Бакшутова Е. В. Групповое сознание российской интеллигенции. Самара : пгсга, 2015. 502 с. Фрагмент: С. 12-41. Содержание фрагмента Глава Интеллигенция – большая атипичная группа



Скачать 96.69 Kb.
страница1/2
Дата29.01.2018
Размер96.69 Kb.
  1   2

Бакшутова Е.В. Групповое сознание российской интеллигенции. Самара : ПГСГА, 2015. 502 с. Фрагмент: С.12-41.

Содержание фрагмента

Глава 1. Интеллигенция – большая атипичная группа

1.1. Гуманитарный подход в изучении группового сознания интеллигенции

1.2. Атипичность интеллигенции как большой социальнойгруппы

1.2.1. Внеструктурная модель самоорганизации группового сознания

Глава 1. Интеллигенция – большая атипичная группа

    1. Гуманитарный подход в изучении группового сознания интеллигенции

Исследования проблем интеллигенции берут начало в критических статьях сборника «Вехи» (1909), в которых известными представителями русской культуры были рассмотрены различные аспекты не только деятельности, но и психологии интеллигенции; в качестве ее главных свойств (установок) названы «антинародность, безрелигиозность и противогосударственность». В первые годы советского периода истории России вся жизнь государства была строго регламентирована сообразно потребностям строительства социализма, где интеллигенция выполняла определенные функции. На отношение к интеллигенции значительное влияние оказали работы В.И. Ленина, характеризующие интеллигенцию как классового врага (Ленин, 1967а, 1967б). С 50-х годов XX века издаются работы, содержащие исторический и социологический анализ проблем интеллигенции (Иванов, 2004; Лейкина-Свирская, 1971 и др.). В период с 1960-х по 1980-е годы публикуются сборники «Советская интеллигенция: История формирования и роста. 1917–1965 гг.», «Интеллигенция и революция», «Советская интеллигенция. Краткие очерки истории (1917–1975)», «Методические проблемы социологических исследований интеллигенции» (1917– 1975). В начале 1970-х годов печатаются статьи В.Ф. Кормера, А.И. Солженицына, Г.П. Померанца, которые наполняют понятие интеллигенции нравственно-этическим содержанием, что характерно для интеллигентского мифа в постсоветский период. В конце XX века обсуждение интеллигентской тематики получило широкое распространение, прежде всего, в публицистике, толстых литературных журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Континент», «Звезда», «Нева», «Вестник Европы» и др. Кроме того, были опубликованы научные сборники («Интеллигенция и власть», 1998; «Интеллигенция и либерализм в России», 1996; «Интеллигенция и нравственность», 1993; «Интеллигенция. Власть. Народ», 1993; «Интеллигенция. Интеллектуалы. Университет», 2009). В начале 1990-х годов после подведения итогов реформ для представителей интеллигенции были характерны «покаянные» тенденции, обсуждалась драматичная судьба группы, прогнозировалось исчезновение интеллигенции. Одной из причин «прощания» с интеллигенцией стало то, что в западных странах интеллигенция постепенно втягивается в рыночные отношения, трансформируясь в класс интеллектуалов. Другая причина – выхолащивание из социальной культуры признаков интеллигентности, «этического кодекса», который, как казалось в 1990-е годы, несовместим с рыночными отношениями. Не случайно «интеллигентские» сборники этого периода апеллируют к сборнику «Вехи» в своих названиях: «Новые Вехи», «Вехи Вех» и др. Несомненно, ситуация социального сравнения периода перестройки была неблагоприятна для интеллигенции и материально, и духовно. В условиях смены политического и экономического строя начинается формирование слоя «новых бедных», бюджетников (Луков, 2006). Они обладают невысокой социальной активностью, нуждаются в стабильной государственной поддержке и в целом менее адаптивны к рыночной экономике. Интеллигенция, по сути, становится маргинальной группой, вымывается из социальной стратификации, в лучшем случае приравниваясь к среднему классу. Она уходит на периферию социальных представлений, где и остается в виде «возвышенного исторического опыта», не имея в реальности возможностей для групповой идентификации.

Но поскольку историческая память сохраняет образ интеллигенции как функционального органа общественного сознания и самосознания, производящего и сохраняющего культурные коды нации, интеллектное сообщество предпринимает усилия по самофасилитации как групповой самооценки, так и статуса в обществе. К началу 2000-х годов покаянные интенции уступают место дискурсам, проектирующим новую роль интеллигенции в новых реалиях. Стабилизация экономических, политических, внешних условий позволила переориентировать кризисное самосознание интеллигенции на созидательное. Описав «историческую интеллигенцию как самобытный феномен российской культуры и политики», исследователи (А. Агеев, А. Архангельский, И. Николаева, А. Немзер, В. Новиков, Н. Моисеев, Г. Померанц, А. Секацкий, Ю. Латынина и др.) подводят итог дореволюционному и советскому периодам ее существования, …оценив историческую роль русской интеллигенции как деструктивную и антиреволюционную... А обнаружив исчерпанность исторической роли и системы ценностей интеллигенции, делают попытки создать проект новой интеллигенции… В новейшее время жизнетворческая реформа самосознания русской интеллигенции выражается в его переориентации с оппозиции – на творчество, с обличительства – на причастность, с радикализма – на диалог, с дилетантизма – на профессионализм, с рационализма и революционного утопизма – на опыт и повседневное созидание» (Пустовая, 2008, c. 10–13). На наш взгляд, эта тенденция в развитии самосознания не устоялась, поскольку осуществлялась не за счет установления новых коммуникативных взаимосвязей и создания новых ресурсов межгруппового взаимодействия, а благодаря возвращению к интеллигентскому мифу. Таким образом, пройдя сложный путь в контексте смены политического строя, интеллигенция возвращается в собственный, очерченный еще классической литературой, стереотипизированный герметичный идеологический круг. В этот же период времени в связи с поиском новых, более соответствующих реальности маркеров идентичности интеллигенции актуализируется дискуссия о соотношении понятий «интеллигент» и «интеллектуал». Данный аспект проблемы показывает, что и он является для интеллигенции предметом не только осмысления, но и переживания. Этой теме посвящены публицистические и научные работы А. Неклесса, Б.М. Фирсова, Л.Д. Дубина, Б.В. Гудкова, Ю.А. Левады и др. В научном дискурсе об интеллигенции также проявилась определенная динамика интересов специальностей: в 1990-е годы проблема интеллигенции рассматривалась литературоведами, филологами, историками, а к началу 2000-х годов ей начинают уделять пристальное внимание социологи. Однако здесь мы можем наблюдать разную стилистику дискурса: в одних случаях это анализ баланса общественных сил, их ресурсов, уровня образования, заработной платы и т.п.; в других преимущественно сохраняется тенденция к герметизации исключительного духовного статуса интеллигенции. Интеллигентская проблематика институализируется в разных социальных формах: она заявлена в качестве центральной для журнала «Неприкосновенный запас» (выходит с 1998 года), с 1998 года существует НИИ интеллигентоведения (город Иваново), издается специализированный журнал «Интеллигенция и мир». Начиная с 1999 года Центр социологических исследований РГГУ ежегодно проводит научные конференции, посвященные проблеме интеллигенции, и данное направление продолжает оставаться перспективным для социологов. В сборниках статей ЦСИ-исследований РГГУ рассматриваются различные социальные аспекты жизни интеллигенции – прежде всего, ее роль в политическом и экономическом развитии страны, степень и возможность ее влияния на решение проблем об разования, культуры, нравтвенности общества, место в этноконфессиональном мире и информационном обществе. Традиционны и попытки выявить критерии принадлежности к интеллигенции. Исследователи рассматривают проблемы, представляющие интерес для социальной психологии (прежде всего, это ценности интеллигенции и аксиологический статус самой интеллигенции). Особенно интересным представляется сравнение «старой» и «новой» интеллигенции, чему посвящен сборник социологического факультета РГГУ “Новая” и «“старая” интеллигенция: общее и особенное» (под общ. ред. Ж.Т. Тощенко. М.: РГГУ, 2012). В частности, Ж.Т. Тощенко в статье «“Старая” и “новая” интеллигенция: современные реалии» рассматривает интеллигенцию в контексте изменившихся экономических отношений. Исследователь отмечает высокий духовный статус группы, но констатирует распад системы ценностей дореволюционной интеллигенции относительно такого принципа, как служение народу, в противовес меркантильности, индивидуализму и т.п.: «Однако образцов и эталонов жизни интеллигента так и не дала постсоветская Россия, которые не были порождены хотя бы в силу того, что страна, а соответственно общественное сознание в лице народа, не знали, в каком направлении развивается российское общество» (Тощенко, 2012, c. 19). На наш взгляд, нельзя считать «собственником» общественного сознания только народ, несомненно, сознание интеллигенции является его частью; сама интеллигенция существует как часть общественной структуры. Кроме того, мы считаем, что содержание общественного сознания является калькой (возможно, согласно Ж. Делезу и Ф. Гваттари, – картой) сознания интеллигентского. Позиция, констатирующая, что на какой-то период времени страна жила неосознанной жизнью и что «в таких условиях не могут родиться те представители интеллигенции, которые бы стали совестью и солью не только своего общества, но и своего народа», на наш взгляд, является частью интеллигентского идеологизированного мифа. Существующие в настоящее время научные подходы к определению понятия «интеллигенция» могут быть объединены в две группы: социально-функциональный подход, выделяющий интеллигенцию по характеру труда – профессиональному, умственному, требующему выполнения определенных социальных функций; нравственноэтический подход, направленный на выявление и осмысление представителями интеллигенции гуманитарных ценностей. Первый представлен в работах социологов (Ю.А. Левада, Вал.А. Луков, Р.В. Рывкина, Ж.Т. Тощенко и др.), которые рассматривают интеллигенцию во взаимодействии с властными структурами – как в настоящее время, так и в исторической ретроспективе (особенно плодотворным является сравнение начала XX и XXI веков – поскольку весьма много аналогий в событиях и действиях людей обоих столетий; однако зачастую сходство описывается без попыток объяснения причин такового). В середине первого десятилетия XXI века констатируется расслоение интеллигенции по степени близости к власти и возможности трансляции «культурной проповеди» (Вал.А. Луков), ее «измельчание», превращение в слой «новых бедных» (А.В. Соколов) или даже ее исчезновение по причине невостребованности идеологической группы обществом (Р.В. Рывкина). Нравственно-этический подход к проблеме интеллигенции реализуется преимущественно в гуманитарных исследованиях. В некоторых работах (например, А.В. Соколова) объединяются социально-функциональное и нравственно-этическое направления. Это объединение предлагается в качестве выхода из методологического тупика; вводится понятие «интеллектный слой» – совокупность интеллигентов и интеллектуалов. Но и в данном случае основной дефиницией интеллигента выступает приверженность гуманистическим ценностям и отношение к культуре (этический компонент). В.С. Меметов и его школа используют ретроспективный анализ, который позволяет исследователям выявлять сущностные черты интеллигенции, ее идеальный образ в разные исторические периоды. Сущностные черты стабильны и обязательны, их утрата означает изменение сущности их обладателя (интеллигенции). Далее на основе сущностных черт выявляются вторичные, временные черты, обусловленные исторической эпохой. В соответствии с этим можно дифференцировать интеллигенцию дворянскую, разночинную, революционную, советскую, постсоветскую и т.д. Однако, несмотря на то, что мы также считаем необходимым условием при изучении интеллигенции комплексный междисциплинарный подход, с точки зрения психологии возникает ряд вопросов к данному определению, так как неясно, что понимать под особыми психологическими чертами, и главное, – как «высчитать» соответствие образцу. Кроме того, из истории видно, что сходные позитивные нравственно-этические ценности (установки) приводят к противоположным действиям (например, ненависть к большевизму привела к тому, что Н.А. Бердяев видел в фашизме силу, способную освободить Россию от «красной чумы», а либералы-«сменовеховцы» поддержали большевиков как единственную дееспособную систему власти и т.п.). Особый интерес представляют исследования последнего десятилетия XX – начала XXI веков, в которых используется более широкий спектр подходов к проблеме: историко-психологический, структурный, семиотический, дискурсивный; постструктуралистские практики (Ю.М. Лотман, Л.Д. Гудков, Б.В. Дубин, М.А. Берг, Б.А. Успенский, В.М. Межуев, А.С. Панарин, В.М. Живов, В.А. Шкуратов, Ю.А. Левада, С.А. Ушакин, Б.М. Фирсов, А.А. Иванов, В.Е. Пустовая). В работах названных ученых рассматриваются культурно-исторический генезис интеллигенции, специфика дореволюционной, советской и диссидентской интеллигенции, ее литературоцентризм как ключевая характеристика, амбивалентность и сверхсвязность дискурса, структура интеллигентского мифа и его содержание в разные периоды, процесс мифотворчества, присвоение и перераспределение ценностей символического капитала. В силу того, что структура и содержание идентичности интеллигенции изменяются во времени вплоть до полной аннигиляции и реидентификации представителей группы, психологические исследования интеллигенции крайне редки. Достижением можно считать вышедшую недавно коллективную монографию «Структура и содержание идентичности российской интеллигенции» под ред. Т.Д. Марцинковской. Монография затрагивает важную проблему не только интеллигентской идентичности, но и национального самосознания в целом: «…Речь идет о культурной, а не национальной идентичности, так как среди российских интеллигентов были люди разных национальностей, общим для которых являлась идентификация себя с русской культурой, с тем социальным кругом, который и получил название “интеллигенция”» (Марцинковская, 2012, c. 4). Проблема в том, что под нацией мы все еще продолжаем понимать национальность, этничность, в то время как и западная наука, да и национальное сознание, присущее жителям стран Модерна перевели этот термин в значение общественного, включающего не только этническую, но и территориальную, и культурную, и политико-юридическую, и экономическую общность. Национальная идентичность многомерна и предполагает множество вариантов общественной солидарности. Но проблема здесь не в некорректном использовании термина, а в том, что российская нация в общественном смысле не сложилась. В начале XX века обсуждению национальной идеи было посвящено довольно много публицистических статей в «толстых журналах». Тогдашним лозунгом интеллигенции был «политический эрос» (термин П.Б. Струве) как олицетворение любви к русскому народу, который должен был объединить и возглавить все славянские народы. Отчасти политический эрос воплотился в Октябрьской революции 1917 года, которая не была принята ни П.Б. Струве, ни его либеральными сторонниками, воспевавшими народ. Определенным эвфемизмом «нации» было понятие «советский народ», но теперь и он неуместен. Появившийся в начале XXI века термин «россияне» не закрепился в российском обществе. Очевидно, что интеллигенция не может быть национальной, потому что национальность – это всегда традиция, а интеллигенция в любом сообществе – группа, которая осуществляет разрыв с традицией, с обычным правом – на пути к формированию нации как сообществу. Данное обстоятельство неразрывно связано с проблемой российской интеллигенции. Как мы уже отмечали, производство культурных кодов принадлежит интеллигенции; на наш взгляд, пока не будут преодолены правила интеллигентского дискурса, проблема национального сознания и самосознания в целом не сможет быть решена, дивергенция интеллигентского сознания «тянет» за собой общую диффузию общества и его сознания в условиях, когда отсутствуют авторитарные «скрепы». Ранее мы обсуждали признаки больших групп и возможность экстраполяции этих признаков на интеллигенцию (Бакшутова, 2011). Теперь же нам предстоит выявить ее атипичные характеристики и обосновать в целом возможность использования понятия «атипичная группа». Основная парадигмальная характеристика современной социальной теории выражается тезисом о невозможности прямого доступа к социальным явлениям. Иначе говоря: видеть нечто – значит, всегда видеть это нечто в каком-то аспекте. Таким образом, основной парадигмальной новацией в социальном познании в течение последних 60–70 лет является понятие «горизонт познания».

Понятие горизонта, согласно Е.В. Зинченко, связано с двумя открытиями: 1. В социальной жизни не существует естественных фактов (то есть такого положения дел, которое еще не затронуто интерпретацией); любой факт включен в горизонт интерпретации. 2. Всякая интерпретация осуществляется из частного горизонта. Основной вывод: социальное познание осуществляется не через непосредственное обращение к социальным явлениям, а через анализ того, какими представлениями опосредовано само познавательное отношение к социальным феноменам. Прямой путь к социальным феноменам может привести только к идеологии (Зинченко, 2012). Интерпретация, несомненно, присутствует в психологическом знании и практике, однако на уровне методологии «припысывается» преимущественно гуманитарным наукам (прежде всего, теми учеными, которые относят психологию к естественнонаучному знанию). Приведем высказывание И.А. Бодуэна дэ Куртене, посвященное вынужденной необходимости исследователя придерживаться гуманитарной либо естественной методологии: «Здесь я позволю себе решительно высказаться против термина гуманитарные науки. Термин этот возник на фоне ограниченности средневековых понятий и обязан своим появлением филологам, охваченным манией величия, для которых “человек начинается только от грека”. Гуманитарные науки – это просто науки психические, точнее говоря, психосоциальные» (Бодуэн де Куртене, с. 65–66). Сегодня понятия «гуманитарные» и «социальные науки» все более сближаются благодаря дискурсивному перевороту и фактически новой онтологии, в центре которой не физический мир, а мир человеческий, гуманитарный. «Старую» механистическую онтологию Р. Харрэ и Г. Жиллет условно называют «онтологией Ньютона», а новую дискурсивную – «онтологией Выготского» (Макаров, 2003, с. 16). Если первой свойственны такие отношения между изучаемыми сущностями (предметами и событиями), как каузативный детерминизм, то для дискурсивной онтологии значение имеют вероятностные зависимости, правила и нормы диалога между речевыми актами, дискурсом. В отечественной традиции существует опыт понимания психологического знания как гуманитарного. Прежде всего, это связано с методологическим принципом историзма. Существовала традиция именно содержательной методологии на исторической основе (Н.Н. Ланге, В.Н. Ивановский, Л.С. Выготский, С.Л. Рубинштейн, в более поздний период – К.А. Абульханова-Славская (1973), А.В. Брушлинский (2003), Б.Ф. Ломов (1984)). Однако неокантианская традиция, в начале XX века проявившаяся в трудах А.И. Введенского, И.И. Лапшина, Б.А. Фохта, Ф.А. Степуна, С.И. Гессена, А.С. Лаппо-Данилевского, М.М. Бахтина, П.Х. Канапова, была поглощена марксистской методологией, и в дальнейшем обнаруживала себя скорее в работах историков, философов, литературоведов (М.Б. Туровского, Б.Ф. Поршнева, А.Я. Гуревича), нежели психологов (Гусельцева, 2012, с. 170). Новые подходы к семиотике Г.Г. Шпета и М.М. Бахтина (при их разногласиях относительно возможности сочетания лингвистических и психологических методов герменевтики) (Кузнецов, 1991) привели к созданию Тартуской школы структурализма, в психологии – к идеям Л.С. Выготского. Не менее интересно и то, что «культурная» составляющая культурно-исторической психологии Л.С. Выготского, несмотря на то, что все психологи придерживаются принципа историзма, актуализировалась только в последние десятилетия. Нельзя не согласиться с В.П. Зинченко в том, что исторические реалии советской эпохи привели к осуществлению прорыва в социально-историческую, но не в культурно-историческую психологию в более узком смысле слова (Зинченко, 1997).

В этой связи также необходимо обратиться к анализу А.Л. Журавлевым соотношения исторической и социальной психологии. Главное отличие состоит в том, что историко-психологическое исследование может строиться только в историческом контексте, а изучение социальнопсихологических явлений – как в историческом контексте, так и вне его. Другая дифференциация связана с методами исследования: «В историко-психологических работах доминируют …косвенные методы получения первичной информации (анализ документов и других источников, продуктов деятельности, биографий и т.д.), а в социальной психологии чаще имеет место прямой выход на носителей изучаемых явлений, т.е. личность и социальные группы, поэтому ведущими методами являются опросы…, тестирование, применение различных шкал и т.д.» (Журавлев, 2004, c. 7). На наш взгляд, социальная психология только выиграет от использования методических ресурсов исторической психологии, тем более что в социологических исследованиях, более жестких по сравнению с психологическими, используются и биографический, и нарративный, и дискурсивный методы. Предлагаемый нами гуманитарный подход к изучению психологии больших социальных групп связан с несколькими возможными аспектами исследования. 1. Временной аспект предполагает исследования не только актуальных свойств, признаков, состояний макросоциальных объектов, но и их ретроспективные, психологоисторические исследования, что обеспечит понимание динамики процессов, свойств или состояний. 2. Пространственный аспект предполагает сочетание результатов актуальных эмпирических исследований и т.н. продуктов деятельности (не только собственно исторических источников, документов, но и любых, входящих в исследуемое предметное поле текстов и дискурсов, то есть и законченных грамматических структур, и актуально произнесенных текстов, текстов – коммуникативных событий). 3. Инструментальный аспект – использование в исследовании социально-психологических явлений комплекса методов: традиционных для социальной психологии (и количественных, и качественных методов, таких как интервью или контент-анализ), а также методов гуманитаристики – нарративного, историко-дискурсивного и критического дискурс-анализа, герменевтического и лингвистического видов анализа. Все они необходимы, так как групповое сознание опосредствуется дискурсом, а в дискурсе говорящий использует речь и язык, определенные языковые коды, комбинация которых образует дискурсивные правила (правила речи, конструирующие групповую идентичность, ее историю и биографию). В целом все методы гуманитаристики могут быть отнесены к качественным методам, за каждым из которых «скрывается» методологическая позиция и особая исследовательская парадигма. По словам Н.П. Бусыгиной, качественные исследования – не только методы сбора материала и анализа данных, они представляют собой вариант «мягкой» методологии, которая характеризуется направленностью на «плотное» описание случаев, индуктивный характер исследования и применение «аналитических обобщений», гибкость исследовательских процедур и внимание к повседневному языку и контексту, предпочтение естественной обстановки исследования (Бусыгина, 2010). Выше мы излагали состояние дел, при котором социальная психология, опирающаяся на крупномасшабные исследования, оперирует в основном классическими методами и способами обработки результатов. В психологии наметился и активно реализуется интерес к индивидуализации и уникальности опыта. Для социальной психологии это тоже важно, хотя и более сложно по сравнению с психологией личности или общей психологией. Большие социальные группы в настоящий период времени диффузны, подвижны и многомерны, они появляются и «растворяются», именно это и будет реальностью жизненного опыта не только отдельного человека, но и всего человечества, по этой причине «погоня» за выборками может быть не всегда оправданной и успешной. Работа с небольшим количеством представителей группы с применением тонких интерпретативных методов и «мягкой» методологии в целом в этой ситуации более оправданна. Идея гуманитарного подхода находит поддержку у А.Е. Войскунского и С.В. Скрипкина: «Апология качественного подхода связана с особенностями сферы его применения: он необходим для выделения и формулировки ключевой проблемы, создания новых гипотез и совершенно незаменим там, где теория отсутствует или имеет существенные пробелы» (Войскунский, Скрипкин, 2001, c. 93). Качественные исследования, как отмечает Н.П. Бусыгина, «являются способом реализации как объективной («объясняющей»), так и интерпретативной («понимающей») методологической позиции» (Бусыгина, 2010, с. 17). Ссылаясь на ряд зарубежных и отечественных классиков (Д. Кэмпбелл, Л. Ньюман, В.А. Ядов, M. Myers), А.Е. Войскунский и С.В. Скрипкин обосновывают необходимость обращения к качественному подходу: 1) качественный подход, будучи компонентом количественного исследования, усиливает его надежность (оба подхода необходимы как средства перекрестной валидизации); 2) раскрывает такие аспекты изучаемого феномена, как его понимание с точки зрения участников и особенности контекста, утрачиваемые в результате квалификации данных в количественных исследованиях; 3) преодолевает дискретный характер информации, позволяет достичь целостности в описании и понимании (Войскунский, Скрипкин, 2001, c. 93). Если в случае объясняющей психологии «исследование направлено на получение объективирующих реконструкций психических реалий (процессов, состояний, установок и т.д.)», то в случае понимающей – исследователь пытается эксплицировать опосредованные историчностью и языком формы опыта, “разговорить” “внутренний мир”, сделать понятным его смысловое содержание… для психологии качественные исследования значимы прежде всего тем, что они дают новый импульс “понимающим” методам исследовательской практики» (Бусыгина, 2010, с. 17). К тому же «описательная работа может быть как качественной, так и количественной (например, описательная статистика) …описательный аспект не исчерпывает всех возможностей качественных методов» (Войскунский, Скрипкин, 2001, c. 94). В то же время «понимающий», герменевтический характер качественных методик не обязательно приводит к исследовательскому волюнтаризму. За несколько веков сама герменевтика претерпела изменения. По мнению Г.Г. Шпета, смысл слова (высказывания, текста) объективен и может быть понят не только психологически, благодаря «вчувствованию». Герменевтика как искусство постижения смысла должна с необходимостью включать в себя семиотические, логические и феноменологические методы, направленные на постижение (понимание, но не «схватывание», не «вчувствование», не эмпатию) объективного смысла текста. «Все остальные моменты структуры текста, навеянные психологическими особенностями личности автора, историческими и социальными условиями, являются субъективными факторами, своеобразно влияют на восприятие смысла текста, и, безусловно, должны учитываться и включаться в исследование текстов под общим названием “условия понимания”, постижение которых обеспечивается историческим методом» (цит. по: Кузнецов, 1991, c. 199). Язык служит развитию духовного мира человека и несет в себе мировоззренческое начало. Как отмечает В.Г. Кузнецов, «проблематика языка смыкается с проблематикой сознания, и возникает фундаментальное для герменевтики Шпета и для его философии культуры понятие “языковое сознание”» (Кузнецов, 1991, с. 205). Поскольку тексты есть продукты человеческой деятельности, на которых «запечатлено» влияние языкового сознания, постольку понимание текстов должно опираться на принципиальный анализ языкового сознания. «В конечном итоге поэтому, – писал Шпет, – принципиальное рассмотрение языкового сознания всегда и необходимо ориентируется на последнее его единство, которое и в задаче, и в осуществлении, как всеобщее единство сознания, есть не что иное, как единство культурного сознания. Такие обнаружения культурного сознания, как искусство, наука, право и т.д., – не новые принципы, а модификации и формы единого культурного сознания, имеющие в языке архетип и начало. Философия языка в этом смысле есть принципиальная основа философии культуры» (Шпет, 1927, с. 37). По мысли Г.Г. Шпета, «культурное явление как выражение смысла объективно, но в нем же, в этом выражении, есть сознательное или бессознательное отношение к этому “смыслу”, оно именно – объект психологии. Не смысл, не значение, а со-значение, сопровождающие осуществление исторического субъективные реакции, переживания, отношение к нему – предмет психологии» (Шпет, 1996, с. 480). Для нас чрезвычайно важно, что социально-психологические феномены (прежде всего, коллектив, как писал о нем Г.Г. Шпет. – Е. Бакшутова.) являются отношениями (в общепринятом предметном значении как отношения и взаимоотношения в социальной психологии и как суть групповой психологии – отношение к создаваемым ценностям (Шпет, 1996). В любом случае и описательные, и объяснительные, и герменевтические подходы дополняют друг друга в объективации внутреннего мира, будь то личность или группа. Рассматривая деятельность интеллигенции как текст, как череду высказываний-текстов, то есть дискурс, мы вынуждены апеллировать к разному виду текстов. Интерпретативные методы в психологии личности (нарративный анализ, дискурсивная психология и т.д.) обращаются с индивидуальным случаем, уникальным жизненным миром или отдельной жизненной историей. История интеллигенции связана с всем известными эпонимическими персонажами (Н.А. Бердяев, А.А. Блок, Д.С. Лихачев, С.С. Аверинцев, А.И. Солженицын и др.). Таким образом, мы можем исследовать и индивидуальные нарративы (используя тематическое кодирование, конденсацию смысла, наррадигмальный метод) для понимания психологии группы, отличающейся индивидуализированностью сознания ее представителей, тем более, что дискурс интеллигенции образуется отдельными текстами и отдельными высказываниями, из которых складывается «большой» интеллигентский текст. Кроме того, интеллигенция не является простой совокупностью интеллигентов. Группа дифференцируется по политическим убеждениям, видам деятельности, ценностям, специфическому поведению в различных конкретных ситуациях. Следовательно, для обнаружения закономерностей, организующих психологию большой группы, мы можем исследовать отношения, взаимодействия и особенности коммуникации внутри малой группы интеллигенции (в частности, в нашем случае это продукты деятельности виртуального сообщества «Интеллигенты 2.5)», используя с этой целью как опросные методы, так и методы субъективной семантики, функциональной грамматики и собственно интерпретации. Наконец, подход к дискурсу интеллигенции как к целостному многомерному саморазвивающемуся социально-психологическому феномену (критический дискурс-анализ, дискурсивно-исторический метод, семантический дифференциал, социальные представления) дает нам возможность выявить определенные закономерности динамики данной группы. Таким образом, методологическую основу нашей работы составили некоторые основополагающие и частные принципы и подходы, характерные для социальных и гуманитарных наук: социально-конструкционистский подход и, в частности, понимание дискурса как инструмента конструируирования значений, смыслов, социальных практик (Т. Адорно, Б. Андерсон, В. Барр, Р. Барт, Е.П. Белинская, П. Бергер, Р. Водак, Ж. Деррида, К. Джерджен, Г.С. Кнабе, Ж. Лакан, Т. Лукман, В.С. Малахов, В.Ф. Петренко, М. Фуко, Н. Фэркло, Р. Харре, В.А. Шкуратов и др.) и постнеклассические принципы многомерности, множественности, дополнительности, синтеза и междисциплинарности (Ф. Гваттари, М.С. Гусельцева, Е.Ю. Рождественская, Ж. Делез, В.Е. Клочко, В.А. Мазилов, Т.Д. Марцинковская, В.Ф. Петренко, В.С. Степин, В.А. Юревич). Объединяя в нашем исследовании как объективные методы сбора и анализа данных, так и интерпретативные, мы полагаем, что их синтез наиболее адекватен для современного социально-психологического исследования, поскольку это диктует сам предмет нашего исследования – социальная группа. Интеллигенция является наиболее «говорящей» группой по сравнению с другими социальными стратами, поэтому невозможно игнорировать возможность понять как явное, так и скрытое за словами. Сама деятельность интеллигенции, по сути, является речью, разговором о себе, в ходе которого конструируется идентичность, реализуется субъектность группы; формируется коллективное смысловое поле интеллигенции, транслируемое в социум; проявляется конфликт как системообразующий групповое сознание механизм.


Каталог: data -> documents
documents -> 1. Активирующия открытие,которое необходимо зарегистрировать
documents -> Глоссарий Акме (от греч. Асме вершина, цветущая пора) высшая точка, период расцвета личности, наивысших ее достижений, когда проявляется зрелость личности во всех сферах, максимальное развитие способностей и дарований
documents -> 1. Философия, ее специфика и место в культуре
documents -> Тема: «Возрастные особенности формирования духовности школьника как базовой ценности воспитания национального самосознания обучающихся»


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница