Читая Солженицына



Скачать 293.45 Kb.
страница3/3
Дата21.05.2018
Размер293.45 Kb.
1   2   3
О главном.

Если бы я прочел только самые последние страницы книги Солженицына, я бы не только подписался под каждым словом этих страниц, но и провозгласил бы их автора несомненным пророком новой России. “Никогда мы ничего не дождемся от властных благодетелей, прежде чем поверим, что мы сами - исполнители своей судьбы. Только мы с а м и, если имеем волю не сгинуть с планеты вовсе (а это - грозит), должны своими силами подняться из своего гибельного прозябания. Изменить - само поведение наше: усталое безразличие к своей судьбе”. Истинно пророческие слова!

И все же... Что же мешает Солженицыну стать пророком новой России?

Первый тезис: Александр Исаевич вырос, взрастил себя на протестной волне, а сейчас Россия больше, чем когда бы то ни было, нуждается не в протесте (против кого-то), а к призыву ко всем. Народ расколот на тех, кто “в общине” (хотя бы частью своего Я) и на “выходцев из нее”. Народ нуждается не в новой революции, а - в согласии. Сколько бы Солженицын ни писал о своей вере в народ, но по прочтении иных страниц хочется либо бежать из страны, либо брать дубину. Об угрозе революции нельзя забывать ни на минуту (даже если она маловероятна). В России революция только начинается как выступление против власти, а заканчивается войной внутри страны, которая есть не просто борьба за власть, а (как и гражданская война в США), война субкультур.

Второй тезис: Солженицын не осознает реальности культурного раскола, как основной реальности российской жизни и истории.1 Он отвечает на известный российский вопрос: кто виноват? (все же добавляя - в чем). Но не отвечает на более существенный - для понимания нашей судьбы - вопрос: почему?

Третий тезис: автор книги “Россия в обвале” не вполне адекватно оценивает, что такое русский характер во всей его полноте. Конечно, он абсолютно точно оценивает русского человека, как он воспринимает сам себя. И сам он - выдающийся представитель именно российской действительности и русского характера. Но русский характер многообразен. Разве отнесешь к самому Александру Исаевичу “усталое безразличие к собственной судьбе”? В своей оценке Солженицын обращен в прошлое, а не в настоящее. И - хотя корни в прошлом - лишь настоящее действительно. Да, исключительно важно изучать прошлое, чтобы понять самих себя, но главный вопрос: каков русский человек именно в сегодняшних обстоятельствах?

Прежде чем приступить к развертыванию перечисленных тезисов, хотелось бы сделать небольшое полуфилософское вступление. Человек устроен так, что мир он постигает (воспринимает) как чреду дуалей: случайность - детерминизм, свобода - предопределение, идеализм - материализм, дискретность - непрерывность и т.д., и т.п. Я не утверждаю, что мир на самом деле таков. Скорее всего, он целостен. Но его целостность - во всей полноте непостижима. По-видимому, именно в этом смысле непостижим Бог. Но - как и очеловечение есть путь к Богу (и, в каких-то ступенях, его постижение), так и познание действительности, сущего движется именно в направлении постижения целостности. Ступени познания таковы. Первая ступень есть чистая дихотомия: или - или. Вторая ступень - это постижение (изучение) какого-то из полюсов дуали. Разные полюса постигаются разными людьми. Возникает полемика, противостояние в обществе или в науке. При этом жизнь готовит исследователям любопытные сюрпризы: абсолютные приверженцы материализма построили самое идеалистическое государство! Третья ступень: признание обоих полюсов дуали. Возникает диалог. Попытки преодоления различий. Четвертая ступень: целостность восприятия, целостность знания - постигается ли она во всей полноте?

Обратимся к одной из важнейших дуалей нашей действительности: мы и они. На вопрос “кто виноват?” Солженицын отвечает вполне в духе традиционной (общинной) русской культуры: виноваты “они”. Они - это наша власть, банкиры, пресса, образованщина (здесь автор сих заметок колеблется - куда отнести себя?) и т.п., - все, кто вне общины, а страдаем мы (народ, община). Даже используемые в книге грамматические конструкции отсылают читателя к “они”, например, заголовок: “чем нам оставлено дышать?” (В повседневной российской жизни в понятие “они” включается еще и внешний враг: американцы, МВФ, Сорос и т.д., но мы будем говорить исключительно о наших “они”). На последних страницах книги Солженицын часть вины перекладывает и на “нас”, справедливо упрекая народ в гражданской неактивности. Но я пишу об основной части книги.

Возможно во времена Рюриковичей, во времена боярского правления, при наличии наследственной аристократии, да и в правление Романовых (которые были больше немцы, чем русские), властители претендовали на то, чтобы не быть “мы”. Однако, наша власть состоит из людей, пришедших во власть в первом, самое большое - во втором поколении. Их биографии известны. Они - из “нас” и, значит, “мы”. Справедливо сказать, что не каждый идет во власть. То есть, это не все “мы”. Но во власть у нас всегда идут “такие”. И - в этом смысле - это - наше, российское. Во все времена наша власть была коррумпирована, процветало взяточничество и воровство. Было это и при социализме, не в таком масштабе, но только потому, что правила распределения созданных народом благ среди членов “номенклатуры”, более напоминало “общак”, нежели тривиальное казнокрадство. Проблема власти стоит (и стояла) не только у нас и не только в наше время. Платон, прекрасно ее осознавая, призывал к специальному воспитанию властной элиты. Но в наше время даже восстановление царя не делает этот путь реальным, т.к. во власти участвует слишком большой круг людей. Поучителен опыт Англии, где во власть рекрутировались люди, получившие образование в элитарных колледжах. Возможно ли прямое насаждение этого опыта у нас? Вряд ли. И именно по причине “общинного выравнивания”, в том числе и образования. Однако, ослабление унификации образования, которое в наше - более свободное время - неизбежно, может привести (лет, эдак, через 50) к появлению элитных университетов (не таких огромных, как МГУ). Попытки создания элитных школ есть и сейчас, но отношение общества к этому, прямо скажем, подозрительное. Поэтому, не дожидаясь воспитания элиты, нужно начинать собственное воспитание.

Преодоление дуали “они” и “мы” лежит теперь не только на линии власть и народ. Прибавилась линия богатые и бедные. Преодолеть эту дуаль еще сложнее: с хорошей властью примириться способен каждый, а вот с чужим богатством - невозможно. Сильны уравнительные тенденции. Можно по-разному относиться к уравнительным мотивам нашей жизни, но не считаться с ними нельзя. Как нельзя не видеть и противоположного стремления “выходцев из общины” хлебнуть такой роскоши, которая на Западе и не снилась. К сожалению, “пир во время чумы” - тоже характерная примета времени. Но именно “новые русские” больше всего нуждаются в преодолении своего противопоставления основным слоям населения. И здесь требуются не просто душевные движения. Высказанное когда-то А.Лившицом пожелание “надо делиться” прозвучало очень наивно. Но для человека, знакомого с российской историей, с ее кровавыми страницами, ничего наивного здесь нет. Делится надо - налогами, благотворительностью, меценатством, вложением денег, направленным на расширение производства и т.п.. Несмотря на то, что в прессе появляются время от времени заявления наших “магнатов”, как бы свидетельствующие о просветлении их сознания, но реального движения нет. Мы видим, как сфера потребления, создаваемая “новыми русскими” преимущественно на них же и ориентируется, особенно в таких подсферах как мебель, спорт, отдых и т.д. К сожалению, государство этого не видит и не осознает, что реальное расслоение общества должно сопровождаться и соответствующим расслоением сферы потребления. Я знаю, с этим трудно смириться, но в противном случае число людей, неспособных нормально обеспечить свое существование, неспособных поесть вне дома, неспособных нормально отдохнуть, не говоря уже о путешествиях, будет только расти.

Уже давно отмечено, что в России с трудом создается - если создается вообще - средний класс, который (вобрав в себя значительную часть нынешних бедных) мог бы сгладить противопоставление бедных и богатых. Это явление весьма важно для понимания российского менталитета и культуры

Я хорошо понимаю, что, пытаясь преодолеть дуаль “мы” и “они”, в поиске глубинных причин национальной катастрофы, мы сталкиваемся с еще одной дуалью, полюса которой - личная и коллективная ответственность. Да. Спрашивать нужно конкретно и персонально. С Чубайса - за его конкретные дела. С Черномырдина - за его правление. Однако, делая акцент исключительно на проблеме ответственности власти и ее персонифицированных представителей, мы зачастую уходим от вопроса: “почему?”. Обратимся, для примера, к оценке октябрьских событий 17-го года. Очень многие пытаются свалить ответственность на большевиков, непременно упоминают “германские деньги” и т. д. Но совершенно ясно, что в России (как и в другой стране) не может произойти того, возможности чего не существует. Безусловно, и в приходе к власти одной из самых радикальных групп протестной волны, и в гражданской войне, и в коллективизации большевики опирались и использовали вполне определенные черты нашего национального характера, да и сами они были его яркими представителями. Ведь предоктябрьский, начавшийся еще в середине 19-го века, российский кризис состоял в противоречии между общинным характером жизни большей части населения и надвигавшемся “рынком” и капитализацией общества; в обострившемся противоречии между “общиной” и выходцами из нее. Проект большевиков состоял в построении единой общины для всей страны. Вряд ли они осознавали сами, к чему они идут. Еще в 16-ом году Ленину представлялось, что общинный характер всероссийской жизни будет достигнут путем отмирания государства, которое представлялось главным врагом общины. Однако сама идея “всеобщинности” имела тоталитарный характер, точнее, она содержала в себе стремление к тоталитарности. Поэтому, очень скоро большевики пришли к необходимости создания сверхсильного тоталитарного государства. Но большевики совершили гораздо большее, заменив веру в царство Божье верой в коммунистический рай на Земле, верою в вождя.

Безусловно, возможен был и иной поворот событий, приди к власти другая группа. Но именно поэтому основная задача и состоит в анализе реально существующих, укорененных в действительности, в российской жизни, в русской культуре, противоречивых тенденций, чтобы понять, почему случилось одно, а не другое.

Вернемся, однако, к нашей власти, которая возникла на волне августовских событий 1991 года. Отличалась ли она от других наших реформаторов, пытавшихся делать реформы, не прибегая к тоталитарному давлению на соотечественников и к крови (Петр Великий, большевики)?

С более благополучным финалом, чем у Александра II, у Столыпина, но с меньшим результатом, закончились попытки начать реформирование экономики у Косыгина (фактически они так и не начались) и неуклюжие попытки Рыжкова как-то изменить эффективность социалистической экономики и окончательно приведшие к экономическому распаду Союза (политический развал только завершил начатое). Я думаю, что у всех этих реформаторов есть ряд инвариантов, которые и предопределили неудачу. Причем таких инвариантов, какие предопределяют неудачу независимо от личных качеств каждого из реформаторов. Первый инвариант: непонимание культуры собственного народа. Анализируя реформу 1861-го года, А.Ахиезер убедительно показал, что царские чиновники и крестьяне вкладывали различный смысл в понятие “владеть землей”. Уже поэтому реформа - в глазах крестьян - не могла кончиться удачей. Она кончилась трагически: царя-освободителя убили, а уровень жизни “свободных” крестьян не стал лучше. В настоящее время культурный раскол нисколько не сгладился, более того, углубился. Вдохновители реформ - либеральная интеллигенция, по большей части поверхностно воспринявшая западный либерализм. Реформаторы - специалисты, мыслящие часто экономическими категориями (вполне, думаю, профессионально) и не задумавшиеся о том, что экономику делают люди, а не экономисты. Наконец, население, никогда не слышавшее о либеральных идеях, разделенное на общину, для которой идея свободного рынка либо неприемлема, либо некомфортна, и на выходцев из общины, основная часть которых преследовала исключительно личную выгоду, без оглядки на общество. Да еще “патриоты”, тянущие Россию назад.

Второй инвариант: Сложность предсказать результат тех или иных конкретных экономических действий в такой огромной, культурно и этнически разнородной стране как Россия. Дело в том, что реакция на такие действия чаще всего лежит в сфере психолого-технической, а вовсе не в сфере экономики. Предположим, правительство стремится понизить явно завышенные зарплаты в банках (когда простой клерк зарабатывает много больше академика). Оно вводит специальный налог на превышение средней зарплаты. Полагая, что эта мера либо сгладит социальные контрасты, либо даст дополнительные доходы в казну. Действие, казалось бы, лежит в сфере чисто экономической. Каков же результат? Фактическая зарплата (в отличие от официальной) не уменьшается, а налогооблагаемая база снижается - банки открывают своим сотрудникам счета с хорошими процентами, что не облагается налогом. Во всех ситуациях “выходцы из общины” любые действия правительства будут стремиться обращать в свою личную выгоду, а “община” будет саботировать (спускать на тормозах и т.д.) действия, имеющие чисто рыночный характер. Вопрос состоит в том, чтобы угадать те технические (интеллектуальные, материальные и т.п.) возможности, которые имеют те и другие для реализации своих целей.

В нормальной ситуации оппозиция должна указывать правительству на его просчеты. Однако, в условиях России любой спор приобретает идеологический характер, вследствие чего психолого-техническая сторона затушевывается или вообще не принимается во внимание. Я помню газетные и журнальные дискуссии по поводу способов приватизации. Все стороны вели разговор о социальной справедливости. Например, что справедливее: свободная продажа акций или передача их (продажа по льготным ценам) коллективу предприятия? Реже рассматривался вопрос об эффективности того или иного пути, но если рассматривался, то при условии, что все происходит именно так, как планируется (находится “эффективный” собственник или коллектив выбирает “эффективного” директора и спрашивает с него). На самом же деле, директор (и его ближайшее окружение) имеет предпочтительный шанс прибрать предприятие к своим рукам. И если он “выходец из общины”, он не побрезгует “поступиться принципами”.

Сейчас именно в идеологическом ракурсе ведется спор о земле. Вместо того, чтобы говорить о проблеме технической: как в данных условиях эффективнее распорядиться землей (для народного же блага), не допустив в этой сфере участия криминалитета. Я сторонник дескрализации земли. Землей должен владеть тот, кто на ней работает. Вот как это обеспечить? Не знаю.

Третий - именно Российский - инвариант, это - нетерпение. Нетерпение лежит в самых глубинах российского характера. И именно потому, что русский человек, привыкший жить в общине, т.е. в устойчивом, неразвивающемся состоянии, стремится избежать трудный для него период развития, долгого спокойного труда, понимаемого именно как цель своего существования. Состояние развития для нас - это промежуточное состояние, которое нужно скорее преодолеть, чтобы попасть в другое устойчивое состояние (будь - то коммунизм или постиндустриальное общество). Не случайно при социализме каждая пятилетка была решающей. А в попытках построения либеральной экономики либо прибегаем к шоку, либо (в лучшем случае) планируем все сделать за 500 дней.

Два наиболее значительных русских советских писателя середины XX века2- один представитель городской, а другой - деревенской прозы - Юрий Трифонов и Василий Шукшин гениально выразили эту чисто русскую черту. Трифонов в романе, который так и называется “Нетерпение”, раскрыл один из главных мотивов, определивших действия радикального крыла русских революционеров. В рассказе Шукшина “Степка”, герой рассказа сбежал из тюрьмы за три месяца до окончания срока. Перечитайте рассказ. Очень русская черта. Видимо, в какой-то степени таковы и французы - революций у них было не меньше, чем у нас. Но - гораздо раньше все закончилось.

Вот этих трех инвариантов совершенно достаточно, чтобы загубить любые реформы. Безо всякого злого умысла. Возможно, другая команда что-то сделала бы лучше. Очень может быть. Но сомнительно, чтобы - коммунисты. Неуклюжие действия Рыжкова - в бытность его премьером - не оставляют на этот счет никаких надежд. Деятельность всех наших правительств можно охарактеризовать бессмертной фразой Черномырдина: “хотели как лучше, а получилось как всегда”. В России нельзя делать как лучше, нужно делать возможное.

Мы подходим к насущной необходимости самопознания, осознания своего существа, которое и сможет в конечном (но длительном) счете вывести Россию из “обвала”. Солженицын хорошо это понимает, посвящая немало страниц русскому национальному характеру в прошлом и настоящем. Говоря о прошлом, автор “России в обвале” во многом опирается на русские пословицы и поговорки. Думаю, это отдельная тема (и - чрезвычайно интересная), как культура народа отражается в его фольклоре. Не исключено, что отображение не всегда является прямым. Мне трудно рассуждать о прошлом, но в XX веке Россия являлась и является страной мифологий. При социализме слова и дело расходились настолько сильно, что ситуация казалась просто бредовой или абсурдной. Я возьму первый попавшийся пример: Ленин в своей знаменитой статье говорил о литературе, выпускаемой партийными организациями (как говорится, черным по белому), но это надо было истолковывать как разговор о всей литературе, которая - во время написания статьи - далеко не совпадала с партийной. И ведь истолковывали, спрашивали об этом на экзаменах, писали множество статей и книг по этому поводу. Бред. Но вот пример из наших дней, к тому же имеющий непосредственное отношение к нашему разговору. В статье Андрея Зубова (Знамя, №11, 1998) сообщается о российском опросе по трем проблемным блокам: отношение к основополагающим жизненным ценностям, отношение к вере, отношение к актуальным политическим проблемам. Респондентам предлагались три подсказки: протестантская, православие и секулярная (скорее, утилитарная). “Общинная подсказка” отсутствовала. В ее отсутствие можно было бы ожидать перевес православной подсказки, однако, исключая два вопроса из десяти, во всех случаях число православных ответов было наименьшим, а протестантская подсказка принималась большинством во всех случаях (с одним исключением, где число протестантских ответов хотя и было наибольшим, но меньше 50%). Исключения любопытны - это отношение к бедности и богатству. Более 25% приняло православную подсказку: жизнь бедняка, как правило, праведнее жизни богача. Еще больше респондентов (38%) выбрало православную подсказку в отношении закона: “нужно жить не по закону, а по совести”. Но и здесь протестантская позиция (законы несовершенны, но их следует соблюдать) набрала половину всех ответов.

А.Зубов не ставит под сомнение соответствие ответов реальным настроениям современного русского человека и пишет: “Современный русский человек совершенно изжил в себе безгласную покорность власти, сменившуюся большей частью не на своекорыстный эгоизм, а не ответственную принципиальную демократическую позицию”. Не подвела бы нас такая позиция! Мне представляется, что доля ответов с “секулярно - эгоистической”, “цинично - секулярной” подсказкой (3010%) правильно отражает долю “выходцев из общины” в российском обществе. Я согласен с А.Зубовым, что в России нет “чистых типов”. В чем-то человек ушел из общины, а в чем-то он еще там. И если мы будем искать тех, кто насовсем и во всех отношениях вышел из общины, то таких будет совсем мало. Но оценивая долю “утилитарных” ответов, нужно иметь в виду также, что не каждый признается в своем цинизме и эгоизме. Да человек может и не ощущать этого, не осознавая реального разрыва между словом и делом.

Я выскажу предположение, что доля православных ответов также реалистична. Сложнее с протестантскими ответами. Сомнение возникает оттого, что “протестантов” больше всего среди сторонников Зюганова! Трудно предположить, что коммунисты переметнулись в сторону протестантской этики, лежащей - по определению большинства социологов - в основе либеральной цивилизации. Я думаю, что причина состоит в проецировании смыслов коммунистической (в основе своей общинной) идеологии на смыслы протестантской этики. Причина также состояла в том, что сами вопросы и подсказки не отражали протестантско - общинной дуали, не содержали альтернативы. Вчитайтесь в эти подсказки: “мы живем только раз, поэтому нужно со всей ответственностью относиться к своим поступкам, помня о добре и зле”, “работа - нравственная необходимость, усердный и добросовестный труд будут вознаграждены успехом и благосостоянием”, “законы природы отражают устройство мира, человек должен признавать эти законы, чтобы следовать им, не разрушая окружающий мир”, “главное для художника (писателя, композитора, актера, певца) - воплотить свой талант, но он в ответе перед своей совестью и перед людьми за то, что создает”, “власть нужна обществу для обеспечения порядка и, чтобы порядок был, она не должна стоять над обществом, общество должно контролировать власть” и т.д. Некоторые из этих “подсказок” прямо ассоциируются с известными идеологическими клише эпохи развитого (а иногда и раннего) социализма. Различия всегда есть, но респондент был просто вынужден пренебрегать этими отличиями, т.к. цинично - секулярная подсказка сразу уводит его в сторону от привычных идеологических мифов, а аскетически-православная подсказка чужда для тех, кто “был рожден, чтоб сказку сделать былью”.

Чтобы понять, кто такие “мы” “здесь и сейчас”, нужно смотреть на то, что мы делаем, на наши поступки “здесь и сейчас”. И затем уже искать корни и истоки этого поведения в нашей истории

И далеко не все черты нашего характера имеют значение для нашей социальной жизни. Безусловно, русский человек, россиянин - в большинстве своем - гостеприимен, жертвенен (в смысле способности к “мгновенному” подвигу). К сожалению, на бытовом уровне он далеко не всегда доброжелателен. Однако, эти черты не так важны. Более серьезное значение имеют: пристрастие к крайностям в точках зрения (осознание дуалей на уровне дихотомии), непремиримость к оппонентам (принципиальность всегда почиталась и почитается как главное достоинство личности), связанное с непримиримостью нежелание пересматривать свои установки в свете новых обстоятельств и нетерпение. Несомненно одним из важнейшим фактором в нашей культуре является укорененность общинных установок в нашем национальном сознании.

Чтобы проиллюстрировать реальное присутствие общинной формы поведения в нашей жизни, я приведу полуанекдотический пример. На двери подъезда дома, в котором я живу, недавно я прочел объявление о собрании жителей верхней зоны новосибирского Академгородка с повесткой: “об угрозе застройки верхней зоны элитными домами”. Одно это объявление даст социологу больше пищи для анализа того, что мы есть, чем десятки анкет. Главное в этом объявлении - это разделение на “мы” (община) и “они” (выходцы из общины, чужие). Ведь если бы речь шла о том, что плотность застройки уже достигла своего предела, то причем здесь “элитный” характер предполагаемого строительства? Или речь идет об архитектурно-исторической ценности малометражек, в которых мы живем?

Мне не хотелось бы, чтобы меня заподозрили в каком-то нигилизме по отношению к нашей общинности. В ней масса привлекательного, именно в ней корни той душевной ауры, которой так не хватает русскому человеку за рубежом. Но это не избавляет нас от анализа социальных проявлений общинных установок.

Не менее реальным фактором является психология “выходцев из общины”. Обратимся к достаточно серьезному примеру - к нашей прессе, к средствам массовой информации. Вряд ли кто-нибудь доволен деятельностью нашей 4-той власти. Вседозволенность, переход через все разумные границы, отсутствие всякого самоограничения, угроза позитивному существованию. Но это и есть Россия, где свобода всегда воспринималась как воля и никогда не сопровождалась гражданской ответственностью. Журналисты - именно в отношении своей профессии - выходцы из “общины”. Ведь им приходилось работать под прессом коммунистической идеологии, по прямым указаниям партийных органов, в условиях жесткой цензуры, как бы в рамках единой общины. Сейчас ситуация резко изменилась, и мы имеем то, что имеем.

Если раньше олицетворением русской воли был Стенька Разин, то ныне на эту позицию мог бы претендовать А.Невзоров.

Свобода - несомненно одно из ключевых понятий, много объясняющее из того, что происходит в России. Вспоминается притча, как одну девушку родители заставляли ходить в тяжелых башмаках, полагая, что когда башмаки будут сняты, у нее появится легкая, грациозная походка. Увы, сняв, наконец, башмаки, девушка продолжала ходить как гусыня, т.е. так, как она привыкла.

Итак, российское общество получило свободу. Приобрела ли свободу каждая личность? Как уже сказано, для одних возможность принимать самостоятельное решение - это есть воля. Но воля - это еще не свобода. Свобода - по-видимому, самое сложное философское понятие. Свобода - это не только преодоление того внешнего, которое стремится подчинить меня (включая влияние традиций, привычек). Это и преодоление собственного произвола. Это поступок, исходящий не из собственного хотения, а из собственного понимания и уверенности в справедливости своих действий. Действуя свободно, индивидуум налагает на себя ограничения, вытекающие из собственного существования с другими. Мера свободы личности зависит от ее социальной зрелости, которая меряется тем кругом людей, жизнь которых принимается во внимание при принятии любого решения. Традиционное для России общинное мировоззрение ограничивает этот круг общиной - кругом непосредственно знакомых и сотрудничающих лиц (клан, род, для журналиста - своя газета, для научного сотрудника - лаборатория и т.п.). Если человек выпал из общины, точнее - из общинного сознания, то этот круг, чаще всего, не расширяется, а суживается до себя или своей семьи. Реальная доля людей, расширяющих свой круг до всей нашей страны - это вовсе не та доля, которая рассуждает о режиме, о власти и т.п. Это та доля, которая платит налоги. Из 80 млн. работающих россиян декларации о доходах, полученных в 1997 году, добровольно подали 4 млн., т.е. 5% (Знамя, №10, 1998, стр. 184). Это говорит о том, что цена нашей индивидуальной свободы пока невелика.



Для других обретение свободы означает не волю, но тяжесть возросшей личной ответственности, которая - в условиях экономического кризиса - оказалась непомерной. Известный немецко-американский психолог Эрих Фром ввел понятие - бегство от свободы. Именно это состояние испытывает сейчас значительная доля россиян. Оно вовсе не является специфически российским явлением, его в той или иной степени и в ту или иную пору жизни может испытать каждый. Но не всегда это является социальным явлением, которое может привести к установлению власти порядка (что и произошло в Германии в известные времена). Одна из причин бегства от свободы у нас заключается в том, что государство - особенно в период социализма - взяло на себя в большей степени ответственность за социальную жизнь индивидуумов, а в иные периоды контролируя и его частную жизнь. Я помню киноролик, в котором некто (которого играл Савелий Крамаров) выехав за город “на чистый воздух”, стал испытывать физический дискомфорт. Чтобы привести себя в нормальное состояние, он глотал выхлопные газы. Внезапное обретение свободы - это что-то вроде кессонной болезни3. Но проблема состоит не только в “освобождении” от государственной опеки. Через поколение этот фактор перестанет действовать. Дело в том, что свободе человек воспитывается всю жизнь, с самого детства. Движение к свободе - это и есть процесс очеловечивания. Беда в том, что ощущению свободы, поведению свободного человека в нашей жизни трудно научится. Стиль образовательных наших учреждений весьма далек от реализации подобной цели. К сожалению, когда у нас начинается разговор о школе, о детстве, то он сводится к разговору об образовании. Солженицын тоже пишет об этом. Но школа - прежде всего - должна подготавливать к жизни. К жизни в данной стране. С загадом на будущее. С небольшим (очень небольшим!) упреждением. Когда же мы нагружаем ребенка непомерным количеством знаний, лишаем его одного из двух выходных дней, ограничивая его полноценного общения с родителями, мы, во-первых, выражаем свою недостаточную любовь к детям (то есть, к будущему страны), во-вторых (и в главном!) ограничиваем его свободу. Ибо такое обилие знаний в подростковом возрасте невозможно “втиснуть” без принуждения. В Канаде прямо говорят: “Школа имеет своей целью создание благоприятных условий для детской жизни, образование - в университете”. В России, столько веков жившей в безграмотности, такая точка зрения никогда не победит: тяга к образованию огромная. (Сочетаясь с презрением к образованному человеку - “образованный”). Но немножко ослабить давление на школьника следует. Мы гордимся тем, что наш школьник больше знает, скептически относимся к тому, что в младших классах американские ребята больше играют, чем учатся, а начиная с 6-го класса американский школьник частично выбирает и предметы, и учителя. Но оказывается, что по прошествии нескольких лет американец чувствует себя более свободным, более осознанно осуществляет выбор профессии и более рационально строит свою карьеру. Да, это - другой менталитет. Согласен! Но не требуя рационального поведения от себя, как мы можем требовать его от своего правительства? Нужно всегда помнить: все мы родом из детства.

Я хотел бы отметить еще одну категорию людей, испытавших шок от посткоммунистической российской свободы. Сначала вернемся к определению свободы. Человек, принимающий действительность безраздельно, чувствующий, что от него требует действительность, чувствует себя свободным человеком. Именно в этом смысл известного определения свободы, как познанной необходимости. Это объясняет, почему человек может чувствовать себя свободным и в тоталитарном обществе, если он полностью разделяет его “идеалы”. Неслучайно, на всем протяжении советской истории коммунисты (несмотря на свою безрелигиозность) так подчеркивали безусловную позитивность веры в идеалы. Вспомним всех героев социалистического реализма - все они обладали безграничной верой в коммунистические идеалы. Неслучайно Ленин часто прибегал прямо к религиозным заклинаниям (типа “учение Маркса всесильно, потому что оно верно”). Именно поэтому социализм нуждался в железном занавесе, без которого он обречен. Однако, даже при наличии железного занавеса эта свобода (по крайней мере, для части общества - духовных выходцев из общины) иллюзорна. Она разбивается о сомнение. В тоталитарном обществе сомневающийся человек чувствует страх - ощущение свободы испаряется и уже навсегда. Обретение же истинной свободы в тоталитарном обществе - это удел немногих. К ним относился А.Сахаров и, безусловно, А.И.Солженицын.

Люди, имевшие чувство свободы при социализме вследствие отсутствия сомнений, при встрече с реалиями российской демократии, конечно, чувствуют себя обманутыми. Именно сейчас действительность давит на них, принуждает совершать непривычные действия, человек чувствует себя крайне несвободным, живущим чуждой для него жизнью.

Говоря о проблеме свободы в России нельзя не затронуть еще одну дуаль: личность и общество. Что является доминантой? Что первичнее? Ясно, что прямое противопоставление этих понятий бессмысленно. Ибо и сама личность, и ее свобода реализуются только в обществе людей. Вне общества понятие свободы бессмысленно. Тем не менее, в этическом плане вопрос остается. Перед чем человек ответственнее: перед своей совестью (Богом) или перед другими людьми? Ясно, что приобретение истинной свободы как раз и состоит в том, что эта противоположность разрешается (снимается)4. Но истинная свобода практически не достижима, а вопрос остается. Несомненно, он является одним из основных вопросов философии (может быть - главным), а дискуссии по его поводу можно проследить со времен Платона и Сократа.

Вряд ли кто будет оспаривать, что Россия (и в этическом, и в практическом смыслах) страна победившего коллективизма, который только сейчас немного расшатывается. Точно так же, как США - страна победившего индивидуализма. Любопытно, что соотношение индивидуализма и коллективизма имеют четкую географическую направленность: с Запада на Восток. Даже в Западной Европе степень ответственности общества за индивидуума в Скандинавии, возможно и в Германии, выше, чем во Франции и в Англии. Я придерживаюсь той точки зрения, что позитивное движение цивилизации происходит тогда, когда она движется в сторону баланса, равновесия полюсов дуали личность - общество. Только на этом пути и приобретается истинная свобода. Однако на каких-то исторических отрезках эффективнее - в смысле могущества (но не в смысле бытия) - получают страны с нарушенным балансом.5

Могли бы мы и впредь рассчитывать на могущество России, продолжая идти по пути повиновения, на пути несвободы? Можно по-разному и с разных позиций отвечать на этот вопрос, но реальность - она только одна: в мир цивилизации, основанной на информационных технологиях, в условиях “зажима личности” войти нельзя. Уже в начале статьи я писал, что миру следовало бы признать возможность сосуществования различных цивилизаций. И в этом смысле у России есть право на развитие в рамках особой цивилизации. Проблема в 6другом: можно ли на этом пути обрести былое могущество именно в современных условиях? Но есть и другая проблема: начиная с Петра Великого (а возможно еще и с князя Курбского?) в России проявился мощный порыв к единению с Европейской цивилизацией, которая устойчиво проявлялась в работах западников, в современных либеральных исканиях. На этом пути было сделано огромное число ошибок, обусловленных непониманием особенностей своей собственной культуры. Несмотря на все просчеты “монетаристов”, огромное число россиян включилось в сферу отношений, гораздо более напоминающих рыночные, нежели общинные. Это - реальность. Как и реальностью является “общинный” менталитет, пронизывающий нашу культуру.

Говоря о том, что мешает россиянам успешнее проводить реформы, часто ссылаются на отрицательный социальный опыт, приобретенный народом, в годы социализма (подавление инициативы и т.п.). Солженицын также склоняется к тому, что годы большевизма для русского человека не прошли даром. Такие черты как нетерпимость, он считает привнесенными большевизмом и пишет, что стратегия Ленина была направлена на “разгром русского национального сознания (как политического конкурента большивизма)”. Конечно, ни владение индивидуальной свободой, ни индивидуальная гражданская ответственность, ни способность к частной инициативе не развивались на протяжении всей истории советской власти. Правление большевиков (особенно в послеоктябрьское время) было направлено на забвение прошлого, на стирание национальной памяти. И все же, нужно всегда помнить, что социализм в форме “общинного абсолютизма” является чисто русским явлением и оно имело чисто русские корни. Однако, годы тоталитарного правления действительно кое-что добавили из нашего же, но очень древнего прошлого, всколыхнув доправославные мифологические формы сознания, в которых рождаются такие понятия как “враг народа”, а приверженность общине (партии, идеологии, мифу) рассматривается выше кровно-родственной связи. Древние формы сознания проявляются и в жизни современных народов в виде суеверий, ожидания чуда и т.п. и характеризуют раннюю историю развития всего человечества. Неслучайно массовые действа, применявшиеся современными тоталитарными сообществами и в Европе и в Азии для утверждения идеологии и определенных социальных реакций (вспомним “Обыкновенный фашизм” Ромма), так перекликаются с ритуальными действиями тайных африканских обществ, о которых недавно писал И. Андреев (“Дебри прапамяти” Новый мир, N 3, 1999), утверждающий что данные формы сознания гнездятся в нижних отделах мозга. О связи тоталитарных (и не только тоталитарных) правлений с древними магическими ритуалами писал и А. Горбовский (Магия и власть. Знамя, N 10, 1998.)

Что же нас ждет? Что предстоит? Мучительный поиск своего пути, путь к согласию и единению всего народа, осознание себя, самовоспитание. Искать себя надо на российских дорогах. Иных нет. И все же - нащупывание тех решений, которые в конечном итоге позволят войти гармонично в современную цивилизацию, оставаясь самобытным народом. И идти дальше, ибо о пороках современной цивилизации говорить не приходится!

Я разделяю точку зрения Александра Солженицына на патриотизм. Можно сказать еще проще: это - любовь. Естественное отношение к дому, в котором ты вырос, привязанность к нему. Чувство сопричастности к истории страны. Неодолимое желание жить в гармонии с действительностью. Если хотите - в какой-то мере необъяснимое чувство. В нем - и любовь к себе. Ведь себя-то мы идентифицируем поначалу в родных стенах. Поэтому в любви к своей “малой родине” всегда есть элемент ностальгии. Но любовь - только в своем начале - не позволяет замечать пятна у любимого существа, изветшавших бревен родного дома. Истинная, высокая любовь не заставит нас бежать от того, кого и чего мы любим. Но заставит нас бережнее его перестраивать, чтобы он стал самым красивым домом на нашей улице. В этом и есть истинная духовность: постоянное строительство дома, очеловечивание себя, обретение свободы. А разговоры на кухне - любимое наше занятие - это только прелюдия к реальной духовности, к духовности - как деянию.

В чем же опасность российского патриотизма? В истинном патриотизме никакой опасности не было и нет. Патриотизм не опасен сам по себе. Опасно разделение на “мы” и “они”. Под каким бы флагом оно не осуществлялось.

Мне пришлось прожить вдали целый год от Родины. В окружении бразильских пальм, под постоянный бой негритянских барабанов и шум океанского прибоя. За месяц до возвращения в Россию я шел, преодолевая густой теплый воздух, по красивому бульвару вдоль огромных деревьев, заслонивших раскаленное полуденное солнце. Мой путь пересекся с дорожкой местных муравьев, тащивших на себе груз, размеры которого раза в три превышали размеры самих муравьев. И я сказал себе: “Меня восхищают бразильские муравьи!”. Это звучало как стихотворная строка и часа через два я понял, что во всем, что бы я ни говорил и делал, подспудно осязалось предощущение встречи с Родиной и любовь к ней. Судите сами:

Меня восхищают бразильские муравьи,

которые тащат огромные листья.

Они избегают возвышенных мыслей,

но знают прекрасно дороги свои.

И еще - атлантический прибой.

Вот уж над кем никто не властен!

А разве ему не знакомо мгновение счастья,

когда Афродиту накроет вскипевшей волной?

Мне нравится пальма - ее удивительный ствол

и веер зеленых ветвей, раскрытый не нами.

Обласкана пальма, как видно, другими богами,

а наши с любовью тесали осиновый кол...

Я наших богов не виню!

Я сам без ума от осины,

что в осень,

когда цвет небес незатейливо синий,

трепещет багряной листвой в подражанье огню.

И этот огонь, этот жар,

этот пламень, сжигающий душу,

что гонит на богом забытую сушу

из теплого моря в осенних лесов перегар!..

И в наших лесах тащат груз муравьи!

Их ноша - их крест. А все остальное - химера.

Последую я их простому примеру -

ведь все возвращается на круги свои...




1 Концепции культурного раскола посвящена большая работа А.С. Ахиезера (см. “Россия: критика исторического опыта”, том I, От прошлого к будущему. 2-е издание, Новосибирск, “Сибирский хронограф”, 1997).

2 Солженицын не в счет - язык не поворачивается называть его советским

3 Успехи китайских реформ частично могут быть связаны как раз с тем, что этой “кесонной” болезнью Китай пока не болеет. Тоталитарная власть также способна на реформы - пример Пиночета это показал. Но этот же пример показывает, что удержаться - по мере выполнения реформ - ей может быть и невозможно.

4 Свобода снимает противоположность в любой дуали. Человек, придерживающийся только одного полюса дуали, - не может быть соверщенно свободным - он находится в плену односторонней концепции

5 В этом отношении интересно привести пророческое высказывание Токвиля, сделанное им в 1835 году: “На земле существуют два великих народа, которые начав с различных точек, приближаются, по-видимому, к одной цели: это русские и англо-американцы...Американец борется с препятствиями, предоставляемыми ему природой; русский борется с людьми. Один воюет с пустынями и варварством, другой с цивилизацией, находящейся во всеоружии; поэтому завоевания американцев делаются плугом землевладельцев, завоевания русского - мечом солдата. Для достижения своей цели первый полагается на личный интерес и предоставляет свободу действий, не направляя их, силам и разуму отельных лиц. Другой сосредотачивает, так сказать, в одном человеке все силы общества. Для одного главное средство действия есть свобода, для другого повиновение . Их исходные точки различны, пути их также различны; и однако каждый из них предназначен, по-видимому, тайной волей провидения держать когда-нибудь в своих руках судьбу половины мира.” (цитируется по книге : Карл Ясперс. Смысл и назначение истории. Изд. второе. ( в серии “мыслители ХХ века”) Москва, Издательство “Республика”, 1994, стр. 156.

6



Каталог: SEMINAR
SEMINAR -> К программе прикладных методологических разработок для управленческой практики. Основные моменты проблематизации
SEMINAR -> Научно-исследовательская работа требует от ее исполнителей соблюдение ряда принципов поведения в научном сообществе
SEMINAR -> Э. Гуссерль Философия как строгая наука
SEMINAR -> А. В. Кезин Идеалы научности и паранаука
SEMINAR -> Доклад История науки: внутренняя (первичная) и внешняя история
SEMINAR -> А. В. Кезин Идеалы научности и паранаука
SEMINAR -> «Вне зависимости»
SEMINAR -> Жоголева Елена Евгеньевна


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница