Д. Г. Подвойский Кафедра социологии



страница4/6
Дата29.01.2018
Размер0.56 Mb.
1   2   3   4   5   6
«Психология народов» и ее концептуально-методологический фундамент

В энциклопедической системе Вундта среди прочих наук о духе «психология народов» была на особом счету. Вундт относился к данной области знания в некотором роде как к собственному интеллектуальному детищу – и это несмотря на то, что сам термин «психология народов» не был его личным изобретением [25;74]. Для того чтобы обосновать право названной дисциплины на существование, Вундту необходимо было сокрушить ее идейных противников, причем не только реальных, но и воображаемых. По замыслу Вундта, «психология народов» должна была изучать духовные явления надындивидуального происхождения. Потребность психологической науки в самоопределении такой ее области диктовалась, главным образом, следующим соображением: «совместная жизнь людей вызывает явления, которые, несмотря на свой несомненный психический характер, не могут быть объяснены из условий и законов индивидуальной душевной жизни» [40,с.22.]. Если это так, то, соответственно, нужна особая наука, которая будет исследовать феномены подобного рода.

Основным камнем преткновения в деле предметно-методологического самоутверждения «психологии народов» являлась позиция воинствующего индивидуалистического психологизма. Сторонники данного направления мысли, в полной мере согласовывавшие свои воззрения с представлениями наивного «здравого смысла», утверждали буквально следующее: «… Никакой особой реальности интерментальной духовной жизни не существует. Общество есть всего-навсего механический конгломерат отдельных индивидуальных поведенческих актов. Номинальная действительность духовной жизни социума эпифеноменальна по отношению к реальной действительности духовной жизни конкретных людей. Все реальные духовные процессы протекают исключительно в сознании конкретных индивидуумов и более нигде. Общественное сознание представляет собой лишь простую сумму индивидуальных сознаний ...».

В целом, суть позиции вульгарного методологического индивидуализма может быть выражена простой формулой: «нет ничего в обществе, чего бы не было в индивиде». Если бы мы приняли подобные воззрения за точку отсчета, то нам волей-неволей пришлось бы отказаться от любых попыток исследования надындивидуальной духовной жизни при помощи концептуально самостоятельных средств. Тогда не только на социологии, но и на социальной психологии можно было бы «поставить крест». Как первая, так и вторая превратились бы при таком подходе во второстепенные разделы индивидуальной психологии. Вундт отлично осознавал вопиющую ограниченность подобного взгляда. Он осознавал ее так же хорошо, как и Дюркгейм. Вундтовская критика методологического сингуляризма вообще удивительно похожа на дюркгеймовскую критику данного подхода (если не считать, конечно, того различия, что Вундт пытался защитить от нападок критикуемой им теоретической позиции «психологию народов», а Дюркгейм – социологию) [32;33].

Наука, принципы которой разрабатывал Вундт, являлась, по его глубокому убеждению, наукой психологической. Вундт и сам не признавал существования каких бы то ни было автономных по отношению к реальности индивидуальной психики духовных образований. «Народный дух», являющийся центром притяжения исследовательских интересов новой отрасли психологического знания, в трактовке Вундта полностью утрачивает черты трансцендентного (независимого от жизни индивидуальной души) духовного субстрата. «Народный дух» не витает где-то над нами, он живет в нас самих. Однако создается он не кем-то конкретно, но сообществом в целом. Его эмпирически осязаемые очертания формируются совместной духовной деятельностью многих индивидов. Духовный облик общества порождается коллективным творчеством тысяч людей. Реальность «народного духа» есть продукт деятельности всех людей вместе, и никого из них в отдельности. «Народный дух» в понимании Вундта очень напоминает дюркгеймовские «коллективные представления». Он включает в себя все то, что создается индивидами, но не индивидом, все то, что обитает в недрах индивидуальной души, но не порождается ей. Номиналистической позиции индивидуализма Вундт противопоставляет реализм собственного подхода. Наиболее отчетливо его аргументация прослеживается в следующих словах: «Конечно, … можно возразить, что душа народа всегда состоит … из единичных душ, причастных ей; она – ничто вне последних, и все, что она порождает, приводит нас с необходимостью назад, к свойствам и силам индивидуальной души. Но если, как это само собою разумеется, предварительные условия всего, что порождается известным составным целым, уже должны содержаться в его членах, однако этим отнюдь не утверждается еще, что все продукты, создаваемые составным целым, вполне объяснимы из предварительных его условий. Скорее же можно ожидать, что совместная жизнь многих одинаковых по организации индивидуумов и вытекающее из этой жизни взаимодействие их между собою должны, как вновь превходящее условие, порождать и новые явления со своеобразными законами. Хотя эти законы никогда не могут противоречить законам индивидуального сознания, однако они отнюдь не содержатся, благодаря этому, в последних, совершенно так же, как и законы обмена веществ, например, в организмах не содержатся в общих законах сродства тел» [50,с.211-212.].

Если мы устраним из приведенного отрывка специфически немецкое словоупотребление «душа народа» и заменим его на какое-нибудь другое, аналогичное по смыслу, то тогда у нас получится текст, авторство которого можно было бы вполне, с веским на то основанием, приписать Э. Дюркгейму. Во всяком случае, сходство мысли и логики ее развертывания представляется здесь совершенно очевидным5. Казалось бы, еще несколько шагов в заданном подобной аргументацией направлении – и социальная реальность окончательно воспарит над первородной почвой собственных психологических предпосылок, еще чуть-чуть – и она станет самостоятельной, обретет свой онтологический статус. Но здесь, на этом звене цепи собственных размышлений, Вундт останавливается, – останавливается как раз перед той самой чертой, которую в скором времени смело перешагнет Дюркгейм. Для Вундта коллективная духовная реальность до известной степени так же обладала чертами реальности sui generis. Но из своих рассуждений немецкий мыслитель все же не выводит чего-либо похожего на дюркгеймовское определение социального факта... Почему? Да потому, что он просто не ставил перед собой таких целей. Вундт ведь все-таки был именно психологом, и его как психолога интересовало не общество в собственном смысле, не общество как объективно существующая институциональная система. Вундта интересовала, прежде всего, «специфически духовная», «ментальная» составляющая социальной жизни. В конечном счете, предметом его исследований были именно «деревья», а не «лес». Он изучал не социальную реальность как таковую, но лишь «человеческое измерение» этой реальности. Ко всему прочему, следует заметить, что и сами конкретно-содержательные (не методологические) исследовательские планы Вундта также были определены вполне в русле специфических задач психологического знания.

Можно было бы подумать, что столь грандиозные методологические притязания в содержательной сфере преобразятся в соответствующие дисциплинарные амбиции, – что «психология народов», утвердившая собственный методологический статус, возжелает стать наукой, претендующей на интегрированное изучение универсума культурно-исторической действительности в целом, что она захочет стать ведущей дисциплиной социально-гуманитарного профиля. Но на поверку конкретно-содержательные запросы «психологии народов» оказываются гораздо более скромными.

Во-первых, Вундт противопоставляет «психологию народов» не только психологии индивидуальной, но и таким разделам психологического знания, как «психология рас» и «психология толпы». Две последние, как бы мы ни понимали их предмет и исследовательские задачи, очевидно, так же, как и «психология народов» концентрируют свое внимание на изучении явлений надындивидуального происхождения. Однако Вундт, как видно, в данном отношении остается верен «специфически немецкой» интеллектуальной традиции – той самой традиции, идейные горизонты которой определялись сначала романтиками и Гегелем, а впоследствии представителями исторической школы права и исторической (в том числе и новой исторической) школы политэкономии. Истинным субъектом глобального социокультурного процесса («историческим индивидуумом») для Вундта, как носителя упомянутой национальной традиции мысли, является именно народ – народ как особая социальная общность, как совокупность людей, проживающих на определенной территории, подчиняющихся власти одного государства, имеющих общее культурно-историческое наследство и говорящих на одном языке. Вундта, в конечном счете, интересует именно психология народа, а не какой-либо иной социально-групповой единицы. «Психология народов» в понимании Вундта не тождественна коллективной (социальной) психологии в широком смысле. У других социальных общностей тоже есть своя «душа» (взять, к примеру, хотя бы «душу толпы» – ту самую «душу», изучением характера которой занимался Г. Лебон[45]). Но душа толпы и душа народа суть совершенно разные вещи. Именно народы выступают в истории человечества в качестве реальных творцов основополагающих форм духовной культуры, именно они являются подлинными субъектами культурно-исторической практики.

Во-вторых, – что не менее важно, – сама внутренняя область предметной компетенции «психологии народов» оказывается ограниченной вполне определенными рамками. Так, например, Мориц Лацарус и Хейман Штейнталь [25; 74], – у которых Вундт, собственно, и заимствовал сам термин для обозначения новой науки, – включали в сферу интересов «психологии народов» решительно все области явлений духовной жизни человечества. Вундт отвергает такой подход с самого начала. Скажем, литературу, искусство и науку как духовные феномены Вундт по принципиальным соображениям исключает из области исследовательских интересов «психологии народов». В этих продуктах человеческой деятельности, по его мнению, заключено слишком много индивидуального – того, что порождается специфическими особенностями ума и характера отдельных людей. (Кроме всего прочего, в упомянутых областях культурного творчества мы обнаруживаем значительный элемент сознательного; сознательное же по самой своей сути в существенной степени зависит от неповторимых и уникальных способностей конкретной человеческой личности). В общем, в названных сферах, – заключает Вундт, – влияние народного духа следует считать второстепенным.

Народный дух проявляет себя прежде всего в продуктах коллективного творчества людей; причем веяния его распространяются в структурах индивидуальной человеческой психики отнюдь не обязательно на уровне высокой рациональной рефлексии. Действительное и «полнокровное» воплощение жизни народной души, по мнению Вундта, мы можем наблюдать лишь в трех сферах – в языке, мифах и обычаях. Взятые вместе они представляют собой своего рода «тройственный союз» фундаментальных структурных характеристик народного духа. В рамках души народа язык, мифы и обычаи выполняют те же самые функции, которые в рамках души отдельного человека выполняют представления, чувства и воля. Разумная деятельность души, имеющая своим источником представления, выражает собственное бытие в языковых формах. Чувства, коренящиеся в аффектах, порождают миф. Воля же воплощается в конкретных человеческих поступках, согласующихся с нормами обычая. Язык, мифы и обычаи не являются продуктами индивидуального изобретения. Их формы созидались и видоизменялись в процессе многовековой естественной эволюции жизни человеческого рода. Ни одно из этих явлений не возникло как результат одномоментной ментальной инновации – в каком-то конкретном месте, в какое-то конкретное время. Язык, мифы и обычаи были произведены на свет не «мудростью» каких-то конкретных индивидов, но «мудростью» человеческого сообщества в целом. С этой точки зрения Вундт критикует разного рода индивидуалистические концепции антропосоциогенеза (индивидуалистические теории происхождения языка, религии, государства; теории общественного договора и т.п.)6.

В работах Вундта, посвященных проблематике «психологии народов», можно обнаружить также множество других любопытных с социологической точки зрения идей (причем, что важно, не только методологических, но и конкретно-эмпирических). Обстоятельному освещению этих идей следовало было бы посвятить отдельную статью. В рамках настоящей публикации такая задача разрешена быть не может (что обусловлено прежде всего естественными ограничениями объема всякой «нормальной» журнальной статьи). Однако здесь мы позволим себе все же указать еще на два мотива интеллектуального творчества Вундта. Речь пойдет, во-первых, о взгляде Вундта на проблему «обратной связи» в рамках когнитивной системы взаимодействия «индивидуальная психология – психология народов», и, во-вторых, о характеристике отношения Вундта к современной ему социологии.

Мы уже говорили, что «психология народов» определялась Вундтом как вполне самостоятельная дисциплина, изучающая явления особого рода. Ее законы и принципы не могут быть сведены к законам и принципам индивидуальной психологии. «Психология народов» в сравнении с последней изучает более сложную реальность. Данная отрасль психологического знания уже одним только фактом своего существования преодолевает до известной степени границы сугубо сингуляристских интенций мысли, характерных для общей психологии. Ко всему прочему она обретает способность реально влиять на процесс и результаты индивидуально-психологических исследований. Душа человека в эмпирическом смысле не представляет собой самодостаточной величины. Реальный эмпирический индивид всегда живет в обществе. Его индивидуальная психическая природа не могла бы в полной мере сформироваться в отрыве от его социальной природы. Классическим примером в этом отношении является язык. Развитие индивидуального мышления невозможно себе представить вне инструментального контекста языковых структур. Человек как предмет интереса индивидуальной психологии предстает перед нашим взором, прежде всего, как существо, наделенное способностью к мыслительной деятельности (способностью к свободной комбинации представлений). Процесс мышления всегда воплощается в языковых формах. Но язык как феномен возникает только в обществе – как средство коммуникации мыслящих существ; (именно как таковой, т.е. как социальный феномен, он и изучается новой научной дисциплиной). Таким образом, получается, что знания, добываемые «психологией народов», могут быть полезны не только для нее самой, но также и для индивидуальной психологии.

И, наконец, здесь нам остается прояснить еще один принципиальный момент: как же Вундт, будучи ученым, столь активно пропагандировавшим дело изучения явлений, возникающих в контексте социальной жизни, относился к науке о человеческом обществе? Или, проще говоря, постараемся ответить на вопрос: как Вундт относился к социологии? Для начала следует заметить, что позицию Вундта в отношении данного предмета нельзя оценивать с точки зрения современности. Сравнивать вундтовскую «психологию народов» с социологией, или социальной психологией, или с любой другой из ныне существующих социальных наук (как бы мы ни понимали предмет и предназначение каждой из них) – значит заниматься совершенно бессмысленным делом. «Психологии народов» давно уже не существует. Данный термин не вошел в широкий научный обиход. «Психологии народов» не суждено было дорасти до уровня всеми признанной, институционализированной научной дисциплины. Обстоятельства интеллектуальной биографии социологии (равно как и социальной психологии) складывались более удачным образом. При жизни Вундта слово «социология» имело почти столь же условное значение, что и слово «психология народов». Но история мысли сделала свой выбор. Социология сегодня существует. Существует и социальная психология, и этнография, и антропология, и социолингвистика. У «психологии народов» оказалась иная судьба, поэтому о ней мы сегодня можем только вспоминать.

Что касается отношения Вундта к самому термину «социология», то надо сказать, что эта тема заслуживает того, чтобы посвятить ее обсуждению несколько абзацев текста. Вот что писал по данному поводу историограф вундтовского учения Эдмунд Кёниг: «Вундт относится крайне отрицательно к этому модному в настоящее время увлечению наукой, которая, собственно говоря, еще не существует; даже более, о будущем содержании которой едва ли можно составить ясное представление» [40,с.138.]. Почему Вундт выносит социологии столь суровый приговор? Объяснить позицию Вундта по отношению к социологии, в целом, не трудно. Во всяком случае, его позицию можно понять.

Первым делом здесь следует заметить, что Вундт, как теоретик и методолог наук о духе, написавший основные свои работы в данной области еще в 80-е годы ХIХ века, адресовал собственные критические замечания не социологии вообще, не социологии как науке (ибо таковой в ту пору попросту еще не существовало) но вполне определенной социологии. Понятно, что речь тут шла, прежде всего, о социологии Огюста Конта. Само слово «социология» чуть ли не до самого конца ХIХ столетия у большинства представителей западноевропейского научного мира будет ассоциироваться почти исключительно с именем Конта. В то время почти все исследователи, называвшие себя социологами, считали себя также, – разумеется, в большей или меньшей степени – последователями вышеупомянутого мыслителя. Имело место и обратное: те, кто относился к идейному наследию Конта холодно или критически, как правило, относились подобным же образом и к контовскому терминологическому нововведению. Конт был слишком уж противоречивой фигурой. Кажется, ни один из крупных мыслителей-непозитивистов не относился к его теории однозначно положительно. Вторую половину ХIХ века в этом смысле можно считать вполне показательной: Конт как основоположник новой науки о человеческом обществе в то время, очевидно, еще не был понят и оценен до конца (особенно в Германии).

Вундта, конечно, нельзя назвать антипозитивистом. Вероятно, в некоторых аспектах теория Конта могла ему даже импонировать. Но и позитивистом Вундт также не был. Вундт был психологом, и во всех дисциплинарных спорах он, естественно, отстаивал позиции психологии. Конт же, как мы помним, в своей знаменитой классификации наук не выделил для психологии никакого особого – достойного ее притязаний – места. Он ее просто проигнорировал, перешагнул через нее в своем пути от биологии к социологии. Он разделил ее предмет между двумя последними. Великий парижский затворник обошелся с психологией приблизительно так же, как в свое время властители трех европейских супердержав обошлись с территориальными владениями польского королевства. У Конта, разумеется, на этот счет были свои соображения, причем Вундт при иных полемических обстоятельствах с некоторыми из них мог бы, наверное, согласиться. Однако выводы Конта насчет судьбы психологии Вундт никак принять не мог. Такие выводы унижали его профессиональное самолюбие. Чем можно было ответить Конту? – Да тем же: …Никакой социологии как особой науки не существует! Вы спрашиваете – почему? Да потому что места не осталось – все уже занято! Нет ни одной области социальной жизни, которая не изучалась бы так или иначе какой-либо из уже существующих гуманитарных наук. Если же социология – просто «вывеска», если она – только собирательное название для совокупности отдельных обществоведческих дисциплин, то тогда в ней нет ничего нового, ничего такого, что могло бы оправдать те поистине грандиозные надежды, которые возлагают на нее ее восторженные поклонники…

Критику Вундта по тем временам (80-е гг. ХIХ в.) в целом можно было считать вполне справедливой. Основные работы, посвященные проблеме «предметной спецификации» пространства исследовательских интересов социологической науки (к числу таковых относились, например, работы Г. Зиммеля [77; 78]) будут написаны несколько позднее. В 70-80-е годы ХIХ столетия вопрос об особенностях и отличительных чертах «специфически социологического» взгляда на человеческое общество оставался еще принципиально не разрешенным. Социологи ХIХ века хотели многого, очень многого – они претендовали на изучение чрезвычайно широкого круга явлений. Подобного рода амбиции в сознании большинства представителей тогдашнего научного сообщества, естественно, должны были порождать довольно противоречивые чувства: кого-то они могли «вдохновлять», а кого-то, напротив, «раздражать». Для тех, кто называл себя социологами, основная проблема заключалась в том, что им самим было не вполне ясно, чего же именно они хотят. Все это вызывало резонные возражения со стороны представителей смежных дисциплин, естественно стремившихся охранять пограничные рубежи собственных интеллектуальных владений. Позицию Вундта в данном смысле можно считать вполне объяснимой. Правда, в конкретном случае Вундта ситуация негативного отношения к социологии отягощалась еще одним обстоятельством.

Для Конта, как известно, социология была «царицей наук». В своих трудах он воздавал ей царские почести. Все это, естественно, не могло не возмущать Вундта, ведь Вундт склонен был относиться почти с таким же уважением к другой научной дисциплине. В представлении Вундта психология являлась руководящей и направляющей силой прогресса системы гуманитарного знания в целом. Она была для него его личным Beruf – призванием и профессией одновременно. С этой точки зрения, контовская социология должна была казаться ему своего рода «интеллектуальной самозванкой». Социология (в глазах Вундта) оспаривала у психологии принадлежащую ей по праву «корону интеллектуального первенства». Защищать психологию от таких нападок Вундт считал делом своей чести. Он не мог допустить попрания «святых прав» психологии как науки. В этом было его credo, в этом он видел свой первостепенный профессиональный долг.

Вундт умер в один год с Максом Вебером. (Правда, Вундту в тот злосчастный год «стукнуло» восемьдесят восемь, а Веберу – всего пятьдесят шесть). В общем, если ориентироваться в масштабах интеллектуальной хронологии, предоставляемой в наше распоряжение историей общественной мысли, руководствуясь при этом сугубо формальными принципами, то можно было бы, наверное, утверждать, что Вундту довелось-таки пережить эпоху «золотого века» немецкой социологии. Однако, все же, с другой стороны, есть основания полагать, что этот самый «золотой век» прошел мимо Вундта, как бы обойдя его стороной. Мировую славу немецкой социологии принесет поколение Тённиса, Зиммеля и М. Вебера. Немецкая социология преодолеет позитивизм и натурализм, избавится от большинства бросающихся в глаза «концептуально-методологических изъянов» социологии ХIХ века. Социологическая наука обретет достойный ее притязаний статус. Слово «социология» перестанет ассоциироваться у просвещенной публики исключительно с именами Конта и Спенсера. Немецкая социология пойдет дальше: она докажет самобытность и перспективность собственного (специфически социологического) взгляда на человеческое общество. Однако движение в данном направлении станет по-настоящему заметным только в начале ХХ столетия. Вундт принадлежал совсем к другому поколению – он был гораздо старше немецких интеллектуалов «веберовского круга». Он пережил свой век в физическом смысле, но не пережил его в смысле интеллектуальном.

Вундт не стал социологом в собственном смысле, но его вклад в историю развития социологической науки все же можно считать весьма значительным. Сам строй мышления Вундта, как мы имели возможность убедиться выше, – по сути своей чрезвычайно социологичен. Вундт был одним из немногих интеллектуалов-первопроходцев, кто разведывал и осваивал подходы к социологии в те времена, когда эта наука еще не добилась окончательного признания. На данном поприще его достижения были довольно существенными, во всяком случае, более существенными, чем у других сторонников психологической ориентации. Творчество Вундта создавало специфическую атмосферу, формировало особый фон, в контекстуальных рамках которых будет протекать в дальнейшем процесс развития общественно-научного знания. Социологи согрешили бы перед истиной, если бы решили настаивать на том, что Вундт для них «чужой». В качестве ultima ratio позволим себе напомнить нашим коллегам об истории про доброго самаритянина. Ведь случай Вундта – это как раз и есть тот самый случай…





Каталог: data
data -> Конспект лекций Санкт-Петербург 2007 г
data -> Федеральное государственное автономное образовательное
data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
data -> Методика исследования журналистики
data -> Источники в социологии


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница