Бодров А. В. Национальный вопрос



Скачать 117.37 Kb.
страница1/2
Дата12.06.2018
Размер117.37 Kb.
  1   2

Бодров А.В.
НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС
«Национальный вопрос» традиционно определяется как вопрос о взаимоотношениях (экономических, территориальных, политических, государственно-правовых, культурных и языковых) между нациями, национальными группами и народностями, а также о причинах возникновения противоречий между ними. Понятие «национального вопроса» получило особенно большое распространение в рамках марксистского подхода к теории нации и национализма. При этом содержание «национального вопроса» коренным образом различалось в зависимости от принадлежности к той или иной общественно-экономической формации. Так, в эксплуататорском обществе национальный вопрос порождается частной собственностью и понимается как прогрессивная борьба наций и народов за национальное освобождение. Считалось, что в рамках социалистической формации упразднение частной собственности и общий экономический уклад ведут к преодолению каких-либо межэтнических конфликтов. Применительно к СССР под «национальным вопросом» понимались проблемы формирования общей социалистической нации, на первый план выдвигались отношения добровольного союза и взаимопомощи в общих интересах развития социалистической собственности, укрепления единства и всестороннего сближения.

Однако мировая история XX в., равно как и история самого СССР, самым наглядным образом доказывают искусственность этой конструкции. Одним из самых трудноразрешимых проблем в теоретической разработке «национального вопроса» была и остается проблема определения «порога», за которым провозглашенное «право наций на самоопределение» начинает работать против исторического прогресса. Как показывает Эрик Хобсбаум, между идеологами классического либерализма, с одной стороны, и К. Марксом и Ф. Энгельсом, с другой, в этом вопросе не было серьезных расхождений. И те, и другие признавали право на собственное государство только за «большими историческими нациями». Ф. Энгельсом даже указывалось на открыто контрреволюционную роль малых народов и национальных обломков в историческом прогрессе, понимаемым, в том числе, и как экономически оправданный процесс слияния и ассимиляции вокруг больших исторических наций. Национальное равенство с этой точки зрения означало только равенство людей разных наций внутри государства. При этом на долгие годы догматизированное в Советском Союзе сталинское определение нации как «исторически сложившейся устойчивой общности людей, возникшей на базе общности языка, территории, экономической жизни и психологического склада, проявляющегося в общности культуры», не выдерживает научной критики. Трудно отрицать существование достаточно большого числа человеческих общностей, которые не отвечают одному или нескольким предложенным здесь критериям (например, экстерриториальны), но при этом понимаются как нации (евреи, поляки в период между 1795 и 1918 гг., швейцарцы, филиппинцы, испанцы, курды, уйгуры и т.д.). Крайне расплывчатым является и критерий «общности психологического склада.

Как справедливо замечено Э. Хобсбаумом, приступая к анализу «национального вопроса», «разумнее всего начинать именно с понятия «нации», а не с той реальности, которую данное понятие представляет». Сложность анализа обуславливается и всей той разницей в подходах, с которой связано изучение «нации». По мнению целого ряда исследователей «нация» как социальное образование принадлежит к конкретному и весьма ограниченному историческому периоду. По этой логике рассмотрение наций имеет смысл только в контексте определенного типа современного территориального государства: «государства-нации». Национальные феномены в общем и главном конструируются «сверху», пусть и достигаются во многом благодаря убеждениям, предрассудкам, потребностям, стремлениям и интересам «низов», которые вовсе не обязательно являются национальными по своей природе.

«Национальный вопрос», таким образом, согласно Хобсбауму, оказывается в точке пересечения политики, техники и социальных процессов. Нации существуют не только в качестве функции территориального государства особого типа или стремления к образованию такого; они обусловлены и вполне определенным этапом экономического и технического развития. Складывание и распространение литературных национальных языков было напрямую обусловлено изобретением книгопечатания, а в условиях XX в., также распространением радио и телевидения.

Те же историки связывают рождение национализма как стремления совместить этнические границы с политическими с буржуазными революциями Нового времени и, прежде всего, с Великой французской революцией. Именно эти революции признали политическую власть легитимной только в том случае, если она отражает волю народа и отвечает его интересам. Нации стали считаться законными вершителями истории, обладающими правами, волей и способностью принимать или отвергать ту или иную форму правления. Однако для разных обществ на разных этапах их истории «национальный вопрос» мог существенно менять свой характер. Это отражает всю многогранность самого «национализма» который выступал в качестве (1) идеологии процесса «собирания» государства и ли «государственного строительства» (как пример, движение Рисорджименто в Италии и процесс объединения Германии); (2) идеологии социальной интеграции населения уже существующего государства (национальное строительство Японии в последней трети XIX в., Кемалистская Турция, Египет, Иран и Китай в 1920-1930-е гг.; (3) идеология антиколониализма в странах Азии и Африки XX в. (4) идеология этнически мотивированного сепаратизма (сецессионизма) на современном этапе.

При этом Х. Сетон-Уотсон справедливо обращает внимание на различия между медленно формировавшимися на протяжении многих веков нациями (и государствами) Западной и Северной Европы и более поздними «нациями, созданными по расчету» в эру национализма. В первом случае «формирование нации» было непредвиденным и непреднамеренным. Оно стало «побочным» продуктом создания централизованного государства вокруг доминировавших этнических сообществ. В других частях мира этот процесс был ускорен внешними стимулами и целенаправленными усилиями.

Энтони Смит, в свою очередь, видит недостаток модернистской картины национализма в том, что увязав нацию и национализм исключительно с переходом к современной эпохе, она не объясняет постоянного возвращения нации «назад», ощущаемой народами преемственности с этническим прошлым. Вот почему, с его точки зрения, так важно и необходимо изучать культурные модели досовременного сообщества, особенно в области мифа, символа и исторической памяти. Многие части света были социально и культурно структурированы в понятиях разных видов этнической общности, каковыми продолжают оставаться и по сей день, еще во времена античности и средневековья. Как полагает Смит, именно эти этнические общности прошлого представляют собой наилучшую отправную точку «исследования трансформаций и пробуждений, связанных с формированием современных наций».

Крейг Калхун также обращает внимание на то, что идея «восхождения» легитимности от народа имела более ранние истоки, связанные, в частности, с Древней Грецией и Римом, а также с некоторыми «племенными» традициями предков современных европейцев, пусть она и получила гораздо более широкое распространение в эпоху раннего Нового времени. Он согласен с тем, что более ранние политические формы не проводили четких границ и не заботились о столь большой внутренней интеграции общества и его однородности. Однако Калхун критикует подход того же Геллнера называвшего, культурную однородность современных обществ «необходимым сопутствующим обстоятельством» индустриального производства. В нынешних условиях постиндустриального мира национальный вопрос не становится менее острым и актуальным. К тому же, принадлежность к нации определяется не только самоощущением, но и биологическим фактом рождения, что предопределяет крайне запутанные взаимоотношения нации с государством.

Но сколь ни ограниченной может выглядеть модернистская картина зарождения наций и национализма, «национальный вопрос» как проблема, по-видимому, должен отождествляться с историей последних столетий. Пик его приходится на конец XIX – первую половину XX в. и непосредственно связан с распадом великих европейских империй.

С самого начало необходимо отметить, что империя как форма государственного устройства по самой своей сути направлена на преодоление жесткой национальной самоидентификации. Как это формулирует А. Захаров, «имперская лояльность лишена этнического контекста; именно поэтому во властной элите любой империи находится место для представителей знатных родов имперской периферии. Чувство принадлежности к империи объединяет и роднит, в то время как чувство причастности к нации, напротив, обособляет и противопоставляет». XIX век как «век наций» одновременно стал эпохой заката имперской государственности. Именно в это время отношения между различными группами населения в переживавших процесс модернизации империях все более осмысливались в новых категориях нации и класса. Пространство империи становится ареной соперничества различных националистических движений, претендующих на одни и те же земли в качестве их исконной «национальной территории», а порой и вовсе отрицая право некоторых других групп претендовать на статус отдельной нации.

Алексей Миллер обращает также внимание на процессы строительства нации в самом имперском ядре. Многие старейшие нации-государства, включая Францию, уходят корнями в крайне разнородные династические конгломераты, в которых легко вычленялись традиционные для империй метрополии и периферии. Колонии или иные эксплуатируемые владения способствовали консолидации нации и индустриальному развитию, связанному с денежным товарообменом. Так, колониальные владения способствовали раннему формированию государств-наций во Франции, в Англии, отчасти в Португалии. Дания и Швеция сформировались как национальные государства также благодаря элементам имперского развития. Напротив, Испания, одна из первых колониальных держав, сравнительно поздно стала эволюционировать в сторону государства-нации. Как показывает опыт Германской, Австро-Венгерской и Российской империй, «внутренняя колонизация» наоборот препятствует национальному строительству, поскольку метрополия оказывается территориально не выделенной. Отсутствие «большой воды» между ядром и периферией, характерной для «морских империй», осложняло формирования представления о «национальной территории» внутри континентальных империй.

Имперские элиты строили нации в ядре собственных империй и никогда не пытались включить в эту общность все имперское пространство и всех подданных. Так, в частности, проекты создания русской нации делали различие между русской «национальной территорией» и империей как целым, между различными группами, одни из которых становились мишенью ассимиляторской политики, а другие – нет. То же самое касалось формирования британской и французской идентичности, которая касалась только европейской части соответствующих империй. При этом национализм доминирующих наций во Франции, Великобритании и Испании был намного более «развит». Но даже здесь процесс создания «национального государства» развивался параллельно с имперской экспансией и в какой-то мере обуславливался ею. Именно с этим связана мысль Г. Камена о том, что скорее империя создала Испанию, нежели Испания империю. Созвучный тезис Линды Колей о том, что «британская идентичность» во многом является порождением борьбы Британской империи со своими соперницами, может быть признан справедливым и для других стран.

Появление т.н. «официального национализма» – провозглашение связи правящей династии с определенной национальностью – во многом способствовало возникновению этнических противоречий между имперским центром и периферией. Бенедикт Андерсон определяет этот феномен как «упреждающую стратегию, принимаемую господствующими группами, когда над ними нависает угроза маргинализации или исключения из возникающего национально-воображенного сообщества». Она давала монархии возможность компенсировать ослабление прежних механизмов обоснования своей власти принятием этого нового источника легитимации. При этом проекты «национализации» империи, могут идти не только «сверху», но и идти от представителей общественно-политических кругов, вступая между собой в существенные противоречия (как это было, в частности, в условиях Австро-Венгрии) и дополнительно дестабилизировать ситуацию.

Каждая из империй при этом имела ряд существенных особенностей, связанных как с обстоятельствами возникновения и развития национализма, так и с решением вставшего перед ними «национального вопроса». Джон Бройи, сравнивая исторический опыт типологически близких империи Габсбургов и Османской империи, во многом противопоставляет их друг другу. Так, в Османской империи гораздо большую роль играла «внешняя функция легитимации»: националистическая аргументация здесь в основном была позаимствована из-за рубежа и в большинстве случаев, по сравнению с империей Габсбургов, имела довольно сырую и рудиментарную форму. Однако националистические оппозиции к Османской империи в Европе конца XIX века были куда более успешны в плане достижения национального самоопределения. В империи Габсбургов развитие националистической оппозиции было обусловлено процессом политической модернизации. Эта националистическая оппозиция смогла вобрать в себя идеи, выработанные извне, но способные в ее специфических условиях объединить вокруг себя элиты и снискать поддержку масс. В Османской империи стимулом к подъему в различных регионах движений за автономию явился, напротив, процесс политического упадка. И только благодаря тому, что националистические идеи уже были развиты где-то еще, эти движения смогли использовать такие аргументы, которые никогда не выполняли каких-либо важных внутренних функций в их собственных рамках.

Под воздействием национального вопроса империя может на сравнительно коротком отрезке времени переживать существенные трансформации, как это показывает на примере Германии Филипп Тер. На первом этапе имперское по своему характеру управление польскими землями Пруссией (1772-1830) было непрямым и неформальным, поскольку местная знать сохранила большую часть своей власти и почти не подвергалась культурным ограничениям. После польского восстания 1863 г. прусская корона чем дальше, тем более переходит к методам прямого и формального правления, воздействие которого теперь ощущалось в самых отдаленных районах имперской периферии.

Однако несмотря на все более жесткие меры, направленные на унификацию империи, Германия потерпела ту же неудачу, что ждала аналогичную политику Франции в отношении Алжира, а Англии – применительно к Ирландии. Процесс расставания с этими ближайшими к имперскому ядру перифериями для всех трех империй стал наиболее болезненным. Для всех трех империй характерно сочетание самых разных принципов имперского управления вышеперечисленными прилегающими территориями – своеобразными «внутренними колониями» – и заморскими колониями. Даже Веймарская республика не отказалась от своего «имперского» статуса, отраженного в официальной титулатуре, еще более укрепленного нацистами – как идеологически, так и в практике территориальных захватов.

Э. Геллнер, однако, справедливо обращает внимание на то, что само по себе уничтожение центральноевропейских империй, заклейменных некогда как «тюрьмы народов», и сознательное дробление их по национальному принципу не решило «национального вопроса». Принцип «самоопределения наций», закрепленный в Версальской системе, должен был обеспечить легитимность принимаемых политических решений. Но в ситуации этнического разнообразия, характерного для Восточной Европы, бесспорная и справедливая политическая карта была просто невозможна, новые политические границы были несправедливы в самом очевидном смысле этого слова.

Созданные по итогам Первой мировой новые государства были меньше и слабее, чем империи, которым они пришли на смену. Но это сокращение размеров и потенциала отнюдь не было компенсировано их этнической однородностью и, следовательно, большей сплоченностью. Проблема меньшинств встала в них не менее остро, чем прежде. Причем к прежним добавились и «новые меньшинства», то есть те, кто внезапно приобрел здесь статус меньшинства и все сопутствующие ирредентистские настроения, в прошлом нередко входили в состав этнических или лингвистических групп, культура которых была доминантной.

Говоря о рубеже нового тысячелетия, Э. Хобсбаум, делает несколько любопытных выводов, так или иначе касающихся перспектив «национального вопроса» в мире. Культурный плюрализм и принцип «национального равенства» в наше время почти наверняка надежнее гарантированы в крупных государствах, сознающих и признающих свой многонациональный и многокультурный характер, нежели в мелких странах, которые стремятся к идеалу этнолингвистической и культурной однородности. Национализм по-прежнему является важным фактором мировой политики, но его историческая роль уже сыграна. Он уже не является глобальной перспективой развития или всеобщей политической программой, чем он, вероятно, действительно был в ХIХ – начале XX вв. Постиндустриальному миру нового тысячелетия все сложнее будет оставаться в жестких рамках «наций» и «наций-государств» в их прежнем политическом, экономическом, культурном и даже лингвистическом толковании. Возникающие наднациональные связи по-новому поставят и «национальный вопрос».




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница