Чаадаев Петр Яковлевич 1794—1856 Русский поэт Друг А. С. Пушкина



Скачать 275.57 Kb.
страница1/8
Дата26.04.2018
Размер275.57 Kb.
  1   2   3   4   5   6   7   8

Еще один русский поэт

Загадка Чаадаева
На обломках самовластья
На улице Чаадаева в городе Горьком (бывшем, а не снова — Нижнем Новгороде) наличествует памятная доска, кратко, но дельно изъясняющая на­звание.
Чаадаев

Петр Яковлевич

1794—1856

Русский поэт

Друг А.С. Пушкина
В этой скромной мемориальной формуле, выве­денной, как и предсказано, «на обломках самовлас­тья», с достаточной полнотой запечатлелся тот смут­ный образ, который возникает в массовом сознании при имени Чаадаева. Друг Пушкина? Ну, разуме­ется, — недаром затверживали в школе: «Пока сво­бодою горим...» и т.д. Русский поэт? Тут, правда, может шевельнуться некоторое сомнение. Впрочем, раз уж приятельствовал с Пушкиным... Да и кто, если хорошенько подумать, не был тогда на дружес­кой ноге с рифмой-шалуньей? «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты...»

Красавцем Петр Яковлевич был определенно, во всяком случае — в первой половине жизни. «Le beau Tchaadaef» (красавчик Чаадаев) звали его в полку. Тут из школьных недр нашего подсознания вновь всплывает благополучно забытое: «Второй Чаадаев, мой Евгений...» и сразу же по неизбежной аналогии: «как денди лондонский одет». Искусство одеваться, говорит современ­ник, «Чаадаев возвел почти на степень исторического значения». Впрочем, на эту «степень» он умудрялся возводить все, чего только не доводилось ему кос­нуться.

Итак, по моде одетый красавец: это всегда впечатляет. Хотя иной раз может выглядеть пошловато. Но отнюдь не в случае с Чаадаевым! Одежда была для него не только условным знаком хорошего вкуса, отличающим свет­ского человека от человека несветского, — ею как бы подчеркивалась тоска по форме и неутоленное стремление к совершенству. Во всем его облике сквозил намек на некое высшее призвание — «иначе, — вопрошает его Е.Г. Левашо­ва, — зачем ваша наружность производила бы такое необыкновенное впечат­ление даже на детей?»

«Стоило только завести в доме Чаадаева, чтобы и завести в нем много народа», — замечает его первый биограф. Это наблюдение можно расширить.

Почти никто из российских интеллектуалов последних полутора веков не избежал прямого или косвенного соприкосновения с тем кругом идей, которые были привнесены в русскую жизнь «басманным философом». Причем никто и никогда не возглашал себя его безусловным последователем. («Школа Чаадаева» — звучало бы дико, хотя, скажем, «школа Белинского» восприни­мается нами как должное). Однако сами чаадаевские идеи продолжали жить странной и двусмысленной жизнью.

Их двусмысленность обнаруживалась всякий раз, когда тот или иной ис­толкователь спешил заключить миросозерцание «первого русского философа в строгую рациональную форму. С подозрительной легкостью укладывался герой в назначенное ему идейное ложе — декабристской, космополитической или же национальной окраски — и всякий раз оно оказывалось ему не по мерке. Попытки объяснить подобную неадекватность спасительной «эво­люцией взглядов» не очень-то убеждают: бесконечный чаадаевский протеизм способен озадачить кого угодно.

«Из «Философических писем», — говорит О. Мандельштам, — можно только узнать, что Россия была причиной мысли Чаадаева. Что он думал о России остается тайной».


Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница