Биография: силуэт на фоне humanities (Методология анализа биографии в социогуманитарном знании) Монография Одесса 2008



страница52/63
Дата30.12.2017
Размер1.87 Mb.
ТипБиография
1   ...   48   49   50   51   52   53   54   55   ...   63
6.7. Невыразимое

Самые глубокие основания детского опыта невыразимы. Говоря о солнце и о струе солнечных «сверкающих точек», герой подчеркивает фундаментальную невыразимость этого опыта и той сферы потустороннего мира, которая ему открылась. «И опять: на самом деле кажется совсем не это, но иначе не скажешь, можно только ходить вокруг да около» [34]. Эта невыразимость детского опыта и его герметичность выявляется в «Онтологии…» и в рассуждении о счастье. «В детстве счастлив потому, что думаешь так, вспоминая его. Вообще, счастье — это воспоминание» [34]. Однако при столкновении с миром взрослых «изнашиваются» не только вещи в их онтологическом измерении, но и воспоминания. «…Воспоминания стираются, если пользоваться ими часто, поэтому держишь это — о счастье — про запас» [34].


7. Два типа рассказа

П. Рикер говорит об «изначальной нарративности опыта», о его потребности в рассказе [38, с. 91]. Неустранимость и нудительность «бытия-к-расссказу-опыта» [37, с. 367] - одно из проявлений «исторического априори» и «исторической трансцендентальности». Среди других типологий рассказа Рикер использует различение между «рассказом проясняющим» и «затемняющим рассказом» (рассказ как сокрытие). Это различение имеет смысл в рамках более фундаментального разделения «память – забвение» [38, с. 367]

С этой точки зрения воспоминания П.Флоренского и рассказ героя пелевинской «Онтологии детства» относятся к разным типам рассказа. Первый текст - «проясняющий», «собирающий» опыт для передачи его детям, восстановление родовой памяти, отсутствующей экзистенциально-онтологически у него самого. В.Нуркова подчеркивает еще одну составляющую стратегии сопротивления забвению, встроенную в структуру достаточно ограниченной автобиографической памяти. Это - способность к внутренней модификации материала. Естественный процесс забывания репродуктивного характера заменяется реконструкцией: с течением времени на вербальном уровне материал трансформируется в конструкцию-палимпсест, которая навсегда остается в структуре автобиографической памяти. [32, с. 28]. В этом смысле непрекращающееся смыслоконституирование автобиографического опыта, его постоянное «собирание» оказывается спасительным.

У героя Пелевина – рассказ «стирающий». «Удивительно. В этой же камере жил когда-то маленький зэк, видевший все это, а сейчас его уже нет. Видно, побеги иногда удаются, но только в полной тайне, и куда скрывается убежавший, не знает никто, даже он сам» [34]. Рассказ о детстве и взрослении маленького зэка – часть стратегии этого внутреннего бегства, вербальное выражение невыразимого опыта полностью его стирает. Остается вопрос, с какой целью и во имя чего герой пелевинской «Онтологии» такое «стирание» предпринимает, ведь он отдает себе отчет, что его рассказ ведет к «исчезновению» исходного опыта. Недаром ранее он говорит о «тщательно охраняемом воспоминании» и о том, что через частое пользование воспоминаниями ты превращаешься в памятник самому себе. Тут же герой повествования признается, что его «часто тянет вспоминать» свои первые детские встречи с вещами, когда-то казавшимися магическими, а теперь ставшими повседневными атрибутами опостылевшей жизни, от которой никуда не уйти (как минимум, в физическом измерении). Мы можем лишь теряться в догадках, зачем повзрослевший «маленький зэк» расстался с самым драгоценным, что у него было – воспоминаниями о детстве, «счастьем, отложенным про запас».

В.Набоков, прекрасно знающий силу «стирающего» рассказа, признается в «Других берегах»: «Я не раз замечал, что стоит мне подарить вымышленному герою живую мелочь из своего детства, она уже начинает тускнеть и стираться в моей памяти. Благополучно перенесенные в рассказ целые дома рассыпаются в душе беззвучно, как при взрыве в немом кинематографе». [30] Однако он открывает, ради чего жертвует изначальностью детского опыта, его бесценными сокровищами, сохраненными «страстной энергией памяти». «Рассыпавшееся воспоминание – жертвоприношение на алтарь литературы, ведь именно она требует «впечатлений, пережитых сердцем автора действительно». (Как писал Ф.М.Достоевский, работая над «Подростком» - почти детская тема!: «Чтобы написать роман, надо запастись прежде всего одним или несколькими впечатлениями, пережитыми сердцем автора действительно»). А в указанной нами диалектике «стирания- прояснения/запечатлевания» литература становится местом причудливого и парадоксального, всегда неожиданного соединения двух противоположных полюсов памяти.

Однако у «стирающего» нарратива есть обнадеживающая перспектива. Без «забвения» нет культурного творчества, которое нуждается в свободном пространстве, в «исчезновении» следов прошлого, хотя, безусловно, не в тотальном «исчезновении». «Забвение» поддерживает всегда неустойчивый баланс в связке «традиция-преемственность». Возможно, «стирающий» рассказ - это своеобразный призыв вновь вернуться к переживаемому опыту, от рефлексии, в которой через конституирование мир делается прозрачным, к его исходной непрозрачности, «текучести», неизреченности – а от нее опять к новому рассказу и так без конца.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   48   49   50   51   52   53   54   55   ...   63


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница