Биография: силуэт на фоне humanities (Методология анализа биографии в социогуманитарном знании) Монография Одесса 2008


Внешняя и внутренняя жизнь автора в концепции Ф.Шлейермахера



страница5/63
Дата30.12.2017
Размер1.87 Mb.
ТипБиография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   63
1.6. Внешняя и внутренняя жизнь автора в концепции Ф.Шлейермахера.

С осторожностью относится Шлейермахер к данным о внешней стороне жизни автора толкуемого произведения. Для него такое знание, чаще всего явленное в жизнеописаниях, является знанием «из третьих рук, и, стало быть, с примесью суждения, которое можно оценить только путем подобного же толкования» [22, с. 155]. Шлейермахер предлагает по возможности обходиться без такого рода сведений. Однако в дальнейшем Шлейермахеру стали приписывать тот род биографического психологизаторства, о котором и писал Шпет, по-видимому, читавший труды Шлейермахера пристрастно. Психологическое представлено у Шлейермахера также концептом воли - воли автора к воплощению замысла. В данном контексте воля – «сила психологического фактора», которая в единичном «сополагает элементы, доселе несоединимые» [22, с. 207].

В большей степени «психологизированы» сам процесс понимания, процедуры истолкования и деятельность толкователя. Прежде всего, это касается интуитивного метода толкования - дивинаторного (divinatorische Methode) или пророческого (prophetisch). Толкователь «как бы превращается в того, чью речь он толкует». Перевоплощаясь в другого, он пытается непосредственно схватить индивидуальное [22, с. 156]. По мнению Гадамера, вся психологическая интерпретация, главное детище Шлейермахера, в конечном счете, оказывается «дивинационным подходом» (См.: [5, с. 234]). Шлейермахер формулирует основанный на теории конгениальности принцип: понимать автора лучше, чем он сам. С помощью этой формулы ученый переносит в свою общую герменевтику эстетическую концепцию гения.

Художник не является авторитетным интерпретатором своего творения, в истолковании собственного произведения он не имеет принципиального преимущества перед теми, кто осуществляет процедуру понимания. В гадамеровской терминологии Шлейермахер предпринимает «операцию уравнивания» через установление языкового и исторического равенства между автором произведения и истолкователем, такое равенство является предварительным духовным условием для подлинного акта понимания.

Еще одно условие отождествления интерпретатора с автором содержится в представлении о тексте как о своеобразной манифестации жизни творца. «Сообщаемым», открытым для «эмпатического» восприятия другим, текст становиться тогда, когда он переводиться в режим жизни, однако, жизни, понятой как творческий акт. Вместе с тем «уравнивание» создателя произведения и интерпретатора нуждается в особом усилии со стороны толкующего. Дильтей считает, что Шлейермахер требует некоего «мимического подражания» своему предмету, прежде всего, через усвоение его «внутренней формы». По его мнению, сам Шлейермахер, толкующий Платона, чувствовал внутреннее родство своего духа с платоновским, без чего не могло состояться понимание античного мыслителя (См.: [8, с. 114]).

Есть еще одно важное обстоятельство, которое лишает автора приоритета в понимании собственного творения. И это обстоятельство также «романтического» свойства. Романтизм провозгласил идею гения, который творит бессознательно подобно природе и выражает не только себя, но и дух эпохи. Поэтому и пониманию, прежде всего, подлежит не рефлексирующее самоистолкование, а темные глубины неосознанного. Вторжение в сферу «малых восприятий» (в духе Лейбница и Фихте) и воспроизведение их Дильтей назвал «триумфом воссоздающей конструкции» (См.: [8, с. 143]), триумфом герменевтики по большому счету. Сам Шлейермахер не употреблял термин «воссоздающая конструкция», он был сформулирован Дильтеем, интерпретирующим своего предшественника. Затем «воссоздающая конструкция» стала одним из важнейших понятий собственной дильтеевской концепции. Автобиография и биография оказались наиболее органичной историко-культурной манифестацией «воссоздающей конструкции». Продолжая эту линию, исследователи, ориентированные на изучение возможностей биографического подхода, стали говорить о «биографической реконструкции», которая по сути как раз и является «воссоздающей конструкцией».


1.7. «Дивинация» и «конгениальность» в универсальной герменевтике Ф.Шлейермахера: «понимать автора лучше чем он сам»

Интерпретатор, прежде всего в актах дивинации, воспроизводит языковую сферу автора, его мыслительные ходы, «когда их стремительность помешала им самим дойти до его сознания» [8, с. 143]. В этом и заключается схватывание «внутренней формы». Сама мыслительная структура, которая подлежит истолкованию в качестве речи или текста, понимается с установкой не столько на ее предметное содержание, сколько на «эстетическую форму» (романтический принцип эстетизма!) (См. об этом : [5, с. 235]).

Шлейермахер пишет об особом свойстве (еще одном «таланте») толкователя - «дивинаторной отваге» [21]. Именно с нее начинается освоение текста - поначалу «чуждого», даже если он нам известен. Понимать «дивинаторную отвагу» можно двояко. С одной стороны, истолкование перед лицом непонимания, которое никогда нельзя вполне разрешить, - это риск не понять, прийти к неправильному результату. В этой связи всегда остается сомнение в результатах «дивинации», сомнение в рамках научного дискурса, которое преодолевается в Божественном бесконечном. Кроме того, «дивинаторная отвага» в какой-то мере компенсирует отсутствие правил для применения правил в каждом конкретном случае и оказывается необходимым компонентом герменевтики как искусства. В дальнейшем шлейермахероская «дивинация» была действительно психологизирована Дильтеем и особенно Коллингвудом [15]. Последний отстаивал метод «эмпатического понимания» как один из наиболее адекватных в историческом познании (среди наиболее серьезных критиков такого подхода был К.Поппер [27]).

Для лучшего понимания степени психологичности «психологического толкования» у Шлейермахера обратимся к его «Монологам», написанным в 1800 году [24]. Между «Монологами» и «Герменевтикой» - достаточно большой временной интервал. Исследователи подчеркивают, что в основе имеющихся сегодня сугубо герменевтических текстов – лекции, записанные в 1819 году, дополненные записями 1826-32-го годов. Однако мы посчитали возможным сопоставить две работы, поскольку именно в «Монологах» - главном этическом сочинении ученого - наиболее ярко представлены основания понимания Шлейермахером феномена жизни, соотношения внутренней и внешней индивидуальной жизни, ее духовного и душевного содержания.

В пользу обращения к «Монологам» говорит и то, что эта работа написана самим Шлейермахером, причем, по словам С.Л.Франка [20], написана на одном дыхании, почти экспромтом, под влиянием внезапного вдохновения. «Монологи» не оставляют ни малейших сомнений, появившихся после чтения «Герменевтики», в том, что «талантом» психологического толкования, проникновения в глубины внутреннего мира личности, их автор обладал в полной мере и даже с тем необходимым «избытком», о котором Шлейермахер будет говорить позже. С.Франк даже усилил эту характеристику, назвав Шлейермахера «гением жизни»: «По своим природным задаткам, как и по характеру своего творчества, он был гением жизни. Таким он является нам в самых замечательных своих литературных произведениях, в «Монологах» и «Речах о религии», таким он обнаруживается во всей истории своей жизни» [20, с. 15].

Во-первых, Ф.Шлейермахер четко противопоставляет внутреннюю деятельность духа и внешние проявления жизни и, безусловно, отдает приоритет первой, лишь ее считая достойной созерцания и изучения. «Кто вместо деятельности духа, которая тайно совершается в его глубинах, знает и видит лишь ее внешние проявления, - кто, не умея созерцать самого себя, составляет себе образ внешней жизни и ее изменений лишь из отдельных разбросанных впечатлений, - тот остается рабом времени и необходимости» [24, с. 353]. Можно предположить, что и в более поздней «Герменевтике» ученый исходил именно из такого понимания жизни, максимально далекого от натуралистически-психологических и социально-детерминистских моделей. Подлинное «Я» обнаруживается лишь во внутреннем действовании. И еще категоричнее: «…позор тому, кто и самого себя созерцает лишь как чужой - чужого! кто не ведает и своей внутренней жизни…» [24, с. 361].

Во-вторых, обращение к внутреннему миру как подлинному у Шлейермахера не имеет ничего общего с индивидуализмом. Такое обращение - это возможность созерцать в себе как своеобразное, так и общечеловеческое. «Созерцать в самом себе человечество и раз, найдя его, никогда не отвращать взора от него, - вот единственное верное средство никогда не сходить с его священной почвы и не утратить благородного чувства собственного я» [24, с. 362]. Здесь также проявляется романтическое понимание индивидуальности и творческого гения. Таким образом, вряд ли стоит приписывать «психологизм» мыслителю, который чувствует недоверие к внешнему, телесно-чувственному, акцентирует внимание на внутреннем духовном мире единичного человека, «на свой лад» выражающего человечество через «своеобразное смешение его элементов».

И если Г.Шпет мог говорить о «психологизме» Ф.Шлейермахера, в контексте своей эпохи и научной ситуации, то сегодня на фоне предельной «психологизации» и индивидуализации (породившей затем предельную депсихологизацию и деиндивидуализацию), обращаясь к концепции Шлейермахера уже трудно увидеть в ней «психологизм», столь осторожно, с оговорками, с постоянным указанием на границы, вводятся им психологические моменты. Если когда-то через его концепцию открывался для методологии гуманитарного знания универсум индивидуально-личностного и психологического (Дильтей признавал в «Описательной психологии», что именно Шлейермахер вместе с Гумбольдтом сформулировал учение об индивидуальности), то сегодня взгляд на «психологическое толкование» Шлейермахера скорее научит трезвому, разборчивому обращению с индивидуально-личностным и психологическим.

Ф. Шлейермахер обосновывает для гуманитарного знания право жизнью истолковывать речь. Гуманитаристика в своем последующем развитии (прежде всего, через В.Дильтея) отстаивает также свое право речью истолковывать жизнь. Такая стратегия становится одной из ведущих в биографическом дискурсе. Его важнейшим постулатом становится единство нарративного и экзистенциального измерений. Данный подход открывает гуманитарному знанию простор наивной речи, ведет к созданию специальной герменевтики наивной речи и письма. Однако герменевтика Шлейермахера, подчиненная романтическому принципу эстетизма, ставит ограничивающий знак. Для него применения герменевтического искусства достойна лишь поэтическая творческая речь. «Не всякая речь тотчас становится предметом истолкования. Ценность одних речей для него нулевая, других же – абсолютная; большая их часть располагается между этими двумя полюсами» [22, с. 50]. При этом Шлейермахер подчеркивает, что нулевая ценность – это не абсолютное ничто, а некий минимум. Минимум составляет повседневная речь делового общения и обыденный разговор в повседневной жизни. Это сфера банального, не стоящего герменевтических усилий. Вместе с тем Шлейермахер предоставляет аванс повседневному, говоря о том, что из минимума развивается значительное, оригинальное и в максимуме - гениальное.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   63


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница