозначности внеш­них и внутренних, биологических и социальных, видо­вых и индивидуальных предпосылок. То, что мы называем «непредвиденным патогенным фактором», лишний раз подчеркивает многозначность в самих отношениях природных и социальных факто­ров; следовательно, это не какое-то свойство лишь по­следних.

Еще труднее (предвидеть многозначность биологиче­ских предпосылок к заболеванию, к тому же эти пред­посылки у человека (например, факторы наследствен­ности) социально окрашены и отражают какой-то уро­вень развития человечества, его историю.

«Непредвиденные» результаты не являются вообще непредвидимыми. Чем глубже будут наши знания, тем меньше будет таких случаев. Но для того, чтобы предвидеть, нужны научные знания всей совокупности при­чин, т. е. научная информация о всем богатстве реаль­ных отношений, существующих в природе. Человечество до сих пор не в силах предвидеть наступление многих эпидемий, например, гриппа, полиомиелита, кори, дифте­рии. Но это, по-видимому, связано именно с тем, что многозначность этиологических отношений социального и биологического порядка вытеснена однозначными и потому ошибочными представлениями о патогенных на­чалах самодовлеющего значения. Качественная беско­нечность действительно существующих качеств (микро­ба, организма космических, социальных факторов) све­дена к ограниченной механической однознач­ности.

Казалось бы, для понимания непрямого, т. е. социально-опосредованного действия на человека природных факторов, необходимо иметь представление о неопосредованном, т. е. прямом действии тех же факторов. В эксперименте это легко осуществимо, например, путем применения канцерогенов, путем введения в организм тех или иных возбудителей инфекции и т. д. Хорошо известно, однако, что результаты таких опытов, в там числе и на человеке, далеко не однозначны; очень часто эти результаты отрицательны или сомнительны. Иными словами, и в чисто биологическом опыте опосредо­вание имеет место, будучи зависимым от рода, вида, класса, индивидуальности и т.п.

Ошибка заключается в самом разделении человека на фактор биологический и фактор социальный. Это разделение как исходный принцип рассуждения непра­вомерно, так как в природе человека оба фактора со­ставляют нечто единое и неделимое. Лишено поэтому смысла говорить о прямом и непрямом действии при­родных факторов на человека, тем более о преломле­нии биологического через социальное и т. п. Природа человека биосоциальна, и болезни человека возникают не в процессе какого-то лишь человеку свойственного преломления одного фактора в другом, принципиально обособляемом, а в процессе приспособления организма, т. е. природы человека к окружающей его природе, в том числе и ко всему тому, что им самим в этой приро­де переустроено.

Неправильно социальные факторы делать, полностью ответственными за все то, что происходит в природе человека. К тому же далеко не все, что окружает чело­века, является производным человеческой деятельности. Человек творит в мире, в какой-то мере переделывая его, но еще в большей мере мир творит человека, воздейст­вуя на его приспособительные способности.

Природные факторы как таковые воздействуют на человека как непосредственно, так и через посредство социальных факторов. Но и социальные факторы воздействуют на природу человека, вызывая в нем новые, особые приспособительные реакции, и не только безбо­лезненные но и болезненные. Таким образом, осуществляемые во внешней среде социально-приспособительные мероприятия при всей гениальности человека явля­ются лишь относительно целесообразными. Человек сначала создает те или иные социально-экономиче­ские отношения, способствующие благоустройству его как вида; только потом он убеждается в той или иной патогенности этих отношений. Это убеждение, к сожа­лению, не всегда сочетается с научным знанием кау­зальных связей; оно сплошь и рядом укладывается в рамки чисто внешних ассоциативных связей между яв­лениями.

Широчайший разворот индустрии, техники неизбеж­но и притом резко опережает разворот научной меди­цинской мысли; это создает своеобразный конфликт между инициативным, прогрессивным социальным нача­лом в природе человека, с одной стороны, и консервативной устойчивостью животных основ человека, с дру­гой стороны. Здесь же раскрывается «законность» болезней, социальных по происхождению, но биологиче­ских по своей приспособительной сущности.

Социально-экономические отношения тоже не дей­ствуют на человека прямо, а всегда так или иначе пре­ломляясь в природных факторах, т. е. в животной (биологической) основе человека как вида.

В принципе человек и животные болеют одними и теми же болезнями (инфекции, рак, травма). Если болезни сердечно-сосудистой системы фактически приви­легия человека, то, во-первых, она не является абсолют­ной, и, во-вторых, только человек имеет такую высокую продолжительность жизни; это лишает нас возможности проводить сравнительный анализ в этой области.

Связь болезней человека с социально-экономически­ми и гигиеническими факторами остается ассоциативной связью, пока очень мало раскрывающей связи внутрен­ние, т. е. каузальные. Другими словами, говоря об эти­ологической роли социально экономических и гигиенических факторов, мы все же не в праве в этой роли видеть все, т.е. этиологию болезни. Это слишком об­щая, декларативная постановка вопроса, особенно если учесть, что на протяжении тысячелетий человека трево­жили в общем одни и те же болезни, и социально-гигиенические факторы влияли (в основном на количественную сторону явлений и то не всегда с полной очевид­ностью.

Социально-экономические факторы, отдельно взятые, остаются лишь одним из очень важных этиологических факторов этиология болезней, в том числе и социаль­ных, настоятельно требует знания всех отношений социально-экономических факторов к факторам биоло­гическим. Только знание этих отношений позволит коренным образом влиять на социальные стороны жизни и создать новые более высокие уровни профилактиче­ской медицины.

Анализ социальных факторов, (взятых безотносительно к природе человека, ее биологическим основам, не­избежно приводит к вульгаризации всей проблемы «внутреннего и внешнего», к односторонним идеалисти­ческим установкам, например, к принципиальному отри­цанию закономерности травматизма, порождаемого про­изводством, спортом, бытом. Царегородцев хотел бы, например, рассматривать травматизм лишь как произ­водное социальных условий труда, природы социаль­ного строя, характера производственных отношений и т. д., забывая при этом, что у станка, на спортивной площадке стоит не манекен, не автомат, а живой инди­видуально чувствующий и действующий организм, психо-эмоциональная сфера которого (острота (внимания, правильность ориентации, быстрота реакций, интеллек­туальное напряжение, утомление), соматические каче­ства никак не могут быть регламентированы. Нельзя отрывать «условия труда» от трудового процесса, от физиологии в конкретном, индивидуальном его преломлении. В медицине социальные законы производствен­ных отношений нельзя отрывать от «законов случая», лежащих в основе негативных явлений, которые трудно предвидеть.

Вульгарный социологизм и антропоцентризм, к со­жалению, окрашивает рассуждения многих деятелей ме­дицины. Так, И. И. Рагозин (Журнал гиг. эпид., мик­роб. и иммун., 1961, б—1), справедливо указывая, что наши понятия, например, понятие эпидемиологии, долж­ны быть связаны «с пониманием сущности науки», пи­шет об эпидемиологии, как о науке, изучающей причи­ны возникновения и закономерности распространения эпидемий в человеческом обществе (подч. И. В. Давыдовский). Так же, т. е. с установкой на че­ловеческое общество, «стоит вопрос об объективных спе­цифических законах эпидемического (процесса у И. И. Елкина (там же). Но можно ли изучать "сущность" науки эпидемиологии, отбросив сравнительный и исторический метод изучения эпидемических процессов в животном мире в целом?

Проблема эпидемиологии—это прежде всего биоло­гическая проблема; если она не может продуктивно раз­рабатываться с помощью эксперимента (о чем косвенно свидетельствуют опыты с мышиными городками), то игнорирование старейших методов биологического исследования — сравнительного, исторического и биогеографического, замена их клинико-статистическимй ма­териалами не может раскрыть сокровенных тайн эпиде­мий. Ставить вопрос о «сущности» науки эпидемиологии в плоскость лишь человеческих отношений, сводить эпидемию, к случайному «появлению» в обществе зараз­ного больного человека или животного — это и есть вульгаризация в самой постановке вопроса. Ни о каких законах причинности не может быть и речи там, где без­раздельно царствуют законы случая.

Для того чтобы понять сущность спорадизма, энде­мизма, пандемизма, инфекционных болезней в челове­ческом обществе, нужно сначала понять сущность тех же явлений в животном царстве, не говоря о том, что спорадизм, эндемизм и пандемизм присущи не только инфекциям. Абсолютизируя социальные факторы, игно­рируя биологические и физиологические основы эпиде­мического процесса (изменчивость микроорганизмов и отношений последних к функциональным отправлениям людей), устраняя, следовательно, важнейшие факторы, определяющие причинные связи и взаимосвязи микро- и макромира, Рагозин, Елкин фактически отрицают раз­витие эпидемического процесса как биосоциального явления. Сущность эпидемического процесса разумеется, не сводима к механической передаче инфекта от лица к лицу.




Г л а в a III



ЭТИОЛОГИЯ И ФАКТОР СИЛЫ


Понятие «силы» в объяснении явлений природы первоначально имело содержание мифологическое, религиозное. Концепция Аристотеля о перводвигателе господствовал более 1000 лет. Понятие естественной причины явлений или подменялось действием силы соз­нательного существа, или эта сила подменялась поняти­ем имманентной причины (causa immanens), т. е. причи­ны, действующей вне времени и пространства, Возведен­ной в телеологический принцип и стоящей как бы впереди вcex событий. Понятие «имманентной» причины оказа­лось столь же «стерильным» и бесполезным для позна­ния истинной каузальности, как и теология, являвшаяся лишь простой и удобной формой толкования мира.

На протяжении веков естествознание освобождалось от анимистических и антропоморфных представлений о сущности движения, о сущности процесса, пока не стало очевидным, что сила не есть причина движения, что это объективный процесс движения самой материи, ее свойство, т. е. самодвижение.

Такой смысл имела и поправка Аверроэса (или Абн-Рожд, 1120—1198), заключавшаяся в указании, что действия «перводвигателя» определяются таящимися в материи потенциями. Это как бы предвосхищало но­вейшую электронную теорию Максвелла — Лоренца, по которой причины движения лежат не во внешних силах или случайных обстоятельствах: источник движения присущ самой материи.

Отрицание принципа самодвижения материи неизбежно возвращало ученых или к «перводвигателю» Ари­стотеля, или к имманентной причине, или к образова­тельной силе, к «психической силе», к жизненной силе, а в конечном итоге — к богу, демону, т. е. к какому-то злому или доброму началу.

Такое «начало» особенно популярно в трудах Парацельса, для которого болезнь являлась как бы существом, возникающим из особых "зачатков", живущим и умирающим как всякой организм. По Парацельсу, человек наделен средствами бороться с болезнью и задача врача помочь в этой борьбе с врагом. Так и далеко не в последний раз в истории медицины декларировалась вредная, но очень живучая идея, противопоставляющая болезнь здоровью.

Представления древних о силе как этиологическом, факторе касались не только внешних факторов природы (физических, биологических и т. п.), но и факторов внутренних, т. е. тех явлений, которые, имея известное отношение к этиологии, еще в большей мере касались патогенеза как учения о развитии процессов, возникших в силу воздействия внешних факторов.

Какое же реальное значение в этиологии болезней имеют факторы силы, т. е. агенты физического, химического воздействия, поддающиеся измерению в силовых единицах, а также агенты биологические, которые, как и психические воздействия, не поддаются такого рода измерению?

Каковы бы ни были внешние факторы, воздействуя на организм, они всегда освобождают то или иное количество энергии, механической, тепловой, электрической, за счет биогенетических ресурсов тела. Речь идет при этом о превращении одной формы энергии в другую, например, химической в тепловую или механическую.

Эти превращения в конечном итоге и детерминируют наблюдаемые нами клинико-физиологические, иммунологические и морфологические явления.

Фактор силы не лишен, разумеется, известного значения. Одна сила создает лишь ушиб мягких тканей, другая ломает кость; есть ожог 1 степени, есть, ожог IV степени. Та же внешняя сила может решать и исход воздействия. Доза стронция 0,1 μс на 1 г веса очень редко дает остеосаркому; доза 0,4 μс вызывает эту опухоль, как правило; доза 0,8 μс — смертельна еще до развития опухоли. Дозирование канцерогенного действия можно осуществить в отношении метилхолантрена, уретана, ультрафиолетовых лучей и т.д. И все же не «силовые нормы» и не «силовые пределы», не «энергетическая размеренность стимула», исхо­дящего от раздражителя, а способность приспособительно реагировать будет так или иначе окрашивать реакцию на внешние воздействия. При этом раздражитель может и не вносить какой-либо энергии в самую реакцию; он будет тогда не столько силой машины, «сколько ее смазкой» (А. А. Ухтомский). Здесь внешний фактор силы лишь освобождает внутренний механизм известной нормы (И. И. Шмальгаузен), будет ли это воспаление, формообразовательная реакция или какая-либо другая. Качество реакции будет зависеть в основ­ном от реагирующего субстрата. Этот субстрат, являясь «коллекцией специальных трансформаторов», превраща­ет «в нервный процесс определенный вид энергии». «Физиологическая интерференция... определяет интен­сивность и координацию ответных актов, постоянно зависящих к тому же от физического и химического свойств крови (автоматическое раздражение центров) и от взаимодействия разных рефлексов друг от друга» (И. П. Павлов).

Словом, без внутренней готовности к раздражению и к адаптации не может быть возбуждения. Это вытека­ет и из учения об условных рефлексах. Такова общая концепция, выраженная Клодом. Бернаром в положе­нии: «Условия, в которых развиваются болезни, не мо­гут ни ввести в организм силы, не присущие ему до этих болезней, ни создать патологической физиологии, отличной от физиологии нормальной». Организм как са­мый общий «знаменатель» что своему определяет роль и значение бесконечного количества «числителей» внеш­ней среды и не только в отношении их силы, но и их качества. Вот почему однородные раздражители могут вызывать качественно различный эффект и ка­чественно различные раздражители — однородный эффект.

Анализируя вопросы взаимоотношения живой системы и раздражителя, А. А. Ухтомский выдвинул два положения. В одном из них подчеркивается, что при одном и том же раздражении содержание текущей ответной реакции определяется историей или функцио­нальным состоянием живой системы. Согласно другому, органы и организм в целом способны в широких пределах (перестраивать ритм своих возбуждений, как меня­ются свойства функционирующей живой системы в про­цессе ее деятельности и в связи с последней.

«В несоответствии между возбуждением и вызывае­мым им действием — движением» И. М. Сеченов усмат­ривал и самый общий характер нормальной деятельности головного мозга (поскольку она выражается дви­жением).

Чрезвычайность и сила внешних раздражителей,— учил И. П. Павлов,—совершенно относительны. Эта чрезвычайность определяется тем, чему животное под­вергалось ранее, а сила действия внешнего раздражи­теля зависит от состояния данной нервной системы и от «рабочего сочетания сил» (А. А. Ухтомский), напри­мер возбуждения и торможения. «Чем выше возбуди­мость прибора, тем более слабые физические факторы могут действовать на него как сильные раздражители, так что в конечном итоге «судьба реакции решается, в наиболее общем случае, не в станции отправления воз­буждения, а в станции назначения» (А. А. Ухтомский). У В. М. Бехтерева на ту же тему читаем: «Ни один раздражитель не имеет абсолютного значения в отно­шении характера воздействия, а лишь относительное, ибо его действие определяется отнюдь не его свойства­ми, а соотношением его с состоянием того аппарата, на который это действие падает». Таков (по В. М. Бехте­реву) «закон относительности в деятельности центров», такова нервная система как «царство относительности» (А. А. Ухтомский).

Таким образам, разнообразие явлений внешнего мира в отношении эффекта их действия на организмы скорее «внешнее, кажущееся, чем внутреннее, истинное» (К. Ф. Рулье). И, действительно, несмотря на разнооб­разие физических, химических, биологических агентов, они имеют часто ««конечный общий путь» своего дейст­вия, в результате чего возникающие явления приобре­тают значительные черты сходства. Создается впечат­ление, что наиболее характерным в отношении между раздражителем и раздражением является энергетиче­ская непропорциональность.

Одна из замечательных закономерностей развития патологических процессов, связанных с непосредствен­ным воздействием факторов внешней среды, заключает­ся в том, что роль этих факторов рано или поздно, но обязательно снимается то прямо, то косвенно. Хорошим примером того, как быстро и непосредственно снимает­ся этиологическое значение внешнего фактора, может служить ожог. Ожог может быть мгновенным, на про­тяжении долей секунды. Однако возникающие вслед за ним процессы представляют собой очень сложную, разветвленную цепь физиологических, морфологических и прочих актов, образующих стереотипную картину ожо­га. В этой картине также трудно обнаружить ее причи­ну, как в горящем доме причину пожара. И что нам даст для понимания ожогового процесса знание «глав­ной причины» ожога (раскаленный предмет)? И что научного в этом знании?

Разумеется сила ожога будет влиять на картину последующего процесса, на его продолжительность, объем, хотя в принципе это будет все то же воспаление и та же регенерация. Важно отметить, что причина раз­вития процесса будет теперь уже в нем самом (прин­цип самодвижения, саморазвития в патогенезе). Сила внешнего фактора сменяется «силой» объективного про­цесса движения живой материи, вернее, превращения этого процесса как «нормологического» в «патологиче­ский» 1.

Более сложными будут отношения между микроба­ми и инфекционными заболеваниями. Здесь возможны два экологически отличных варианта: первый вариант — микробы принадлежат самому организму, и возникаю­щая инфекция выглядит эндогенной; второй вариант — инфект принадлежит внешней среде — экзогенная ин­фекция.

Животный мир окружен миром микробов. В процес­се эволюции возникли различные формы симбиоза, т. е. биологического сосуществования организмов. Это одна из основ существования как видов, так и индивидуумов, т. е. не случайность загрязнения, а закономерная необ­ходимость бытия, взаимная польза в борьбе за жизнь.

Симбионтные состояния и процессы— это не коменсализм (где выгоду получает только гость, т. е. микроб) и не мутуализм, или взаимничество, живых существ, сожительствующих раздельно во внешней среде (мура­вьи и тли, зебры и страусы). Это и не тот «простой» симбиоз, когда, например, в полостях, и ходах губки поселяются жильцы в виде червей и рачков. Истинный симбиоз предпочитает внутренние коррелятивные и гуморальные связи, т. е. единство в сожительстве.

_________________________________________________________________

1 В понятие «патологического» автор не вкладывает ничего другого, кроме представления о чем-то необычном или ненормаль­ном по сравнению с обычными физиологическими процессами.

_______________________________________

Микроорганизмы, населяющие кишечник, кожу, ды­хательные, половые пути, когда-то бывшие чем-то внешним для организма, стали для него естественной средой обитания. В то же время извечная приспособленность животных организмов к внешней среде, их естественный иммунитет, являющийся адекватным отраже­нием такой приспособляемости имеют немалое количе­ство поводов для их испытания. Никакое взаимное приспособление видов не обеспечивает абсолютной гармонии в индивидуальных случаях. Реальным послед­ствием недостаточной приспособленности, почему-либо возникшей в индивидуальной жизни, и являются инфекционные процессы за счет собственных микроорганизмов как бактерий, так и вирусов. Это и будут эндоген­ные инфекции, или аутоинфекции. Очевидно, что их этиология решается в плоскости иммунологической, т. е. физиологической, а по существу это одно из проявлений взаимосвязи живых существ в природе.

Разве не «нарушенная жизнедеятельность» организма является здесь важнейшим этиологическим факто­ром и разве «патогенность» физиологических корреля­ций, т. е. прорыв иммунитета, не стоит здесь впереди микробиологических факторов? Важно, попутно указать, что именно эндогенные инфекции год от года стано­вятся все более господствующими среди других (пнев­монии, стафилококковые, стрептококковые, колибациллярные, грибковые и многие другие инфекции).

Принципиально те же закономерности имеют место и при заразных, т. е. экзогенных заболеваниях, связан­ных с поступлением микроорганизмов из внешней сре­ды. Так как после такой инвазии (т. е. post hoc) воз­никает инфекция, то эти микроорганизмы принято вы­делять в особый вид, их называют не только возбудителями инфекции, но и причиной, этиологией данной инфекций. Эти микроорганизмы наделяются особыми «патогенными», «вирулентными», «агрессивными», и другими силовыми свойствами, что так характерно для всех теорий с участием «олицетворенных деятелей» и для теорий, в которых сам человек делается мерой ве­щей. Изучение так называемой вирулентности (как «степени патогенности») той или иной микробной куль­туры привело к неопровержимому выводу, что это по­нятие не узко микробиологическое, а широкое биологическое, т. е. двустороннее и весьма относительное, «ука­зывающее на соотношение макро- и микроорганизма» (Н. Ф. Гамалея).

Отсюда неправомерность «дозирования» вирулентно­сти, если иметь в виду последующее перенесение опытoв, проводимых на животных, на жизненные явления. Если в технике для целей экспериментирования разра­ботана теория подобия (С. И. Вавилов), позволяющая устанавливать условия и правила перенесения результа­тов исследования с одного объекта на другие, то нет никакого «подобия» в опытах с дозиметрией вирулент­ности (по показателям летальности), с одной стороны, и в конкретном случае инфекции, с другой. И вообще изучать (микроорганизмы в искусственной изолирован­ности от сожительства с другими видами, на искусствен­ных питательных средах вместо условий и обстановки природного процесса, так же неправильно и неестествен­но, как изучать человека и его поведение вне людского сообщества (В. Л. Омелянский). Видеть в вирулент­ности какой-то «индивидуальный признак» столь же субъективно и безосновательно, как в «патогенности» " видеть видовой признак (Л. А. Зильбер).

Крайне свободное, произвольное обращение с поня­тием «вид» может быть прослежено до нашего времени. Вероятно, это было реакцией, наступившей вслед за отвержением идеи сотворения видов «бесконечным су­ществом» (К. Линней). Все последующие естествоиспы­татели единодушно протестовали против «созерцатель­ного созидания» видов в природе (Н. А. Холодовский, К. Ф. Рулье, Ламарк, Дарвин).

По Ламарку, «вид» — вообще понятие «не (реальное», в лучшем случае понятие с текучим, изменчивым содер­жанием.

Дарвин считал термин «вид» совершенно произволь­ным, придуманным ради удобства»1.

С этим, однако, вряд ли можно согласиться, посколь­ку по морфологическим, физиологическим и экологиче­ским признакам отдельные группы животных совершен­но очевидно отличаются друг от друга, например человек от прочих млекопитающих. Виды имеют свою исто­рию, свою судьбу; они по-своему борются за существование во внешней среде, по-своему приспособляются

_____________________________________________________________

1 Дарвин.- Сочинения, 3-е изд. АН СССP, 1939.

____________________________________


к ней, по-своему болеют. Этиология болезней человека, его нозология — принадлежность вида homo sapiens.

Ошибочно думать, что нозология как нечто абст­рактное, не реальна. Она является реальным отражени­ем законов природы, действующих в рамках вида, а законы природы поскольку они существуют, реальны.

Между общим (видом) и отдельным (индивидуумом) вообще нет противоречия. Наоборот, индивидуум как понятие будет мертвой абстракцией вне общей жизни вида, так как и индивидуальная жизнь, строго говоря, не индивидуальна. Она органически слита с жизнью вида.

Сказанное не снимает вопроса о существовании инди­видуальности как качественной категории и как строго объективной реальности (см. ниже).

Именно односторонность во взглядах на этиологию инфекционных болезней привела исследователей к не­обходимости наделить микробы надуманными силовыми свойствами. К тому же это так облегчало трактовку неблагоприятных исходов: в организм попал особый вид, особо вирулентный микроб и т. д.

Расхождения между «вирулентностью», «токсигенностью» и клинической тяжестью соответствующей ин­фекции не представляют никакой редкости. Так, тяже­лые формы скарлатины наблюдаются и при «слаботок­сических» культурах (В. И. Иоффе, Б. Н. Сафронов, 1957). Легкая с минимальной летальностью скарлатина 1948—1956 гг. сопровождалась выделением «высокоток-сигенных» культур в 58—68% случаев (Б. Н. Сафронов, М. А. Зеликина). То же мы имеем и при дифтерии. Оказалось, что выделяемые «типы» дифтерийных ба­цилл— тяжелый, средний и слабый — «как правило, не связаны с клинической формой заболевания». (БМЭ, 1959; см. также: С. Н. Муромцев. Проблема эволюции современных инфекционных болезней. Журнал гигиены, эпидемиологии, микробиологии и иммунологии. Прага, 1960, IV, 3.)

Таким образом, «сила», т. е. повышенная вирулент­ность микробов... это не .главная, не ведущая, не исход­ная роль» (С. Н. Муромцев, 1960).

Идея вирулентности, агрессивности, патогенности, и т. д. отмирает не только в плане методологическом, клинико-эпидемиологическом, но и в плане экспериментальном. Оказалось, что заражение животных, например, культурами пневмококков, стрептококков, может быть смертельным, однако выделяемые из этих культур ток­сины вредного действия на животных часто не оказыва­ют. Поиски связей между вирулентностью и гемолити­ческой активностью (как равно и фибринолитической активностью) никаких конкретных результатов не дали.

Попытка Дюбо (Dubos, 1955) обосновать принцип вирулентности биохимически оказалась несостоятель­ной, поскольку среды, на которых культивировались микробы, существенно влияли на результаты. Излишне добавлять, что внутренняя среда организма — еще бо­лее влиятельный фактор. Однако как раз эта наиболее важная сторона вопроса о «воспитании» микроба во внутренней среде организма 1 не получила должного раз­вития. Опыты с «воспитанием» в пробирке остаются преобладающими.

Мысль о «сопряженности» понятий патогенности, вирулентности, инвазивности, токсигенности, паразитиз­ма (В. И. Иоффе) фактически аннулирует эти понятия, как не отражающие реальных факторов природы.

Но, пожалуй, наибольшее возражение встречает тот критерий вирулентности, который основывается на спо­собности определенной дозы микроба вызвать смерть животных, т. е. дозиметрия вирулентности. Во-первых, оказалось, что вирулентность может претерпевать ко­ренные изменения даже на протяжении очень коротких сроков. Во-вторых, всякий рационально поставленный эк­сперимент должен служить раскрытию истины, т. е. обла­дать какой-то степенью достоверности. Опыты с дози­метрией удостоверяют лишь смерть животного, но к этиологии инфекции как процесса, т. е. своеобразного проявления жизнедеятельности, никакого отно­шения иметь не могут. Эти же опыты говорят и о том, к каким принципиальным ошибкам приводит экспери­мент, если в основу его кладется принципиально непра­вильная концепция, что этиология инфекции—это мик­роб-возбудитель.

________________________________________________________________________

1 Таковы, например, опыты Ф. Гриффита (Griffits) с превра-щением в организме мыши пневмококка I группы и пневмококков III группы.

____________________________________

Как известно, и в группе экзогенных инфекций глав­ная масса случаев заражения не вызывает заболеваний, так как внешний фактор, т. е. инфект, в какой-то, чаще в высокой, чем в малой мере, уже был «одомашнен.» организмом или видом, что создало естественную или приобретенную невосприимчивость индивидуума или вида. Это часто и превращает заражение или в «глухую» инфекцию, или в столь же глухое носительство, т. е. «мирное» сосуществование микроба и организма, как важнейшую форму их отношений. Таким образом, глав­ным проявлением «силы» (вирулентности) микроба является его способность сосуществовать с различными организмами «мирно», «глухо», «абортивно». Ему не нужно продуцировать каких-то особых веществ в виде агрессинов Байля, которые бы парализовали «защитные механизмы организма». Это лубочная картина антропо­морфного мира в натурфилософском издании и не больше.

Если мы обратимся к «манифестирующим», т. е. клинически ярко выраженным формам инфекции, угро­жающим жизни индивидуума, сущность процесса не изменится. С биологической точки зрения всякая инфек­ция, какой бы тяжести она ни была, является для орга­низма процессом иммуногенеза, т. е. процессом приспо­собительным. И если здесь позволительно говорить о силовых факторах, то лишь в плане интенсивности из­вестных нам процессов, определяемых патогенетически, а не этиологически.

Такими же приспособительными эти процессы явля­ются и для микроорганизма: инфекционный процесс ук­репляет существование вида микроба во внешней среде, делает его более совершенным в сфере новых условий, возникающих по ходу и после заболевания. Ведь от­нюдь не в «интересах» микроба смерть хозяина, так как это и его смерть.

Вопрос о силовых факторах вое же не сходит со сцены, особенно в физиологических лабораториях. Это понятно: здесь можно в значительной мере стандартизо­вать условия опыта, подбирая животных по породе, весу, возрасту, питанию и т. д. Но, как известно в этих условиях индивидуальность, или «тип» дает о себе знать очень часто.

В практике жизни и эксперимента силовой фак­тор, как выше указывалось, чаще опровергается, чем доказывается. Experimentum crucis могла бы служить деятельность второй сигнальной системы человека, когда слово становится подчас чрезвычайным раздражите­лем, причиняющим инсульт, инфаркт и даже смерть О той же непропорциональности причины (как силы) и действия говорят все психические, аллергические заболевания, например анафилактический шок и т. п. (см. главу IX).


Г л а в а IV


ЭТИОЛОГИЯ И ЭКОЛОГИЯ


Итак, отдельно взятая внешняя причина болезненного явления (травма, инфект, канцероген) не есть еще его этиология; само явление следует изучать лишь в единстве с вызвавшей его внешней причиной. Это значит, что причина явления всегда деятельна, что она органически, исторически связана с самым процессом, с его биологической сущностью.

Все внешние причины, как и соответствующие пато­логические процессы, отнюдь не внешни и не случайны для заболевшего. «Эти процессы закономерны, они глу­боко связаны с физиологией организма, являются про­дуктом истории, т. е. воспитания человека путем воз­действия на него на протяжении миллионов лет трав­матических, факторов, микроорганизмов, канцерогенов и прочих раздражителей внешней среды. Эта (внешняя среда к тому же в значительной мере создана самим человеком, и возникающие у него процессы являются лишь адекватным отражением его собственной эко­логии.

Экология — область биологии, изучающая приспособительные процессы в организмах, находящихся в опре­деленных внешних условиях. Так как возникающие у данного вида приспособительные структуры и функции приносят ему экономию, пользу, то это и дало законный повод Геккелю обозначить этот раздел биологии эко­логией.

Экология тесно связана с эволюционной теорией. Основы экологии были заложены еще К. Ф. Рулье (1812—1859).

Большое значение экологических исследований за­ключается уже в том, что они фиксируют внимание ис­следователя не на внешней среде или внешнем мире вообще (in toto), а на окружающей среде (Umwelt немецких авторов), т. е. на более или менее ограничен­ной части мира, где фактически формируются индиви­дуумы или виды и где осуществляются присущие им жизненные процессы, включая патологические.

Внешняя среда в экологическом ее понимании будет то очень ограниченной, например для комнатного расте­ния, для домашнего животного, то более широкой (и все же ограниченной), например для (растений и живот­ных, живущих на свободе. Для человека внешняя среда в принципе также будет ограниченной, но по своей ши­роте она все же несравнима, а в отношении потенци­альных возможностей, связанных с человеческим разу­мом, эта внешняя среда фактически уходит в космос.

Все это усложняет не только экологический ансамбль, но и реальные связи человека с внешней сре­дой, поскольку в процессе приспособления к факторам столь расширенного и все расширяющегося мира чело­век должен испытывать не только радости, но и труд­ности, а иногда и неудачи в самом приспособлении; этой неудачей и будет (болезнь как законное явление, как феномен, объединяющий факторы экологические с факторами этиологическими.

Экологические факторы формируют виды, разновид­ности, классы, т. е. имеют прямое отношение к (класси­фикации животного мира. Эти же факторы определяют в конечном итоге энергетические, обменные, регуляторные неструктурные процессы организмов. Организмы как бы осваивают, ставят себе на служ­бу факторы внешней среды, используют основные зако­номерности материального мира (физические, химиче­ские), сберегая тем самым собственные энергетические ресурсы.

Наглядным примером такого использования чужой энергии является использование микрофлоры кишечника, ставшей как бы дополнительным органом пищева­рения и обмена (например, витаминного) у млекопитающих. Дыхание, многие обменные реакции являются другими примерами, иллюстрирующими использование организмами закономерностей внешнего мира, лежащих за .пределами живого.

И все же на чисто энергетической основе понять все формы органической регуляции невозможно. Возникла необходимость в специальных исследованиях.

Основным приемом экологических исследований яв­ляется имитация естественных раздражителей в усло­виях опыта. Другими словами, раздражители, с помо­щью которых желательно получать, например, те или иные прочные условные рефлексы, берутся не вообще, т. е. не любые, а адекватные экологии данного живот­ного. Так, для уток таким раздражителем является кря­канье (но не метроном, не эфир), для лисиц — писк мы­ши, но не любой звук. Степень экологической адекват­ности одного и того же раздражителя по понятным причинам резко колеблется у различных видов живот­ных.

Из приведенных примеров следует, что и в рефлексе следует видеть не столько оградитель организма от вредных факторов внешней среды, сколько способ приспособления к этим факторам, т. е. выработку адек­ватных для данного животного ответных реакций. Это подразумевает адекватную (экологически специализи­рованную) сигнализацию о раздражителе, определяю­щую самую возможность образования условных и безусловных рефлексов, необходимых для нор­мального функционирования организмов в определенной среде.

Здесь же обрисовывается принципиальное отличие между реакциями «защитными» и «приспособительны­ми». Если в первом случае сознательно или инстинктив­но реакции организма направлены целиком на то, что­бы освободиться от гнета среды, от прямой угрозы жизни, то во втором случае факторы среды становятся факторами естественного образа жизни животного, обус­ловливающими биологическую тренированность орга­низма. Защитные реакции подразумевают защиту от чего-то абсолютно чуждого организму, к чему невозмож­но приспособиться. Приспособительные реакции, наобо­рот, предполагают не только возможность, но и необ­ходимость приспособления как формы защиты.

В медицинской литературе мы обнаруживаем постоянное смешение этих понятий; таковы ссылки на за­щитные механизмы и реакции в тех случаях, когда фак­тически речь идет о типичных приспособительных реакциях.

Биологическое значение этих реакций трудно пере­оценить. Этому будет уделена особая глава. Пока лишь отметим, что, только приспособляясь к внешней среде, организм подлинно защищается. Только приспособля­ясь, т. е. повинуясь природе, человек может побеждать ее (Ф. Бэкон).

Приспособительные реакции утверждают экологиче­ский и философский принцип единства организма и среды. Представление о «защитных реакциях», подме­няющее представление о приспособительных реакциях, фактически отрывает организм от среды, противопоставляя их.

Идея «защиты», подменяющая идею приспособления, нелепа не только потому, что она («защита») не осуществима, т. е. не реальна, а прежде всего потому, что фактически она является отрицанием развития.

Если бы перед животным миром стояла альтернати­ва: абсолютный разрыв с микромиром или приспособ­ление к нему, то инстинкт подсказал бы последнее. В противном случае пришлось бы животному миру все начать сначала, т. е. вновь приобретать все формы им­мунитета, вновь закреплять его на протяжении тысяче­летий и притом ценой инфекции, т. е. бесчисленных, жертв. Да и можно ли «допустить такое расточительст­во природы, чтобы считать, что каждое новое поколение начинает все сызнова» (И. П. Павлов в адрес ученых, отрицающих эволюционную необходимость наследствен­ного закрепления некоторых приобретаемых свойств нервной деятельности). Приспособление снимает это расточительство как в плане индивидуальной «защиты», так и в общем плане устойчивости вида, его самосохра­нения. Приспособление не гарантирует безболезненно­сти самого процесса приспособления, но это не повод преуменьшать его значение как фактора эволюции и прогресса. Принцип экологической адекватности раздражите­лей обозначает, что «конечный эффект действия раздра­жителя определяет не столько, его физическая или химическая характеристика, сколько его физиологическая или экологическая значимость» (Д. А. Бирюков, I960). Другими словами, организм потому реагирует именно на данный раздражитель и притом так, а не иначе, что на протяжении многих поколений этот раздра­житель сочетался с полезными для данного вида приспособительными реакциями.

Подходя к проблеме этиологии с экологических по­зиций, т. е. учитывая принцип экологической адекват­ности раздражителя, необходимо признать, что и проб­лема этиологии по своему существу является пробле­мой биологической, эволюционно-исторической. То, что мы обозначаем картиной болезни (совокупность мор­фологических, физиологических, химических, иммуноло­гических сдвигов), вся динамика болезни имеет глубо­кий экологический смысл. Эти картины болезни отра­жают историческую (экологическую) тренированность тех или иных функциональных систем, обусловленную длительным воздействием на организм соответствую­щих факторов.

Брюшной тиф потому не похож на туберкулез клинико-морфологически, эпидемиологически, что обе болез­ни формировались, с участием разных функциональных систем тела, по-разному обеспечивающих симбиоз, т. е. сосуществование homo sapiens с микроорганизмами того и другого вида. Сосредоточение брюшнотифозного процесса в кишечнике, в желчных путях также соответст­вует интересам брюшнотифозной палочки, как сосредо­точение туберкулезного процесса в системе дыхатель­ных путей обеспечивает существование туберкулезной палочки в природе. И изменения кишечника при тифе, как и изменения легких при туберкулезе — это не «по­ражения» по антропоморфно-субъективным представле­ниям старой этиологии, а закономерное экологическое «сосредоточение» процесса, обеспечивающее существо­вание видов.

Из сказанного следует, что этапы приспособительных актов животных отнюдь не замыкаются рамками «нор­мальных» физиологических отправлений. Приспособи­тельны по своей сущности и все те акты, которые по традиции и привычке мы относим к патологии. На при­мерах из области инфекционных заболеваний, например тифа, туберкулеза, легко показать, что так называемые патогенетические принципы и механизмы, детермини­рующие возникновение и развитие инфекции, отражают не просто случайность «попадания» того или другого инфекта в желудочно-кишечный тракт или в дыхатель­ные пути, а прежде всего закономерность, отражающую экологическую, приспособительную сущность процесса, т. е. интересы обеих сторон.

Логика учит нас, что причина всегда предшествует действию. Однако понятие этиологии, взятое в истори­ческом и экологическом аспекте, перекрывает это, формально лишь правильное положение: этиологический фактор — бацилла тифа, туберкулеза действительно предшествует «действию»; но подлинная причина этого «действия» раскрывается лишь в истории его, т. е. в да­леком прошлом, когда по экологическим условиям такое действие стало необходимостью и закономерно­стью в сосуществовании данных видов в природе, Другими словами, патогенетические механизмы, лежа­щие в основе этих и аналогичных заболеваний, явля­ются адекватным отображением этих действий на про­тяжении веков. На основе исторического «действия» (или, правильнее, взаимодействия) только и возможны индивидуальные случаи такого же «действия» на се­годня.

Анализ причин и следствий в области патологии при­водит нас к признанию исторической обусловленности, т. е. закономерной необходимости, развития тех или иных патологических процессов в определенных усло­виях существования организма. Здесь же вскрывается и положение о принципиальной неделимости биологи­ческих явлений на физиологические и патологические, ибо, и те, и другие являются естественноисторическими, т. е. «законными» по своей биологической сущности. Этот же анализ показал, что понятие «этиология» имеет очень богатое содержание и очень широкий объем, т. е. включает в себя большое количество факторов. Это, впрочем, не арифметическая сумма, а нечто целостное и изменчивое, основанное полностью на отношениях причины и действия.

Человеческое сознание отражает причинные связи, существующие в природе. Но оно же часто упрощает эти связи, обедняет самые понятия, превращая их в банальную принадлежность словаря; люди вообще склонны придавать больше значения слову, чем поня­тию 1. Этиология в наше на время и стала таким словом, обозначающим причину как нечто номиналистическое и онтологическое, оторванное от познания, от диалектиче­ской логики.

Экологический аспект в проблеме этиологии нагляд­но подчеркивает, как «неопределенно» и даже «неуме­стно» слово «причина» в линейном ее понимании с естественнонаучной точки зрения (Н. Е. Введенский). Тот же аспект показывает, что причина не вещь, и не чья-тo сила, что это всегда отношение одной вещи к другой, причина — это то, что переводит возможность в дейст­вительность. Абстрактная возможность дана в любом этиологическом факторе внешней среды. Однако только знание конкретных соотношений является практической основой для раскрытия возможностей и превращения последних в действительность.


Г л а в а V


ЭТИОЛОГИЯ И СПЕЦИФИЧНОСТЬ (КАЧЕСТВО) ПРОЦЕССА


Понятие «специфичность» употребляется в медицине в разнообразном смысле, главным образом с целью указать на какой-то фактор, который, будучи присущ только данному явлению, тем самым и определяет его специфику.

Так, И. Ерошкин пишет: что «специфика, качество, нозологическая характеристика инфекционного заболе­вания определяются природой микроба», что «возбуди­тель и есть главная причина, определяющая сущность этого заболевания». Но если в общем правильно, что нозологическая характеристика инфекции подразумева­ет участие в процессе известного инфекта, то вряд ли правильно сводить специфичность процесса к одному

_____________________________________________________________________________

1 «И вообще — держитесь слова! Тут вам дорога вся готова, и убеждение дано... как раз, где недочет понятий (там слову стать и суждено» (Гете, Фауст).

______________________________________________

фактору, т. е. «природе микроба»1. «Природа микроба» одна и -та же при заболевании и незаболевании. Не в меньшей мере поэтому дает о себе знать и природа организма, т. е. функциональное его состояние. Практи­ка показывает, что именно состояние тканей и организ­ма определяет возникновение или невозникновение ин­фекции, а также и течение последней. Если в природе туберкулезной палочки видеть «специфику, качество и нозологическую характеристику» туберкулеза, его «глав­ную причину», то почему эта причина то вовсе не дей­ствует или действует очень ограничено (гоновский очаг с обызвествлением), то действует крайне разрушитель­но и смертельно? Почему, перенеся легкую туберкулез­ную инфекцию в детстве, человек в возрасте 30—40 лет иногда падает жертвой тяжелейшего рецидива или еще позднее столь же тяжелого, например милиарного, туберкулеза? Если бы все это разнообразие в течение болезни определялось микробам, то мы наблюдали бы такое же разнообразие свойств последнего. Однако это­го нет.

Что может дать практике и человеческому обществу теория туберкулеза, где микробный фактор почта все определяет и специфицирует? Что нам дает «природа микроба», например стрептококка, для разрешения во­проса о специфичности рожи, скарлатины, бесчисленного количества ангин, флегмон и септических состояний? Хорошо известно, что нет никакого специального рожи­стого или скарлатинозного, или флегмонозного, или ангинозного стрептококка.

Как можно с позиций «природы микроба» определить специфику дизентерии, брюшного тифа, анаэробной; гангрены, гриппа, когда «возбудители» этих инфекций исчисляются не каким-то одним видом, а характери­стика даже одной и той же болезни бывает так разно­образна в клиническом и анатомическом отношении?

________________________________________________________________

1 Аналогичную позицию мы находим у многих микробиологов. Так, В. И. Иоффе (Экспериментальная и клиническая иммунология,. Сб. ИЭМ. Л., 1959, стр. 27—28) утверждает, что течение инфек­ционного процесса (острое, хроническое), его распространенность (местный, общий) «определяются возбудителем». Организм опреде­ляет будто бы лишь «клиническую выраженность» процесса. Поми­мо прочего, ошибка здесь и в том, что от клиники искусственно, отрывается и течение процесса, и его распространенность, и иммунологическая индивидуальная реактивность.

______________________________________


Сведение специфичности явлений к его причине, так же как и отождествление понятий причины и сущности явления, фактически лишает явление его. подлинного содержания. В каждом определении требуется макси­мально полно отразить содержание понятия. Содержа­нием понятия «специфичность» будет не оголенная при­чина в виде метафизической «природы микроба» (от­деленной от природы организма), а все те же причин­ные связи и отношения между микробом и организмом. Это же делает специфичность относительным по­нятием. Специфичность заключает в целостном пред­ставлении о явлении.

Это представление будет меняться от инфекции к инфекции, а нередко и от случая к случаю при одной той же инфекции.

Раскрыть содержание данного явления — это зна­чит определить его специфичность, его качество. В са­мом деле, почему в межэпидемические периоды гриппа тяжелейшие его формы наблюдаются спорадически (1—2 случая на миллионы населения)? Откуда берется это качество гриппа? Почему миллионы лишь «носят» вирус полиомиелита, единицы или десятки болеют, а отдельные особи умирают? Что может здесь дать теория специфичности, решаемая с позиций вируса как «глав­ной причины»? Что определяет качество этих спорадических или сравнительно редких форм?

С одной стороны, возникают вопросы специфичности в плане эпидемиологическом, с другой — в плане инди­видуального и коллективного иммунитета. Другими сло­вами, содержание понятия качества и специфичности здесь будет варьировать в зависимости от постановки вопроса. Очевидно, одно, что при любой постановке освещение его возможно лишь в аспекте биологическом, а не узкомедицинском.

Сведение специфичности заболевания к «природе микроба» в основном навеяно экспериментальной прак­тикой, которая действительно позволяет безошибочно показать, что животное можно заразить и получить у него (модель инфекции. Однако решает ли такая модель вопрос о специфичности? Не решает уже потому, что она чрезвычайно упрощает содержание и сущность природного явления (см. главу IX). В модели нацело отсутствует история взаимосвязей инфекта и инфекции, а между тем только эта история и определяет как мас­совость заболеваний, так и их спорадичность. Модель игнорирует вопрос об экологической адекватности воз­будителя для данного оргaнизма. Естественно возникаю­щее заболевание тесно и специфически обусловлено этой адекватностью.

Таким образом, специфичность явления не отдели­ма от исторических и экологических его основ. Вопрос о специфичности, решаемый в биологической плоскости, приводит к отрицанию абсолютной специфичности имен­но, потому, что частные законы, вскрываемые челове­ком при изучении частных процессов (например, част­ных инфекций), в конце концов оказываются лишь частными случаями более общих закономерностей.

Даже самое выделение инфекционных болезней из числа прочих (неинфекционных) делается нами тоже достаточно произвольно, без учета принципа относитель­ности, ибо фактически нет ни одного симптома или синдрома, который бы можно было назвать абсолютно инфекционным, нет ни одного возбудителя, который бы без осечки вызывал инфекцию.

Когда-то по соображениям практики инфекционные болезни отделились от прочих внутренних болезней. Теория инфекции от этого не выиграла, скорее проигра­ла, поскольку она была поглощена односторонними мик­робиологическими представлениями. Случилось то, что бактериология, созданная «на пути разрешения важ­нейших биологических вопросов» (Н. Ф. Гамалея, 1909), не только уклонилась ют этой основной задачи, но фактически увела медицину от больших и принципиаль­ных вопросов общей патологии в область практических задач, (понимаемых к тому же односторонне. «Бактерио­логия, дурно понятая, увела врача от правды» [Р. Крюше (Crochet, 1955)].

«С древнейших времен ,— пишет Н. Ф. Гамалея,— медицина является ареной борьбы двух противополож­ных взглядов на сущность болезни. Их можно назвать физиологической и специфической теорией. По первой теории, больной организм не представляется качествен­но отличным от здорового; болезненные симптомы яв­ляются теми же физиологическими свойствами, видоиз­мененными лишь в своей интенсивности. Против этой теории.... с незапамятных времен в народном суеверии восставало противоположное воззрение, вышедшее с Парацельсом в научную медицину. Бактериология,— указывает далее Н. Ф. Гамалея, — примкнула к этому онтологическому воззрению, провозгласив патогенного микроба единственной причиной инфекции».

Другими словами, теория инфекционной болезни ста­ла фактически учением «о патогенном микробе», и при­рода последнего вытеснила в умах исследователей при-роду, т. е. сущность и специфичность самого процесса. «Бактерии,— продолжает Н. Ф. Гамалея,—стали всем, а животный организм, их хозяин, считался питательной средой для культуры 'бактерий». Воцарился своеобраз­ный «шаблон причины», и ответы даются по этому «шаблону», когда «причины получают форму Деятеля, напоминающего... человека с его способностями к дей­ствиям» (И. М. Сеченов). «Эти формы, — иронизирует" И. М. Сеченов, — самые обыденные, наглядные и при­ходятся по плечу всякому толкователю, какова бы не была степень его умственного развития».

Потребовался опыт десятилетий, чтобы этот «шаб­лон» был осознан. Больше того, можно, по-видимому, сказать, что мы стоим на пороге «идейного воссоедине­ния» внутренних болезней человека, включая сюда и инфекционные болезни. Приходится констатировать, что «в настоящее время уже не является легким определить точную границу между проблематикой эпидемиологии (инфекционных и неинфекционных болезней» [Рашка (Raška)], Бреслоу (Breslow, 1960) вообще рекомендует эпидемиологам «не ограничиваться исследованиями од­них только инфекционных заболеваний», поскольку в текущем столетии произошли кардинальные изменения в образе жизни человека. За фигурой мнимовирулентного, «агрессивного» микроба выросла отнюдь не менее важная фигура организма, то «дающая», то «не даю­щая ход микробу» (И. П. Павлов).

Проблема специфичности в прежнем микробиологи­ческом ее понимании оказалась особенно уязвимой при анализе эндогенных инфекций (аутоинфекций). Челове­чество стоит сейчас перед фактом почти полного устранения из жизни общества особо опасных инфекций: чумы, холеры, оспы. Прогрессивно с каждым пятилети­ем падает заболеваемость и всеми прочими известными нам экзогенными инфекциями.

Тифы, малярия, венерические болезни, туберкулез, зоонозы уходят в прошлое.

Ещё не наступило время сказать уверенно, что здесь следует отнести за счет естественной эволюции инфек­ций, т. е. эволюционного развития отношений организ­мов с миром микробов и что связано с направленными мероприятиями самой медицины, не говоря о мерах го­сударственных и общественных. Вряд ли, например, можно сомневаться в том, что исчезновение чумы в Ев­ропе связано прежде всего с расширением охвата целинных земель культурной обработкой почвы; это влекло за собой истребление грызунов, т. е. соответствующего при­родного фактора чумных эпидемий.

Сейчас особенно важно отметить, что не экзогенные, а эндогенные инфекции (аутоинфекции) приобретают ведущее значение (пневмонии, ревматизм, колибациллезы, стрептококковые, стафилококковые инфекции, грибковые поражения и т. д.). Однако факт выхода эндогенных инфекций на переднюю линию явно недо­оценивается, а между тем для теории инфекции и для практики борьбы с ними он имеет кардинальное значе­ние в смысле устранения предрассудка, что микроб «первопричина» или «главная причина» и что он опре­деляет специфичность явления.

Разумеется, эндогенные и экзогенные инфекции в принципе составляют единое целое. Экзогенная инфек­ция может стать эндогенной и наоборот. Туберкулез, возникающий путем экзогенного заражения может, как указывалось, спустя десятки лет по затухании первич­ного очага дать эндогенную реинфекцию, т. е. по сути дела туберкулезную аутоинфекцию. Определяет ли спе­цифичность микроба аутоинфекцию? Очевидно, нет.

Единство эндогенных, и экзогенных инфекций заклю­чается в том, что инфекты, принимаемые нами за экзо­генные, фактически могут быть продуктом изменчиво­сти собственной микрофлоры. Широкая изменчивость кишечной палочки с выходом паракишечных, парати­фозных, дизентерийных, парадизентерийных, штаммов, аналогичная изменчивость кокковой флоры (стафило­кокков, стрептококков, пневмококков), анаэробов и дру­гих форм (дифтерийной, туберкулезной палочки) не подлежит сомнению. Очень вероятно, что и самый факт возникновения инфекционного заболевания, единичного или массового, часто является не чем иным, как документацией возникшей изменчивости.

Изменчивость антигенных структур, морфологических и других свойств бактерий (например, L-формы) и вирусов пошатнула ортодоксальные представления о мономикробной этиологии. Такие заболевания, как грипп, ангина, дизентерия, стали собирательными поня­тиями в смысле их «полимикробной этиологии».

Изменчивость микроорганизмов не следует представ­лять себе как изменчивость безотносительную. Изменчи­вость свидетельствует о существенных сдвигах в самих отношениях организма и микроба, и изменчивость по­следнего — продукт изменчивости, т. е. эволюции, этих отношений. Другими словами, проблема изменчивости должна решаться не столько в условиях пробирочного опыта, сколько в обстановке естественных симбионтных отношений и связей, т. е. в условиях «естественного заражения» как естественноисторического процесса. Из сказанного следует, что «природа микроба» не только не определяет специфичности и сущности инфекцион­ного процесса, но подчас она сама является производ­ным этих процессов.

Еще в большем масштабе изменчивость относится к вирусам. Следует, по-видимому, допустить спонтанное (эндогенное) возникновение вирусов в процессе внутри­клеточных ферментативных реакций. Саморепродукция вирусов укрепляет такое допущение1

Так или иначе с естественноисторической точки зре­ния проблема эндогенной инфекции, или аутоинфекции, и проблема изменчивости микроорганизмов составляют единое целое с проблемой инфекции экзогенной.

Важнейшее в проблеме аутоинфекции заключается в том, что в самом взаимоотношении микроба и организ­ма последний выступает как «(первопричина» (если сле­довать терминологии моих оппонентов). Другими сло­вами, практическое решение вопроса об этиологии эндо­генных инфекций и эпидемий и о борьбе с ними лежит всецело в плоскости таких профилактических мероприятий, которые бы, с одной стороны, воздействовали

_________________________________________________________________

1 Ряд современных авторов допускает происхождение вирусов из генов, риккетсий из митохондрий. Даже предполагается, что границы между бактериями, реккетсиями и вирусами как типами организмов вообще исчезнут в процессе приспособительной изменчивости.

_______________________________________


на природу человека, а с другой — не игнорировали бы «интересы» бактерий. Обе задачи являются по сущест­ву физиологическими: как сохранить, укрепить физио­логические константы жизни, как избежать физиологи­ческих предпосылок к «выходу» бактерий, т. е. к нару­шению нормальных отношений организма к его собст­венной микрофлоре. Не случайно на самом видном месте в теории инфекции оказались сейчас факторы, опреде­ляющие неспецифическую индивидуальную и коллективную устойчивость.

Но эти же факторы главенствуют и в неинфекцион­ной патологии. Практика сегодняшнего дня показала, что пренебрежительное отношение к проблеме эндоген­ных инфекций не только «порождает эти инфекции (колиэнтериты, кандидамикозы, стафилококковые пневмо­нии и т. д.), но затрудняет и рациональное проведение терапевтических мероприятий, основанных на учении об антибиотиках. Имеется в виду повсеместное появле­ние штаммов, резистентных к антибиотикам. Именно этому учению выпало на долю напомнить человеку, что изменчивость и приспособляемость остаются элементар­ными биологическими свойствами также и микроорга­низмов, что эта изменчивость разрушает ортодоксаль­ные представления о специфичности, основанные факти­чески на мономорфизме и некаузальном, рассудочном мышлении.

Резистентность стафилококков, отмечаемая в наше время, — это объективное отражение принципа борьбы за сосуществование видов в природе. «Успехи» стафило­кокков в этой борьбе становятся невыгодными для чело­века, поскольку они связаны с возникновением особых разновидностей микроорганизмов, т. е. нового экологи­ческого фактора, не всегда безболезненное приспособ­ление к которому со стороны организма может потребо­вать ряда поколений. Стафилококковые пневмонии, энте­риты, пиелонефриты, послеродовые эндометриты и т. д. в какой-то мере свидетельствуют об оказанном, особенно если учесть, что еще в недалеком прошлом поле жиз­недеятельности стафилококков ограничивалось по преимуществу внешними покровами. Аналогичные сообра­жения возникают в отношении колибациллезов, микозов нашего времени.

Следует считать принципиальным пробелом наших знаний в области микробиологии и физиологии, что микрофлора, населяющая кишечный тракт, дыхатель­ные пути, зев, кожу и т. д., не изучается ни как фактор пищеварения (в кишечнике), ни как потенциальный источник инфекционных процессов. Вера в «инфекцию» как абсолютно внешнюю силу заслонила изучение ди­намики микробиологических, по существу своему адап­тационных процессов внутри и на поверхности тела, а между тем в этой динамике, отличной у разных видов и индивидуумов, фактически и скрывается источник познания многочисленных инфекционных процессов, в том числе и экзогенного происхождения. Ведь и проникаю­щий из внешней среды в желудочно-кишечный тракт, в дыхательные пути микроорганизм оказывается не только в какой-то, все время меняющейся физиологической среде, но и в среде самых разнообразных микроорганизмов индивидуально-видового состава. Вера в силу инфекта и здесь заслонила изучение ансамбля, т. е. целостной микрофлоры, среди которой этот инфект будет или не будет размножаться, или изменяться.

Проблема инфекции отнюдь не сводима ни к «попаданию» микробов в тело, ни к их силе («вирулентности»), ни к самым общим положениям об иммунитете. Только в плену пробирочной микробиологии и насильственных, далеких от жизни опытов с дозиметрией ви­рулентности могли возникнуть упрощенные, односторон­ние взгляды на инфекцию, на изменчивость микробов и на специфичность процессов. Внешняя среда для мик­робов, обитающих в сложном организме, в корне отли­чается от условий пробирочного опыта, где среда дейст­вительно и притом абсолютно внешняя.

Проблема эндогенных инфекций должна изучаться не только в плане индивидуальных заболеваний, но и в плане эпидемий, т. е. массовых коллективных забо­леваний. Реально ни на чем не основано противопостав­ление (И. И. Рагозин и В. Д. Беляков, 1959) иммунологических явлений, протекающих «в человеческом организме с его биологической сущностью», явлениям эпидемиологическим, протекающим» в человеческом об­ществе с его социальными особенностями1. Особенностью социальных факторов как раз

_____________________________________________________________________

1 Современные проблемы иммунологии, ИЭМ. Л.,. 1959.

_________________________________________

и является широкая возможность воздействовать на массы и отдельные коллективы и в процессе такого воздействия влиять на физио­логическое состояние, т. е. и на иммунитет. Если эти социальные факторы (питание, профессии и т. д.) будут однозначными для коллектива, то при равенстве дру­гих условий, например пола, возраста, создадутся, оче­видно, и одинаковые или близкие предпосылки, снижающие или укрепляющие иммунитет и общую реактив­ность коллектива.

Механическая передача инфекта от лица к лицу в ходе эпидемии не имела бы никакого значения, если бы лицо, т. е. индивидуум, по-своему не отвечал на ин­фект. Это индивидуальное всегда обнаруживается в эпидемии в виде массы не только манифестирующих, но и среднетяжелых, легких и совсем глухих форм, не говоря о массовом носительстве. Многие эпидемии фак­тически являются таким носительством, на фоне кото­рого тут и там отмечаются более или менее яркие формы инфекции.

Биологические особенности организмов и индивиду­альное преломление в них социальных факторов опре­деляют течение эпидемического процесса, нивелируя фактически грани между спорадическим и эпидемическим, между социальным и биологическим как в инфектологии, так и в иммунологии.

Уже давно известно, что «очаги дифтерии с количе­ством заболеваний больше одного случая редко наблю­даются не только в домашних условиях, но и в закры­тых детских учреждениях» (С. Н. Муромцев). При этом у 50—60% заболевших выделяются «нехарактер­ные колонии... сходные с палочкой ложной дифтерии» (он же). Это говорит о переплетении индивидуальных и коллективных, социальных и биологических факторов.

Если решение вопроса о специфичности инфекции с позиций микробиологических невозможно, то тем более невозможно выводить специфичность болезней неинфекционной природы из каких-то этиологических факторов. Специфичность артериосклероза, гипертони­ческой болезни, рака желудка и т. д. заключается в динамическом стереотипе соответствующих явлений, объективно отражающих видовое и индивидуальное пре­ломление каких-то экологических факторов.


Как правило, болезни человека не имеют в своем происхождении какой-то одной, для данной болезни специфической причины. Фактически болезни человека (и животных) — это болезни адаптации, они связаны со всеобщим законом приспособления, и если мы хотим избежать досадных огорчений в медицинской практике, то все наше внимание следует уделить этому закону во всех частных его проявлениях.

Положительная сторона учения о специфическом стрессе (Селье) заключается именно в том, что, располагая новыми экспериментальными материалами, она возвращает нас к старой, как сама медицина, идее единства организма и среды. Это единство и лежит в основе того, что принцип специфичности есть принцип биологический, он и внешний, и внутренний, и всегда структурно-физиологический. В учении о стрессе речь идет о предсуществующих, в ходе эволюции изменяв­шихся биологических механизмах, которые определяют специфический характер реакций при общности, т. е. неспецифичности факторов, их вызывающих. Очевидно, что специфические механизмы адаптации в индивиду­альном отношении будут колебаться, как «и способность адаптироваться к тем или иным факторам внешней среды. «Возможно, что существует даже определенный параллелизм между жизненностью и способностью к адаптации у каждого животного, у каждого человека» (Селье). Здесь же возможен и вывод для медицины будущего: не пора ли объектом медицинских исследо­ваний (Сделать здорового человека и не на (предмет по­исков в нем начала тех или иных болезней, входящих в нозологический каталог, а на предмет выяснения не только индивидуальных, но и типологических и коллек­тивных адаптационных способностей. Изучение особен­ностей нервной деятельности и эндокринных корреля­ций, лежащих в основе адаптационных процессов, и вы­работка объективных тестов, характеризующих по­следние, могли бы быть положены в основу специфич­ности профилактики.

Из изложенного следует, что представление о спе­цифичности может касаться лишь целостных реакций и процессов, но не каких-либо частных явлений или причин этих процессов. Специфичны в подлинном смыс­ле слова лишь целостные биологические реакции, имеющие, как правило, приспособительное значение. Дифференцировка, спецификация этих реакций отраба­тывалась организмами на (Протяжении тысячелетий; таковы: лихорадка, воспаление, иммунитет, регенера­ция, наследственность и другие биологические фе­номены. Последние всегда имеют групповой харак­тер в смысле разнообразия причин, их вызываю­щих. Вот почему причины не специфицируют этих феноменов, внося в них лишь те или иные частные особенности. Типы и особенности лихорадки, воспа­ления, регенерации, иммунитета, наследственности и т. д. могут варьировать в широких пределах и иметь самое различное клиническое значение. Лихорадка по своему происхождению может быть тифозной, гриппоз­ной, септической, асептической, оставаясь всегда лихо­радкой, как специфическим приспособительным фено­меном, как специфической стороной жизнедеятельно­сти лихорадящего. Лихорадочная реакция (тип кривой температуры) может в то же время служить целям распознавания болезни как специфического феномена (тифа, малярии и т. д.); но как частный симптом она также не определяет специфичности болезни, как и соответствующий возбудитель.

Регенерация, как и воспаление, эта целая гамма процессов с общим конечным итогом. Специфичность этих процессов, как и всякое качество, характеризует­ся обилием количественных вариантов в пределах этого качества. К тому же, как указывает Ф. Энгельс, всякое качество имеет бесконечно много количественных градаций.

В специфичности, как и во всяком качестве, отража­ется всегда сущность явления; в указанных феноменах это приспособительная сущность, а сущность — всегда специфика вещи.

К такому же выводу приводят нас и все аналитиче­ские приемы исследования. Микроскопическая техника, как известно, чрезвычайно расширила круг наших зна­ний как общего (принципиального), так и частного значения. Однако микроскоп же «показал невозможность определения специфичности по отдельным фрагментам целого. Туберкулезная, лепрозная, сифилитическая, бру­целлезная гранулемы подчас не отличимы гистологиче­ски и цитологически. Бактериоскопически отличить их также не всегда удается, а именно потому, что грану­лема является реакцией на продукты распада микро­организмов, а эти продукты имеют немало общих сто­рон в отношении химического состава, т. е. они не аб­солютно специфичны. Больше всего нивелирует специ­фичность 'Гранулем биологическая, а именно иммуноло­гическая сторона явления, поскольку гранулемы — очаги аутоиммунизации, т. е. морфологическое выраже­ние иммунизаторного процесса, одной из кардиальных закономерностей приспособительного значения.

Специфическое удаляется от нас еще дальше по мере того, как мы углубляемся в цитологические детали, в область электронной микроскопии. Становятся поэто­му понятными и наши неудачи при попытках специфи­цировать то или иное целостное биологическое явление в организме чисто цитологически, например выдвигая тезис о специфичности раковой клетки, о специфичности фагоцитов (макрофагов) как вершителей судеб воспа­ления и т. д.




пред. страница | след. страница

Файлы:
lit patan lektsii chast kurs/Лекции по Патологической Анатомии. Частный курс. М.А. Пальцев.pdf5101 Kb.pdf753 страниц
lit patan lektsii obsh kurs/Лекции по Патологической Анатомии. Общи курс. М.А. Пальцев.pdf2135 Kb.pdf252 страниц
lit patan obshaya patan davidovskiy/Общая патология человека. И.В. Давыдовский.djvu18221 Kb.djvu
lit patan obshaya patan davidovskiy/Содержание.txt5 Kb.txt
lit patan problemi prichinnosti davidovskiy/Проблемы причинности в медицине. И.В. Давыдовский.doc900 Kb.doc7 страниц
lit patan problemi prichinnosti davidovskiy/Содержание.txt1 Kb.txt
lit patan rukov prakt zan/Руководство к Практическим занятиям. М.А. Пальцев.pdf76372 Kb.pdf893 страниц
lit patan tsvetnoy atlas robin cook/Colour Atlas of Anatomical Pathology.pdf51406 Kb.pdf300 страниц
lit patan uchebnik 1tom/Учебник по Патологической Анатомии. 1 том. М.А. Пальцев.pdf82454 Kb.pdf
lit patan uchebnik 2tom 1chast/Учебник по Патологической Анатомии. 2 том. Часть I. М.А. Пальцев.pdf90049 Kb.pdf
lit patan uchebnik 2tom 2chast/Учебник по Патологической Анатомии. 2 том. Часть II. М.А. Пальцев.pdf106807 Kb.pdf
patan/А.И.Струков В.В.Серов Патологическая анатомия.pdf127276 Kb.pdf697 страниц



© SD
обратиться к администрации