Биография: силуэт на фоне humanities (Методология анализа биографии в социогуманитарном знании) Монография Одесса 2008


«Биографическая ценность» и «биографическое ценностное сознание»



страница21/63
Дата30.12.2017
Размер1.87 Mb.
ТипБиография
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   63
3.15. «Биографическая ценность» и «биографическое ценностное сознание»

М.Бахтин ставит проблему «биографической ценности» - силы, организующей рассказ о жизни Другого, а также переживание и рассказ о жизни собственной. Эта сила, которая извне - со стороны жизни и ее ценностей - оформляет биографию и автобиографию. Биографические ценности – общие для жизни и искусства, они принадлежат эстетике жизни [13, с. 133]. Это понятие позволяет анализировать социокультурную обусловленность и значимость биографических актов, своеобразный «социальный заказ» на биографический и автобиографический дискурс. При этом оно позволяет удерживать в поле зрения и эстетическую составляющую. По Бахтину, память прошлого – всегда эстетизирована, а память будущего - нравственна. В этом смысле «биографические ценности» - это ценности литературы, исповеди, назидания современникам и потомкам.

Двойственный характер «биографической ценности» определяется двойственным видением самой жизни, которая одновременно является рассказом. «Жизнь воспринимается и строится как возможный рассказ о ней другого другим…» [13, с. 134], сквозь призму сознания «возможного рассказчика», моего Другого, внутреннего Автора. Его позиция и роль также двойственна – он не только автор-рассказчик, его ценностный контекст организует мою жизнь в целом – поступок, мысль, чувство и, в конце концов, судьбу. Ценности, организующие и жизнь, и воспоминание, и рассказ, в этом случае одни и те же. Моя жизнь в этом смысле – только предвосхищение, ожидание («антиципация», как пишет Бахтин) воспоминания об этой жизни других, потомков, просто родных, близких …

М.Бахтин различает два основных типа «биографического ценностного сознания»: авантюрно-героический и социально-бытовой. В наши задачи не входит литературоведческий анализ этих типов, мы рассмотрим лишь их мировоззренческие и социокультурные основания на уровне уже указанной нами связности жизни/рассказа. Данная типология, как нам представляется, имеет большие эвристические возможности, выходящие далеко за рамки собственной бахтинской концепции и архитектоники. Она может быть успешно применена для анализа разнообразных форм биографического дискурса в культуре.

В основе авантюрно-героического типа – воля быть героем, иметь значение в мире других, воля изживать фабулизм жизни. Жизнь героя такой биографии организует стремление к славе, а рассказ о жизни – прославление. М.Бахтин глубоко продумывает культурные основания модуса «славы/прославления». В дальнейшем феномен самопрославления в контексте развития биографического жанра был исследован С.Аверинцевым в работе «Плутарх и античная биография» [4]. И Бахтин, и позднее Аверинцев, подчеркивают, что на определенных этапах развития европейской культуры, в частности, в античности, самопрославление было социально приемлемым. Стремление к славе – это осознание себя частью культурного человечества, стремление «расти не в себе и для себя, а в других и для других, занять место в ближайшем мире современников и потомков», «органическое ощущение себя в героизованном человечестве истории, своей причастности ему…» [13, с. 136]. В такой транскрипции нескромное, с точки зрения современного человека, самопрославление получает культурно-историческое оправдание и обретает глубокий смысл как особая форма социальной практики, создающая культурно значимый для данной эпохи историко-героический контекст.

Второй мотив авантюрно-героического типа биографического ценностного сознания, неотделимый от жажды славы, - жажда быть любимым, необходимость в чужом любящем сознании, организующем жизнь героя, его деяния. Любовь также помещена в историко-героическую сферу жизни героя. Как образно пишет Бахтин, обращаясь к поэтической автобиографии Петрарки: «…имя Лауры сплетается с лавром (Laura- lauro), предвосхищение образа в потомстве – с образом в душе возлюбленной, ценностно формирующая сила потомков сплетается с ценностной силой возлюбленной, они взаимно усиливают друг друга в жизни и сливаются в один мотив в биографии…» [13, с. 138]. Это глубокое замечание Бахтина может быть также отнесено к проблематике «любящего созерцания», о которой ранее шла речь.

Еще одна характеристика авантюрно-героического типа - «жажда изживать фабулизм жизни»положительно, переживать смену и разнообразие жизненных положений, своеобразная «фабулическая радость жизни». Здесь М.Бахтин, не случайно, не упоминает слово «событие», придавая этому понятию совершенно иной смысл, на что мы уже указывали выше. Разнообразие жизненных свершений с точки зрения авантюрно-героического сознания – это «игра чистой жизнью как фабулической ценностью», игра, предполагающая авторитетный мир других и одержимость героя «ценностной атмосферой другости». Здесь поступок-приключение героя явлен лишь в своей фактичности, но не в «ответственности в едином и единственном событии бытия». «Событие» в данном контексте все-таки употребляется исследователем, но только для противопоставления «наивному фабулизму жизни». Этот ценностный фабулизм организует и жизнь, и рассказ о ней - в «бесконечную и безмысленную фабулу чисто авантюрной формы» [13, с. 139].

На стремление к ценностному оформлению собственной жизни в «авантюрно-героической» перспективе указывает в своей автобиографической повести «Слова» Ж.-П.Сартр [64]. Однако здесь «авантюрно-героический тип» транскрипции-проживания собственной жизни предстает в модусе воображения и вымысла. Маленький мальчик Жан-Поль ощущает, что живет подлинной жизнью только в своих мечтах, где он – главный герой придуманных им странствий и приключений, совершает невероятные подвиги, сражается с врагами, подвергается немыслимым опасностям. Жизнь в «авантюрно-героическом» вымысле одновременно ощущается как единственно подлинное самоисполнение и как бегство от себя подлинного через «фабулизм» - бесконечно повторяющуюся череду придуманных и разыгранных свершений: «мои подвиги, нанизанные один на другой, были цепью случайностей», «…я оставался в плену одних и тех же подвигов, один и тех же диктовок, я бился о стенку своей тюрьмы – повторения» [64, с. 150-151]. Об опасности полного растворения «биографического сознания» в авантюрно-героической стихии пишет также один из создателей феноменологической социологии А.Щюц в работе «Дон Кихот и проблема социальной реальности» [78]. (См. также статьи об этом автора настоящего исследования [31, 33]).

Биография второго типа – социально-бытовая. Здесь в центре – социальные, приватные и семейные ценности, не человечество умерших героев, а человечество ныне живущих. Модус славы для этой формы также необходим - но уже не как историческая слава в потомстве, а как «добрая слава» у современников. Важнейшую роль играют обыденные, каждодневные детали – это мир повседневности (данный термин сам Бахтин не употреблял, в его время он еще не вошел в научный оборот, но речь в данном случае идет именно о повседневности). Бахтин вновь лишь для контраста употребляет понятие «событие», подчеркивая, что биографическая ценность этого типа – «не события, а быт» [13, с. 140]. В социально-бытовой биографии трансформируется не только слава, но и любовь. Любовь в структуре биографического ценностного сознания Бахтин рассматривает и в том, и в другом случае как функцию упорядочения, оформления деталей и внесмысловых подробностей жизни (Опять просматривается методологический аспект, который мы специально выделяли, описывая бахтинский принцип «любовного созерцания»). Во втором типе она превращается в любовь к обычным предметам и обычным лицам, к длительному пребыванию любимых лиц, предметов, отношений. Такой тип характеризуется стремлением к положительному ценностному однообразию жизни (вместо авантюрного фабулизма). «Быть с миром, наблюдать и снова и снова переживать его» [13, с. 141], - таков ценностный императив социальной биографии. Не герой, а свидетель и очевидец. Происходит реабилитация рядового участника исторического действа. Во втором типе иная манера рассказа о жизни - более индивидуализированная, сам рассказчик почти не действует, не фабуличен, он наблюдает и переживает, он видит и любит, его активность уходит не в деяние, но в рассказ. В данном случае Бахтин говорит о «рассказчике-герое», изображенным изнутри, сдвинутым во внутренний план, слабо ассимилированным с окружающими другими. «Он лежит как бы на границе рассказа, то, входя в него, как биографический герой, то, начиная стремится к совпадению с автором – носителем формы, то приближаясь к субъекту самоотчета-исповеди…» [13, с. 141]. Здесь также значимо важное для Бахтина понятие границы и формы-как-границы. Однако в данном случае особую роль играет сама подвижность границы, позволяющей свободно переходить от действия („герой”) к повествованию („рассказчик”), не фиксируя жестко сам переход.

В биографии нет принципиального противопоставления эстетической точки зрения точке зрения жизненной. Напомним, бахтинское определение «формы-границы»: «форма есть граница, обработанная эстетически». В связи с этим указанная нами подвижность границы «автор-герой», «биографической жизни» и «биографического высказывания» связана с размытостью границ «эстетическое-жизненное». Рассказчик в биографии - не чистый художник, а герой – не чистый этический субъект. Сама же биография - не произведение, а эстетизированный, органический и наивный поступок. Подвижность, неопределенность границы в биографическом описании, наиболее близко стоящим к жизни, объясняется, по Бахтину тем, что жизнь «боится границ, стремится их разложить». Между тем, эстетическая культура – это именно «культура границ» [13, с. 177]. Вненаходимость автора при художественном оформлении позволяет осуществить «ценностно длительное, творческое промедление на границах человека и жизни».

Однако есть «жизнеописания», облачающиеся в строгие формы, где о подвижности границы речи не идет. Это – жития. Традиционность формы и жесткая закрепленность границы диктуется сознательным, смиренным (и любовным, как пишет Бахтин) отказом автора жития от индивидуальной инициативы при изображении «в Боге значительной жизни» [13, с. 161] святого. Житие святого как бы с самого начала протекает в вечности. И форма, освященная каноном, - гарант этого трангредиентного света.
3.16. Бахтинская историческая типология романа и типологические особенности биографии как социокультурного феномена

Обратимся к типологическим особенностям биографии сквозь призму бахтинской исторической классификации романа, представленной, в частности, в «Романе воспитания и его значении в истории реализма» и «Формах времени и хронотопа в романе» [21, 24]. М.Бахтин строит свою классификацию по принципу построения образа главного героя и выделяет 4 типа романа - роман странствований, роман испытания героя, роман биографический (автобиографический) и роман воспитания [21, с. 188]. Здесь мы вновь обращаемся к принципу изоморфности жизни и текста, который отстаивал сам ученый, а, следовательно, - к праву жизни быть изображенной «как роман». Нам вновь предстоит сблизить литературоведческий и социально-философский, социокультурный анализ. В этом случае недостаточно будет обратиться только к биографическому/ автобиографическому роману. Понадобятся практически все типы романа, поскольку здесь - это не просто литературные типы, а культурные модели «героецентричности» как таковой, модели, восходящие к универсалиям культуры. Применительно к нашей теме: разные модели героецентричности по-разному организуют саму жизнь, ее траекторию и рассказ о ней.

Рассмотрим предложенные М.Бахтиным типы романа как формы биографической стратегии - организации жизни и стратегии повествования о ней.

1. Роман/биографическая стратегия «странствований» - соотносится с авантюрно-героическим типом биографического ценностного сознания. Герой для этого типа – движущаяся в пространстве точка, лишенная существенных характеристик и не находящаяся сама по себе в центре художественного внимания. Его жизненная траектория - движение в пространстве, странствования и отчасти приключения-авантюры (преимущественно испытательного типа), чередование различных контрастных положений: удачи-неудачи, счастья-несчастья, победы-поражения. Здесь преобладает пространственное измерение, временные категории разработаны слабо. Значимо лишь авантюрное время – состоящее из смежности ближайших моментов, оно изначально «спациализовано» (термин употреблен в смысле, указанном В.Топоровым (См.: [71])), т.е. имеет тенденцию трансформации в пространство. Так характеристики «в то же мгновение», «утро», «ночь» являются лишь обстановкой, локусом авантюрного действия [21, с. 188-189]. Данному типу времени присуща неограниченность и бесконечность, «нанизывание авантюр». Мир распадается здесь на отдельные вещи, явления и события. Образ героя - едва намечен и совершенно статичен, как статичен и окружающий его мир. Бахтин подчеркивает натуралистический характер этой романной разновидности.

2. Роман/биографическая стратегия «испытания». (Лишь частично пересекается с авантюрно-героическим типом биографического сознания). Мир этого типа – арена борьбы и испытаний героя; события, приключения – пробный камень для него. Сам герой представлен всегда как готовый и неизменный, все его качества даны с самого начала и на протяжении романа/жизнеописания лишь проверяются и испытываются. Одна из разновидностей романа испытания, по Бахтину, – раннехристианские жития святых. В этом типе дается сложный и развитый образ человека. Этот образ существенно един, но единство его статично и субстанционально. Сюжет (и жизненная траектория) основаны на отступлениях от нормального хода жизни, на исключительных событиях и положениях, каких нет в типической, нормальной, обычной биографии человека. В романе испытания происходит дальнейшая разработка и детализация авантюрного времени (изъятого из истории и биографии). Время в романе испытания лишено реальных измерителей, какими Бахтин считает биографическую длительность и историческую локализацию (существенную прикрепленность к определенной исторической эпохе, связь с определенными историческими событиями и условиями). Отсюда и исключительная роль случайности. События романа испытания не создают нового типа жизни, новой человеческой биографии, определяемой изменившимися условиями жизни. За пределами романа биография и социальная жизнь остаются обычными и неизменными. Кроме авантюрного времени в романе испытания появляется психологическое время. Оно обладает субъективной ощутимостью и длительностью (при изображении опасности, томительных ожиданий, неутоленной страсти и т.д.) Но такое психологически окрашенное и конкретизированное время лишено существенной локализации даже в целом жизненного процесса индивида. Роман испытания обладает исключительной мерой «героецентричности», он весь сосредоточен на герое. Окружающий мир и второстепенные персонажи в большинстве случаев превращаются в фон для героя, в декорацию, в обстановку. Но прикрепленный к неподвижному герою как его фон внешний мир лишен самостоятельности и историчности. Между героем и миром нет подлинного взаимодействия: мир не способен изменить героя, он его только испытывает, и герой не воздействует на мир, не меняет его лица. Такой героизм Бахтин называет бесплодным и нетворческим (См.: [21, с. 190-194]).

3. Роман/биографическая стратегия «биографический». М.Бахтин специально подчеркивает, что чистой формы биографического романа, в сущности, никогда не было, а существовал лишь принцип биографического (автобиографического) оформления героя в романе [21, с. 195]. По его мнению, античные биографии, исповеди раннехристианского периода, вплоть до Августина, – лишь подготовка к такой форме.

Существенная особенность биографического романа – появление в нем биографического времени. В отличие от авантюрного оно вполне реально, все моменты его отнесены к целому жизненного процесса - ограниченного, неповторимого, необратимого. В этом смысле можно констатировать близость биографического романа с социально-бытовым ценностным биографическим сознанием. Каждое событие локализовано в целом этого жизненного процесса и потому перестает быть авантюрой. Биографический роман работает длительными периодами, возрастами и поколениями. Он имеет дело с типическими моментами жизненного пути: рождение, детство, годы учения, брак и т.п. В этом типе романа появляется в качестве самостоятельного элемента повседневность, именно повседневность, где в отличие от близкого термина обыденность, подчеркнута специфика протекания времени. При этом Бахтин соотносит биографическое и историческое время, говоря о том, что в биографической форме историческое время осуществляет себя лишь в зачаточной форме (По его мнению, историческое измерение почти отсутствует в романах странствий и испытаний). Биографическое время включено в процесс исторического времени, причастно ему, прежде всего, через поколения. Но причастность подобного рода – это лишь выход в историческую длительность.

Образ героя в биографическом романе, как его видит Бахтин, лишен подлинного становления - меняется, строится, становится жизнь героя, его судьба, но сам герой остается, по существу, неизменным. Внимание сосредоточивается на делах, подвигах, заслугах, творениях, на устройстве жизненной судьбы, счастья. Единственное существенное изменение самого героя, которое знает биографический роман (в особенности автобиографический и исповедальный), - это кризис и перерождение героя (биографические жития святых кризисного типа, «Исповедь» Августина.) [21, с.196-197].,

Мир в биографическом романе приобретает особый характер. Это уже не фон для героя, подчеркивает М.Бахтин. Соприкосновения и связи героя с миром организуются уже как существенные (в контексте исторической эпохи), а не как случайные ( неожиданные встречи на большой дороге ( в авантюрном романе) или орудие испытания героя (в романе-испытании)).

Следует отметить, что это замечание является существенным для методологии биографического анализа в самых разнообразных его проявлениях. С определения типа отношений «герой-мир», «персонаж биографии - эпоха» начинается и сотворение биографии (коннотации с лотмановским «Сотворением Карамзина» [48]), и биографическая реконструкция. С.Аверинцев в своей во многом революционной работе «Плутарх и античная биография» методологически заостренно разделил два типа отношений между героем биографии и исторической эпохой: «портрет на фоне эпохи» и «силуэт на фоне эпохи» [4, с. 225]. На это обращает внимание российская исследовательница И.А.Полякова [60, с. 76-77]. Выбор в пользу «силуэтного» описания – где герой и фон постоянно взаимодействуют, контрастируют и взаимодополняют друг друга, во многом и обусловил революционный характер исследования С.Аверинцева и совершенный им прорыв в методологии биографического жанра.

4. Роман/биографическая стратегия «воспитание». Именно этот тип представляет по Бахтину образ становящегося человека. В большинстве разновидностей романного жанра герой - постоянная величина, а пространственное окружение, социальное положение, все моменты жизни и судьбы героя – могут быть величинами переменными. В формуле романа/стратегии «воспитания» (романа становления человека) сам герой, его характер становятся переменной величиной. Изменение героя приобретает сюжетное значение. Происходит переосмысление времени – оно вносится вовнутрь человека, входит в самый образ его. В ткань этого типа романа уже не в зачаточной форме, а полноценно входит историческое время. Само становление человека ставится в зависимость от степени освоения им реального исторического времени [21, с. 201]. Именно по критерию соотношения становления человека и определенного типа времени М. Бахтин выстраивает классификацию самого романа-воспитания. Подчеркнем, что уже в рамках этой классификации вновь появляется биографический (автобиографический тип). Таким образом, роман-биография представлен в бахтинской типологии в двух разновидностях – как самостоятельный и как одна из вариаций романа-воспитания. Среди других типов этой разновидности – становление человека в идиллически-циклическом времени, становление как «протрезвение» (от юношеского идеализма к практицизму), затем – биографический (автобиографический) роман в указанном нами смысле, дидактико-педагогический роман и самый существенный для Бахтина тип, где становление человека происходит вместе с историческим становлением. Приводя эту классификацию, мы вновь уточняем, что она интересует нас не с литературной точки зрения, а как типология конструирования и осмысления жизненного пути, воплощаемая в самых разнообразных индивидуальных и коллективных социальных практиках.

В идиллически-циклическом времени может быть показан путь от детства через юность и зрелость к старости с раскрытием внутренних изменений в характере и воззрениях человека, которые совершаются в нем с изменением возраста (представлен, в частности, у Л.Толстого). Становление-«протрезвение» сопряжено с изображением мира как опыта, как школы жизни. Мир как школа представлен и в дидактико-педагогическом романе, в основе которого лежит определенная педагогическая идея («Эмиль» Руссо, элементы этого типа - у Гете, Рабле).

В биографическом романе-воспитания становление происходит в биографическом времени, оно проходит через неповторимые, индивидуальные этапы. Здесь сливаются становление жизни-судьбы и становление самого человека. («Том Джонс» Филдинга, «Дэвид Копперфильд» Диккенса).

Тип романа/стратегии «воспитания» наиболее историчен. Он демонстрирует подлинное и драматическое освоение исторического времени. Не только человек, но и сама плоть истории находятся здесь в становлении. Мир как опыт и школа в принципе оставался готовой данностью и изменялся лишь в процессе учения для обучающегося. Здесь же мир предстает как история («большая история»). Для Бахтина – это, в частности, «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле и гетевские «Симплициссимус» и «Вильгельм Мейстер» [21, с. 204]. Становление здесь – уже не частное дело героя. Он становится вместе с миром. Герой – не внутри эпохи, а на рубеже двух эпох, в точке перехода от одной к другой. Этот переход совершается в нем и через него. Рождается новый тип человека. Организующая сила будущего здесь чрезвычайно велика, причем будущего не приватно-биографического, а исторического. Такой ракурс избирает для себя в дальнейшем В.Топоров в своей работе «Эней – человек судьбы» [72], представляя свого героя как новый исторический тип человека, как в контексте „средиземноморской” персонологии, так и в универсальном аспекте.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   63


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница