Бытие идеального спб 2003 предисловие


Структуры человеческого идеального



страница10/13
Дата31.01.2018
Размер1.41 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13
Структуры человеческого идеального

Одной из тенденций в философии конца ушедшего столетия явилось движение от «теории познания» к «теории сознания».12 Тут, видимо, можно выделить два положительных момента: преодоление узкого гносеологизма и стремление увидеть не только процесс, но и его внутреннюю основу. Однако эта тенденция нуждается в более последовательном проведении и экспликации исходных установок. Я могу согласиться с таким подходом только в том случае, если сознание не сводится к основе и результату отражения
11. Термин «личность» многозначен. В данном случае мы понимаем под ним самую общую характеристику человека как субъекта (а не человека в его социальном аспекте, индивидуальность и т.д.).
12. См.: Портнов А.Н. Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии Х1Х-ХХ вв. Иваново. 1994. С. 14.
объективной реальности, т.е. рассматривается в широком смысле, как человеческая форма идеального во всем его объеме. Естественно, что тогда не приходится говорить о какой-то одной структуре сознания, – мы явно имеем дело с полиструктурным феноменом.

Процесс выявления структур сознания в широком смысле, видимо, ещё не закончен. В контексте нашего исследования обратим внимание на следующие структуры. 1. Структура, разработка которой берет начало у Платона: чувство, разум, воля. 2. Выделение уровней относительно сознания в узком смысле: подсознание, сознание (осознание), надсознание. 3. По отношению к уровням бытия: идеальное освоение объективной, субъективной и трансцендентной реальности. 4. По отношению к сферам деятельности (преобразованию, общению, эстетическому освоению и т.д.).14 Я не ставлю перед собой задачу построить конфигуратор (соотнести эти и другие возможные структуры в единой системе) – к этому не готовы ни объективное положение дел, ни сам автор. Основной упор будет сделан на разработку первой и третьей структур. По отношению ко второй и четвертой будут сделаны лишь некоторые уточняющие замечания.

В главе 1 уже шла речь о том, что в философском плане предпочтительнее понимать блок «чувства» в первой структуре не как «чувственное познание», но как эмоциональное «отношение к …». К этому следует добавить, что и «воля», очевидно, должна трактоваться не как психологическое явление. Но на каком основании? Я отнюдь не занимаюсь произвольным конструированием. Предлагаемая здесь интерпретация и экспликация этой древней структуры исходит из понимания её действительной роли в жизни человеческого идеального. В этом ключе она предстает как инвариантная функциональная структура любого целостного проявления идеального на человеческом уровне (независимо от уровневой и предметной специфики): от зарождения процесса внутри до готовности к реализации его результата.

До начала получения любого знания (блок «разума»), как было показано в предыдущих главах, существует базовое переживание, как основа направленности и интерпретации. В функциональном плане проявлением этой


14. См.: Каган М.С. Человеческая деятельность. М.,1974; Сагатовский В.Н. Философия развивающейся гармонии. Ч.3: Антропология. С. 107-175.

основы является, прежде всего, интенция как направленность на идеальное освоение сущего любой природы, результатом которой оказывается выделение предмета. Последнее понимается также в самом широком смысле, т.е. дело не ограничивается предметом материальным. Это может быть и предмет научного интереса, и человеческая личность (как в целом, так и в определенном аспекте), и собственное переживание, и сфера духа.15 Выделение предмета есть, таким образом, результат действия блока «чувств».

Далее по отношению к выделенному предмету осуществляется отражение (получение информации в единстве с её интерпретацией, истолкованием), результатом которого являются знание. Непосредственной основой интерпретации данного знания может быть знание, полученное ранее и содержащееся в тезаурусе субъекта; но в начале «цепочки» мы видим здесь также действие блока «чувств».

Непосредственное же действие блока «чувств» имеет место в ходе выражения субъектом своих ценностей при оценке значимости полученных знаний. Под ценностями я понимаю кристаллизацию фундаментального настроя субъекта по отношению к бытию; эти состояния нашей субъективной реальности служат исходными (аксиоматическими в рамках сохранения субъектом определенного качества – типа личности или культуры) основаниями выбора и ранжировки наших потребностей и возможностей, целей и средств человеческой деятельности. Так значимость знаний может быть оценена с точки зрения наших представлений о пользе, красоте, добре, святом и т.д. (перечислены базовые ценности преобразовательного, эстетического, нравственного и религиозного отношения человека к миру).

Накопленные и в той или иной мере ценностно проранжированные знания служат теперь «горючим материалом» для получения знаний о том, чего ещё не было в действительности («снятое» по Гегелю или «пересаженное в человеческую голову» по Марксу подвергается «переработке», способной рождать новое). От отражения и выражения мы переходим к соображению и воображению, результатом чего является проект. Последний термин

15. Как отмечает Гуссерль, «Предметом могут быть равно реальное и идеальное, вещь и процесс, род и математическое отношение, бытие и то, что должно быть».(Цит. по: Мотрошилова Н.М. Анализ «предметности» сознания в феноменологии Э.Гуссерля // Проблема сознания в современной западной философии. М., 1988. С. 67-68.

понимается, естественно, не в узком техническом смысле, но как особая универсальная форма идеальной деятельности человека. Проект предполагает выбор и творчество, реализующиеся в решении определенным образом доопределить бытие. Здесь мы переходим к блоку «воли», которая интерпретируется как воля, подготовка, готовность и непосредственная идеальная основа реализации идеального проекта. Из образов отражения рождаются образы воображения, выражение ценностей субъекта в единстве с знаниями резюмируется в проектировании новой реальности. В этот же блок входит установка как готовность к переходу от идеального проекта к его воплощению в действительность (без этого звена идеи остаются мечтами). И, наконец, непосредственной идеальной основой самого процесса реализации и внедрения проекта является заражение бытия новой качественностью. Это безусловно волевой процесс, чтобы мы не имели в виду: от социально-психологического заражения других субъектов ( с помощью суггестии или благодаря добровольному подражанию) до преодоления сопротивления новому со стороны сложившейся системы объективных и межсубъектных отношений. В любом случае событие, имевшее место в идеальном бытии данного субъекта, перерастает в событие в объективной реальности или в идеальном бытии другого субъекта.

Выделение предмета, знание, оценка, проект, идеальная основа реализации, как результаты процессов интенцирования, отражения, выражения, воображения и заражения представляют собой статический и динамический аспекты инвариантной функциональной структуры сознания в широком смысле. Поскольку это система, центр которой не является жестко фиксированным, заданным, но создается в процессе её жизнедеятельности, её функционирование и развитие нуждается в постоянной рефлексии, самосознании (в этом контексте рефлексия и самосознание снова оказываются синонимами), самоотражении. Очевидно, что в рамках исходной традиционной терминологии (чувство, разум, воля) рефлексия входит в блок «разума». Различие между конечным предметным знанием и горизонтами прорыва в сферу бесконечности и свободы (Гегель) или, по крайней мере, в сферу базовой регуляции (Кант), открывающимися знанием о знании (и других компонентах инвариантной функциональной структуры), видимо, послужило одной из причин для различения разума и рассудка. Но эту проблему удастся прояснить уже в рамках обсуждения другой структуры.

Пока же, подводя итог анализа инвариантной функциональной структуры, можно сказать, что легшая в её основу формула «чувства, разум, воля» приобретает такой вид: переживание (мотивационная сфера) – знание (когнитивная сфера) – проект (нормативная сфера). Переживание конкретизируется как фундаментальный настрой и ценности, выражающиеся в интенции, оценке и исходной интерпретации; знание – в предметном и рефлексивном знании; проект – в собственно идеальном прообразе, установке на его реализацию и непосредственной идеальной основе реализации.16

Все компоненты данной структуры могут быть сопоставлены с компонентами другой – уровневой – структуры. Последняя включает в себя сознание и подсознание, в расширенном варианте к ним иногда добавляют надсознание. Действительно, мы можем иметь переживания, знания и проекты, не осознавая этого, поскольку они либо переведены на автоматический уровень (нормативные знания «как»), либо в принципе не осознаваемы (ядро субъективной и трансцендентная реальность, присутствующие в мотивационной сфере), либо не нуждаются в осознании (знаю, но не могу выразить, ибо и так ясно), либо осознание не желательно (самообман относительно своих подлинных мотивов). В то же время знания, проекты, характер и границы объективации и интерсубъективации сферы переживаний могут быть осознаны. Мы не будем рассматривать эту достаточно сложную проблематику, ограничившись лишь тремя уточняющими замечаниями.17

Во-первых, сознание в узком смысле, как противоположность подсознания, может быть точнее названо осознанием. Здесь мы исходим из декартовского противопоставления ясности и отчетливости. Подсознательные переживания и информация могут быть как ясными, так и смутными; но, находясь на уровне подсознания, мы в любом случае не способны дать о них отчет, т. е. выразить их

16.Тот же, по сути, подход был выражен мной и с помощью триады «ценность – знание – норма» (проект, нормирующий последующую деятельность). См.: Философия. Методические рекомендации по изучению вузовского курса. Киев. 1990. С.53-56.



  1. Подробнее о соотношении функциональной и уровневой структур см.: Сагатовский В.Н. Философия развивающейся гармонии. Ч.3:Антропология. С. 107-130.

для себя и для других в общезначимой языковой форме (разумеется, язык при этом не сводится к звуковой речи).

Во-вторых, о природе надсознания. Здесь возможны два варианта, которые с некоторой доли условности можно назвать материалистическим и идеалистическим. В первом случае под надсознанием понимают некий сплав подсознания и сознания, который позволяет творить новое.18 Во втором - вмешательство в деятельность человеческого сознания и подсознания вселенских духовных сил. Один из недавно предложенных вариантов последнего подхода – идея В.В. Налимова о существовании семантического вакуума как нераспакованного (непроявленного) мира в самом бытии.19 Чем более открыт человеку этот мир, тем глубже познание. Чтобы получить озарение, надо «Стать тем инструментом, на котором Бог исполнит свою мелодию».20 Надсознание, таким образом, предстает как «признание трансличностной природы человека, открытой космическому началу».21 Не отрицая фактической значимости обоих вариантов, я должен отметить, что помещение надсознания в один ряд с подсознанием и осознанием означает нарушение правила логики, запрещающего смешивать основания деления. В самом деле, ведь речь тут идет не об особой форме человеческого идеального, существующей наряду с сознанием и подсознанием, но либо об их единстве (в первом случае), либо об их космической основе (во втором случае).

И, наконец, в третьих, подчеркнем взаимодополняющую роль осознания и подсознания относительно друг друга. Подсознание выполняет функции резервуара, поставляющего пищу для работы осознания, и «котла», в котором постоянно идет работа воображения. Осознание позволяет отчетливо ставить задачи, формулировать результаты и передавать знание другим. Известные сравнения с конем и седоком, с подводной и надводной частью айсберга вполне справедливы: мы не должны питать рационалистических иллюзий. Но и недооценивать роль осознания, как организующего, регулирующего и контролирующего начала, тоже не стоит.



  1. См.: Симонов П.В. Познание неосознаваемости // Наука и жизнь. 1980. № 1.

  2. См.: Налимов В.В. Спонтанность сознания. М., 1989.

  3. Налимов В.В. В поисках иных смыслов. М., «Прогресс». С. 71.

  4. Там же. С. 121.

Наибольшее значение для нашего анализа имеет структура человеческого идеального, которая выстраивается относительно уровней бытия, способов существования. Именно в ней наиболее полно реализуются установки русской философии на «цельное знание» и «цельный опыт». Эти установки реализуются в двух тесно связанных между собой направлениях: допущении единства непосредственного и опосредованного отношения к бытию и переходе от узко гносеологического к действительно полному и целостному пониманию духовной жизни. Развивая идеи Киреевского и Хомякова, Вл. Соловьев говорил о третьем виде познания, наряду с эмпирическим и теоретическим, о вере как синониме интуиции, которая дает «непосредственное созерцание сущности, отличной от нашей собственной сущности».22 Учитель Вл. Соловьева П.Д. Юркевич говорил о сердце как направляющей основе духовной жизни, о том, что «настроения и расположения души, определяемые ее общим чувством, служат последнею, глубочайшею основою наших мыслей, желаний и дел» и «Наши мысли, слова и дела суть первоначально не образы внешних вещей. А образы или выражения общего чувства души, порождения нашего сердечного настроения».23 Выше мы уже пытались развивать этот ход мыслей. Теперь предстоит совместить его с экспликацией второго направления, суть которого хорошо выразил Н.О. Лосский: «Киреевский и Хомяков говорили, что цельная истина раскрывается только цельному человеку. Только собрав в единое целое все свои духовные силы – чувственный опыт, рациональное мышление, эстетическую перцепцию и религиозное созерцание, - человек начинает понимать истинное бытие мира и постигает сверхрациональные истины о Боге».24

Наша задача состоит в том, чтобы соотнести перечисленные выше «духовные силы» с базовой структурой бытия – объективной, субъективной и трансцендентной реальностью и с этих позиций уточнить их специфический вклад в цельное идеальное бытие человека.


  1. Лосский Н.О. История русской философии. М., «Советский писатель».1991. С. 111.

  2. Юркевич П.Д. Сердце и его значение в духовной жизни человека // Юркевич П.Д. Философские произведения. М., «Правда». 1990. С. 81.

  3. Лосский Н.О. История русской философии. С. 470-471.

В узко-гносеологистстком варианте сознание сводится к основе и результату познания как чувственно-рационального отражения объективной реальности. Всё это действительно имеет место, но бытие человеческого идеального к этому уровню не сводится. С другой стороны осознание истинного интервала данного уровня не должно вести к его иррационалистскому умалению (что, мол, такое наука рядом с мифом…). Напомним ещё раз о различении сознания и познания в широком и узком смысле. В первом случае они являются синонимами того, что в данной работе мы понимаем под идеальным и идеальной деятельностью (процессом проявления и создания идеального). Во втором – они обозначают идеальное и идеальную деятельность только относительно объективной реальности. В таком узком смысле сознанием и познанием оказываются такие идеальные состояния и процессы, которые, в конечном счете, могут быть отчетливо осознаны. Компоненты так понимаемого сознания и результаты познания являются знаниями (и этот термин здесь употребляется в узком смысле).

Сознание, познание и знание соотносятся здесь не только с объективной реальностью, существующей вне субъекта, но и с той частью субъективной реальности, которая подчинена её необъективируемой части, но поддается объективации. Так мы можем иметь знания о вещах природы и вещах созданных человеком, но уже в той их части, которая представляет собой объективное бытие, а не выражение неповторимой человеческой субъективности (стол как мебель, но не как воспоминание моего детства). Точно также обстоит дело и самим человеком: возможны знания о его теле и психофизиологии, но не об экзистенции. Знания об экзистенции и трансценденции могут указывать лишь на их место в бытии и быть знанием об их дальнейшей непознаваемости (невозможности отчетливого представления, невозможности «говорить о несказанном»).

Очень важно понять, что такое познание буквально переплетено с иными формами бытия идеального (выявленными при анализе инвариантной функциональной структуры). Но отсюда я не делаю банальный и совершенно ошибочный вывод, что, мол, «на самом деле» все наши разделения «условны».25




  1. Критика таких взглядов была дана мной ещё в главе «Чьё же дело самое?» книги: Сагатовский В.Н. Вселенная философа. М. «Молодая гвардия». 1972.

Вывод другой: принадлежность к той или иной форме объективно задается доминантным отношением данного взаимодействия, которое в свою очередь определяется конечным результатом жизнедеятельности этой формы. В нашем случае такой конечный результат – отчетливое знание. Другое дело, что в своем генезисе и в процессе своего становления оно включает в себя совершенно другие формы. Но эта переплетенность не мешает ни их объективному различию, ни объективному же его осознанию. Покажем это на наиболее актуальных проблемах, для решения которых такой подход оказывается плодотворным. Это, во-первых, вопрос о статусе чувственного знания и, во-вторых, проблема объективности научного познания.

Понятно, что кантовское различение чувств и мышления (о чем шла речь в 1 главе) лишало чувственность статуса знания. С защищаемой мной (начиная с кандидатской диссертации) точки зрения различие между активной чувственностью и мышлением заключается в том, что первая может быть ясной, но не выраженной отчетливо, второе же обязательно существует в отчетливой форме. Чувственность вне человеческой специфики дает объективное знание: хищник знает, как выследить жертву. Но и человек может очень хорошо обходиться такими знаниями, ибо он не только социальное, но и природное существо (знаю, как сделать, и хорошо это делаю, но объяснить не могу). Социальная практика человека расширяет диапазон знаний такого рода. Например, философ, прежде чем осознать свою идею, ясно видит универсальные свойства вещей (тот, кто лишен этой способности, скептически усмехнется, хотя и допускает, что, скажем, человек с абсолютным музыкальным слухом слышит то. что ему не доступно). «Чтобы понять философа, - замечает И.Ильин, - надо увидеть воображением то, о чем мыслит его душа».26 Однако человеческая специфика (а именно она исследуется в этой главе) состоит в том, что, в конечном счете, любое чувственное знание может быть отчетливо осознано и стать всеобщим достоянием.

«Но разве мышление ученого – могут возразить мне – оперирует только с отчетливым знанием?!» Снова путаемся в терминах. Мышление как познание в определенном выше смысле – да. Мышление как процесс переработки информации, - безусловно, нет. В научном творчестве, не меньше чем в


  1. Ильин И.А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. СПб. 1994. С. 68.

творчестве поэта, конечно же, значим «мыслей без речи и чувств без названия радостно-мощный прибой» (Вл. Соловьев). Столь же значимы в ней и субъективная направленность, и интуитивные озарения, и образность. Но следует ли отсюда, что «Всякая наука метафорична»27? Или, что она иррациональна, ибо «опирается на озарения – творческие вспышки, осуществляющиеся на дологическом уровне мышления»28? Да ни в коем случае.

Наука, как и любая другая предметная сфера человеческой деятельности, может включать в себя всё, что угодно. Но её специфический вклад в целостную деятельность состоит в том, что она дает знания, отчетливо и однозначно выраженные в понятиях и законах, представленных в определениях и терминах. Метафоры же остаются в, так сказать, внутрилабораторной деятельности ученого (или имею общекультурное значение уже не как специфический продукт науки). Наука, таким образом, в наибольшей степени выражает специфику сознания и познания, соотносящихся с объективной реальностью.

Суть такого сознания схвачена в этимологии этого слова: со-знание как совместное знание (передаваемое и хранящееся в отчетливых общезначимых формах) и как совокупность знаний такого рода.

Знания всегда соотносятся с конечными предметами, выделяемыми из объективной реальности (подробнее об этом – интервальном – подходе – в 4 главе), и проектирование объективной реальности на основе интервализированного знания в принципе вполне «подрасчетно» (термин Хайдеггера), т.е. проверяемо и контролируемо. Технократические утопии начинаются там, где бытие сводится к объективной реальности, а возможности проектирования на основе научно-технических знаний объявляются универсальными.

Иная ситуация складывается в сфере идеального освоения субъективной реальности. Возникает соблазн сразу же сопоставить науку и искусство, понятие и формулу – с символом и метафорой. Но мы будем системно двигаться от общего к частному. И, прежде всего, выделим три уровня идеального освоения субъективной реальности. На первом уровне выявляется то, что

27. Налимов В.В. В поисках иных смыслов. С. 21.



  1. Там же. С. 28.

подчинено реализации субъективных смыслов, но само по себе может быть объективировано, т.е. интерпретировано с помощью имеющихся в распоряжении исследователя знаний о соответствующей объективной реальности. К примеру, улыбка принадлежит субъекту и может иметь совершенно разный смысл, но, тем не мене, существуют определенные общие объективные характеристики этого психофизиологического явления ( не поднимающийся выше этого уровня будет сводить психологию к естественнонаучной дисциплине, а не учитывающий важности данного уровня - к сугубо гуманитарной). На втором уровне субъективная реальность интерпретируется на основе субъективных переживаний. И на третьем имеет место «размножение состояний». Понятно, что собственные проблемы субъективности начинаются со второго уровня.

На втором и третьем уровнях уникальность субъективности проявляется и как внутренняя неповторимость жизненных миров субъектов, и как уникальность, присутствующая в С-С отношениях (например, в нравственных отношениях, в отличие от формализуемой регулярности отношений юридических). Но это не означает, что разные субъективности и С-С отношения только уникальны, напрочь лишены общего. Определенная мера этой общности задается уже самим фактом «размножения состояний» и вытекающего отсюда совпадения в интерпретации (понимании друг друга «с полуслова» или вообще «без слов»). Но эта общность не может быть однозначно отделена от уникальности, как это возможно относительно состояний объективной реальности.

Эта ситуация осмысляется В.Франклом при выяснении соотношения смысла, ценности и совести. Подчеркивая уникальность смысла, психолог утверждает: «Смысл – это то, что имеется в виду: человеком, который задает вопрос, или ситуацией, которая подразумевает вопрос, требующий ответа».29 Ценности же он определяет «как универсалии смысла, кристаллизующиеся в типичных ситуациях, с которыми сталкивается общество или даже всё человечество».30 А «Совесть может быть определена как интуитивная способность человека находить смысл ситуации».31 Действительно, добро и зло суть общие ценность




  1. Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990. С. 293.

  2. Там же. С. 288.

  3. Там же. С. 294.

и антиценность; но придание им смысла, соответствующего данной субъективности и данной С-С ситуации, каждый раз неповторимо. И, поскольку сознание не располагает соответствующими готовыми знаниями, принятие решения берет на себя совесть, находя совместимость индивидуальностей. «Совесть – это прежде всего совместная весть (со-весть), совместная интенция Я и Ты о том добром, что связывает в целостность их индивидуальности».32 Именно эту сущностную черту С-С отношений и не учитывают сциентисты, верящие, что любое субъективное решение (политическое, военное, нравственное и т.д.) может получить полное «научное обоснование». Вместе с субъективностью в человеческую жизнь приходят риск и трагичность.

Разумеется, в освоении субъективности присутствует отражение (как и выражение субъекта – в познании объективности). Но это отражение особого рода – отражение выражения субъекта. Поэтому утверждения вроде приводимого ниже, на мой взгляд, не отражают сути дела: «И танцующее божество (Шива в индуизме – В.С.), и физические теории…являются моделями для описания интуитивных представлений о мире».33 Да, за теорией стоит интуиция, а метафора в определенном отношении является моделью. Но в теории модель стремится к однозначному отражению универсалий, в то время как в понимании (отражении самовыражения) другого субъекта в принципе не может быть устранено противоречие между общностью состояний и их неповторимостью. Если бы в освоении субъективной реальности можно было бы эти атрибуты отделить, то принятие субъективных решений могло бы полностью опираться на соответствующие «кодексы» – эстетический, моральный и т.п. Но в отношении суждений вкуса соответствующие трудности были отмечены ещё Кантом (в «Критике способности суждения»). А в этике до сих пор многим не удается уйти от софистики при обсуждении вопросов типа, как совместить, скажем, абсолютную заповедь, запрещающую убийство с необходимостью убийства в конкретной ситуации (вспомним, к примеру, мучения Л.Толстого и бесконечные споры вокруг ненасилия).

Противоречие между общностью и индивидуальностью (не «отдельностью», но уникальностью, не сводимой к «единству общего и особенного»!) в


З2. Федоров Ю.М. Универсум морали. Тюмень, 1992. С. 162.

33. Капра Ф. Дао физики. СПб, 1994. С. 39.

соотношении самовыражения и понимания другого может решаться только особыми средствами, которых не составляют специфику С-О монолога и которые доминируют в С-С диалоге. Иначе говоря, оно находит свое разрешение во взаимопонимании или, чтобы сохранить общность с термином «сознание» (как отражение объективной реальности), назовем этот уровень сопониманием. И оно недостижимо на пути использования одних лишь понятий, формул, законов, моделей и т.п. средств отражения объективной реальности – здесь это не более чем «строительные леса».

Познание обеспечивает преобразование объективной реальности, в то время как понимание есть идеальная основа общения (как совокупности С-С отношений). Вследствие уникальности сопонимающих сторон оно в принципе не может давать однозначные результаты.34 И поэтому вместо понятия, фиксируемого в определении, вместо однозначного знания мы имеем многозначно-интерсубъективный символ. Прежде чем раскрыть содержание этого понятия (понятие о том, что само понятием не является), конкретизируем область действия сопонимания-понимания-символа. Обычно данная специфика прослеживается относительно эстетического отношения к действительности. Выше уже были приведены примеры, касающиеся нравственности. Но на самом деле речь идет именно об опыте сопонимания на любых уровнях общения. Мной были выделены такие уровни: рефлексивной игры (подчинения), неформально-традиционного, утилитарного, формально-регламентированного, морального и нравственного общения.35 Р.Бёкк в свое время назвал эту область человеческого опыта «моральной природой» и включил в неё совесть, чувство правого и неправого, любовь, отличную от инстинкта, чувство красоты, симпатии, сострадания и веры.36 Пока что следует констатировать, что компоненты и структуры этой сферы нуждаются в дополнительном исследовании, но, во всяком случае, цельный опыт общения шире


34. Термин «понимание» используется также и для характеристики познания объективной реальности, как знания, готового к использованию для решения определенных задач (так сказать, активизированного знания). Здесь мы используем этот термин в герменевтическом смысле, т.е. для обозначения проникновения в субъективную реальность.

35. См.: Сагатовский В.Н. Философия развивающейся гармонии. Ч.3: Антропология. С. 160.

36. См.: Бёкк Р.М. Космическое сознание. СПб, 1997. С. 76.

нравственного и эстетического. В настоящее время, однако, природу сопонимания удается конкретизировать именно в отношении этих последних форм.

Вернемся к понятию могозначно-интерсубъективного символа. Разумеется, символ, как выражение и отражение субъективности, не является синонимом знака. В данном случае его значение, скорее, ближе к метафоре. Но этот сближающий их смысл остается достаточно неопределенным. Попробуем его эксплицировать. Во-первых, символ отличается «семантической текучестью» (А.Ф.Лосев), полиинтерпретируемостью его значения, т.е. принципиальной многозначностью. Музыкальное произведение по-разному могут интерпретировать и исполнители, и слушатели. Один и тот же поэтический образ может вызывать совершенно разные ассоциации. И это – не недостаток (как было бы в случае с научной формулой), но достоинство, ибо высвечивает уникальное богатство различных внутренних миров. О символе можно сказать то же, что М.Бахтин утверждает относительно интонации: «Интонация устанавливает тесную связь слова с внесловесным контекстом: живая интонация как бы выводит слово за его словесные пределы….Интонация всегда лежит на границе словесного и не-словесного, сказанного и не-сказанного».37

Но, во-вторых, всякое «иносказание» не только полиинтерпретируемо, но и сохраняет в себе определенный интерсубъективный смысл, сближающий людей, обладающих общими вкусами, общностью стиля жизни, приверженными определенной символике. Символ как средство выражения несет в себе уникальность, как средство заражения он опирается на общность и как средство сопонимания – единство того и другого. Мы по-разному понимаем поэта, но всё-таки мы понимаем его.

Ещё Гёте видел разницу между аллегорией и символом в том, что в аллегории особенное подыскивается для выражения общего, служит его примером, а в символе поэт «в особенном прозревает общее». И «Настоящая символика там, где особенное представляет общее ….как живое мгновенное откровение непознаваемого».38 В конечном счете за интерпретацией символов стоят определенные общие ценности и индивидуальные жизненные смыслы. Иная


  1. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. С. 420-421.

  2. Цит. по: Лукач Д. Своеобразие эстетического. М., «Прогресс». 1987. С. 374.

субъективность приоткрывается и переосмысляется в их свете, но никогда не дается в форме однозначного соответствия конечного знания конечному предмету.

Относительно эстетического образа это достаточно очевидно. Вот, например, стихи японского поэта ХУ11 в. Догэна:

Изначальный образ

Цветы – весной.

Кукушка летом.

Осенью – луна.

Холодный чистый снег – зимой.

В плане познания объективной реальности – это банальная информация. Эстетическим образом делает её отношение поэта к тому, что он выражает – оно обозначено уже в названии. Но можно ли однозначно интерпретировать его символику? Ведь для этого, во-первых, надо воспринять это именно как изначальный образ отношения к жизни: не каждый так относится к природе и её ритмике. А, во-вторых, это интерсубъективное отношение (которое есть у поэтов типа Тютчева, и отсутствует у поставангардистов) расцвечивается богатством неповторимого экзистенциального опыта у каждого читателя. И то и другое может быть «объяснено» в прозе весьма приблизительно: вы это или понимаете или не понимаете; и соответственно можете воскликнуть: «Гениально!» или «Банальность!». В первом случае символ будет сообразен вашему фундаментальному настрою, во втором – несообразен.

Но не то же ли самое происходит и в сфере нравственности? Образ, в котором выражается нравственное отношение к собственному или чужому поступку, интерсубъективен, т.е. пронизан категорическим императивом: поступай так, чтобы это могло стать всеобщим правилом. Но с двумя существенными оговорками. Во-первых, всеобщность такого правила не может быть абсолютной, его интерсубъективность всегда имеет пределы. Так каннибал и его жертва не могут иметь общий категорический императив относительно характера питания. Во-вторых, подлинно нравственная (не традиционная или правовая) ситуация всегда требует неповторимого выбора – как в силу самой ситуации, так и вследствие индивидуальных особенностей сторон нравственного отношения. И именно в последнем смысле «история ничему не учит». Точнее учит не однозначно, а через накопление возможностей интерпретации. Точно также как в эстетическом суждении вкус (в определенном индивидульно-интерсубъективном диапазоне) есть или его нет, так и совесть, подсказывающая нравственное решение (в таком же диапазоне) есть или её нет. Чуть дальше мы увидим, что такой подход не обязательно ведет к абсолютному релятивизму, и я имею в виду нечто иное, чем Маркс, когда он говорил о «роялистской» или «республиканской» совести.

Со-весть и эстетическая со-образность (разумеется, не функциональная целесообразность!) оказываются формами со-понимания. Дело будущего – выявить соответствующие формы других видов общения.

Сопонимание не дает однозначного знания. И всё же символ содержит в себе – пусть потенциально бесконечно «текучую», но актуально – для данного интерпретатора в данной ситуации – конечную информацию. Эта субъективность имеет именно эту направленность, а другая – другую. Сопонимание может очень близко подойти к глубинному общению с положительным ничто абсолюта, но оно остается на этих границах, захватывая лишь относительно, но не абсолютно несказанное. Эта «пограничная ситуация» схвачена в строках О.Мандельштама:

Она ещё не родилась,

Она и музыка и слово,

И потому всего живого

Ненарушаемая связь.

Останься пеной, Афродита,



И, слово, в музыку вернись.

И, сердце, сердца устыдись

С первоосновой жизни слито!

«Пена», в которой слиты «музыка и слово», может быть конкретной порождающей «первоосновой». Но это ещё не абсолют, «ограничивающийся» «эффектом присутствия». Здесь мы подошли к этапу, который с наибольшим трудом проходим для нашего экстравертивного менталитета, ибо для него существует лишь то, что может быть названо (Парменид).

Однако и восточной «мудрости молчания» ещё недостаточно для адекватного понимания глубинного общения с трансцендентной реальностью. Требуется четкое представление о том, что мы можем ждать от этой мудрости. А.Гхош, к примеру, хочет преодолеть тот разделяющий взгляд на мир, который характерен для разума, и полагает, что только в этом случае

можно получить абсолютное знание: «Для устранения разделения необходимо убрать призму».39 Эта «призма» действительно существует как в объективированных программах С-О монолога, так и в виде рамок интерсубъективности и принципа вненаходимости (нередуцируемости индивидуального к общему) в С-С диалоге. И она действительно устраняется в глубинном (запороговым) общении с непредикативным уровнем бытия. Но разве не очевидно, что о непредикативном (лишенном свойств и отношений) не может быть никакой конечной информации – ни как знания, ни как понимания? С точки зрения конечного абсолютный свет равен абсолютной тьме. «Но мы – могут мне с пафосом возразить, – получаем здесь подлинное бесконечное знание». А что это такое?

Суть дела в том и состоит, что в глубинном общении нет ничего иного, кроме переживания присутствия трансцендентного бытия, того, что оно ЕСТЬ. В нем самом нет ни рационального знания, ни эстетической символизации. Первое из них указывает онтологические и гносеологические границы абсолюта («знание о незнании»); вторая интерпретирует те чувства, которые возникают при соприкосновении переживания благодати присутствия с конкретными сферами жизни. Например: «Открылась бездна, звезд полна./ Звездам числа нет, бездне –дна» (М.Ломоносов); «Такая тишина была, что в ней был слышен голос Бога» (И.Бунин). Это прекрасные символические отблески присутствия, но не его описание – последнее невозможно. Глубинное общение реализуется не в науке и не в искусстве, но в религиозном чувстве, под которым философы издавна понимали не магические отношения со сверхъестественным, но переживание человеком, как конечным существом, своей причастности к бесконечности (разумеется, актуальной) и вечности духовных основ бытия. Такое чувство не ориентирует нас на «договор» с носителем сверхестественного могущества («с нами Бог»), на ожидание «чуда», но позволяет причаститься к переживанию святости духовных основ бытия, т.е. самоценности самобытия Целого.

Такое переживание достигается в «умной молитве» исихастов, творимой «безмолвно и непрестанно»40 и на определенной стадии медитации (или достигается «внезапно», как в практике дзен-буддизма). Медитация начинается со средоточения внимания на определенном предмете и отвлечения от всего



  1. Сатпрем. А.Гхош, или Путешествие сознания. С. 213.

  2. Хоружий С.С. Диптих безмолвия. С. 38.

другого. Это позволяет лучше мыслить или отдаться вольному течению ассоциаций и образов; субъект как бы сливается с объектом своего внимания. На следующей стадии переживается радость и внутренний покой как следствие достигнутой сосредоточенности. Затем происходит переход к состоянию невозмутимости и отрешения от собственной телесности. И, наконец, - отрешение от сознания отрешенности, слияние с абсолютом. Человек переживает пустоту, но это благодатная пустота, ибо в ней – переживание всеединства («всё во мне и я во всём»).

Таким образом, сознание объективной реальности и сопонимание реальностей субъективных дополняется и фундируется сопричастностью к трансцендентной реальности.

Соотнесем теперь друг с другом инвариантную функциональную структуру человеческого идеального и структуру по отношению к уровням бытия.


Отношение к структурам бытия

Инвариантная функциональная структура



Познание объективной реальности

Понимание субъективной реальности

Глубинное общение с трансцендентной реальностью

Интенцирование

Выделение предмета познания

Интенция на предмет понимания

Интенция души на общение с духом

Отражение

Знание

Символ

Переживание присутствия

Выражение

Оценка и интерпретация знания в структуре сознания

Интерпретация символов в контексте сопонимания

Переживание сопричастности

Воображение

Проект объективной реальности

Проект субъективной и интерсубъективной реальности

Поиск путей общения с духом

Заражение (идеальные основы реализации)

Планирование и контроль над внедрением проекта

Планирование и контроль над реализацией проекта

Эманация благодатной основы фундаментального настроя

Естественно, что такая сложная саморазвивающаяся система, содержащая в себе к тому же неформализуемые сущности (т.е. являющаяся целым), нуждается в постоянном и целостном самоотражении. Я думаю, что самоотражение носит троякий характер: отчетливая рефлексия (самосознание в узком смысле этого слова, т.е. осуществляемая на уровне сознания и познания), самоотражение средствами других уровней (понимания и, возможно, глубинного общения) и то, что И.Колесникова удачно назвала «межпарадигмальной рефлексией».41 Такая структура соответствует реальной сложности бытия человеческого идеального, которая проявляется как в синтезе, так и в эклектике. Фактически мы очень редко живем и работаем на «чистых» уровнях идеального, которые были выделены выше. Новые результаты чаще всего получаются интуитивно, т.е. через подсознательное соединение сознания и сопонимания, объективных и субъективных предпосылок, осознанного и подсознательного. Как заметил Р.Бёкк, интуиция есть результат «химического соединения нескольких понятий с некоторыми моральными элементами».42 А ещё чаще не до конца осознанные представления перемешиваются с предрассудками и нерефлектируемыми эмоциональными предпочтениями (взгляните на наше «обыденное мышление» т деятельность различных «манипуляторов сознанием»).

Чтобы контролировать эту отнюдь не всегда «цветущую» сложность и проектировать её совершенствование, естественно, надо осознать её предельные основания. Их системное и отчетливое представление – дело разума, который, в отличие от отчетливой технологии рассудка, осознает характер импульсов, идущих от всех уровней идеального и пытается соотнести их вклады в целостное бытие идеального.43 Но целое, в отличие от системы, не поддается до конца отчетливому осознанию. Поэтому самоотражение включает себя и самопонимание, без которого рефлексия рискует перестать быть честной, т.е. её субъективные основания начинают давать искажающую интенцию относительно «тематизации» отчетливого уровня самоотражения. Более того, видимо, в самоотражении особым образом участвует и как бы «раздваивающееся» глубинное общение: взгляд на свое идеальное бытие в состоянии высшей стадии медитации или «умной молитвы»: «Это – неусыпное бодрствование и неустанный надзор духа за самим собой».44


  1. См.: Колесникова И.А. Педагогическая реальность в зеркале межпарадигмальной рефлексии. СПб, 1999.

  2. Бёкк Р. Указ. соч. С. 39.

  3. См.: Сагатовский В.Н. Дух и разум // Теория и экология разума (выпуск 3). Тюмень, 1995.

Наличие разных уровней самоотражения ставит перед ним новую задачу: соотнесения, «диалога» (И.Колесникова) этих уровней друг с другом, что и находит выражение в идее межпарадигмальной рефлексии. «В ходе межпарадигмальной рефлексии – пишет И.Колесникова – снимаются ограничения отдельных подходов и способов постижения бытия, сформировавшиеся в рамках одной парадигмы, вне которых остается «часть» рассматриваемого предмета. При этом обретается не некая усредненная «интегративная» истина, но понимание истоков разности парадигмальных взглядов, авторы которых «смотрели» на один и тот же объект из своей реальности (объективной, субъективной либо трансцендентной)».45 Межпарадигмальная рефлексия – это собственное дело философии. Только на таком пути можно преодолеть и обывательский страх перед рефлексией («Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман»), и садомазохизм постмодернистского «изобличения», и претензии разума быть не медиатором, но последней инстанцией в доопределении бытия.

В заключение данной главы отметим, что рассмотрение специфики человеческой формы бытия идеального позволяет осознать и специфику личности как её субъекта. Целостная личность предстает как субъект, способный достигать целостности сознания, сопонимания, глубинного общения и самоотражения. А стало быть, видеть в качестве Лица не только самое себя, но и другие Лица, и сознавать эту свою способность и вытекающую их неё ответственность перед бытием в каждом своем поступке неповторимого события вхождения в бытие (М.Бахтин).



  1. Хоружий С.С. Указ. соч. С. 38.

  2. Колесникова И.А. Указ. соч. С. 67-68.






  1. Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница