Арсений Владимирович Гулыга Кант Кант



страница3/13
Дата27.04.2018
Размер3.7 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Глава вторая. Наука, действительно нужная человеку



Какую философию ты выбираешь, зависит от того, что ты за человек.

Фихте
В 1762 году Семилетняя война пошла на убыль. В тот момент, когда Пруссия находилась на грани краха, когда Фридрих считал, что все потеряно, намеревался отречься от престола и носил с собой яд, из Петербурга пришло спасительное сообщение о смерти Елизаветы Петровны. Русским императором стал ее племянник Петр III – полунемец, женатый на немецкой принцессе, сторонник и поклонник прусского короля. Последствия сказались сразу же. Россия вышла из войны, заключила союз с Пруссией и повернула оружие против своих союзников. Фридрих, который был готов идти на любые территориальные уступки, расстаться, в частности, с Восточной Пруссией, нежданно негаданно получил назад все потерянные земли. В русской гвардии ввели прусские мундиры и прусскую муштру. Русскую армию стали готовить к войне за прусские интересы.

К этому времени в Кенигсберге уже не было ни легкомысленного губернатора Корфа, ни сменившего его сурового администратора Суворова. Убыл на родину и поручик Андрей Болотов, подарив на прощание своему учителю философии магистру Вейману тулуп из овчины. 8 июля последний русский губернатор Восточной Пруссии Воейков издал прокламацию, освобождавшую население от присяги царю. С городских ворот и административных зданий сняли русские гербы и снова водрузили прусские.

Начались новые молебствия и торжества. И вдруг стало известно о дворцовом перевороте в Петербурге: на престоле императрица Екатерина II. Воейков снова принял на себя губернаторские полномочия, снова появились в Кенигсберге и русские гербы и русские часовые.

Екатерина II (урожденная Софья Августа, принцесса Цербстдорнбургская) была дочерью прусского генерала. Немецкие симпатии боролись в ней с желанием утвердиться на русском престоле. В результате возникло компромиссное решение: союз с Фридрихом расторгнуть, но завоеванное вернуть. В августе Восточную Пруссию окончательно передали пруссакам: фельдмаршал Левальд вернулся в Кенигсбергский замок. (Фридрих отблагодарил Екатерину избранием в Берлинскую академию наук, где она стала первой женщиной и оставалась единственной вплоть до конца следующего столетия.)

1762 год был переломным и для героя нашей книги. Принято считать, что важнейшую роль в новых исканиях Канта, которые в дальнейшем привели к созданию критической философии, сыграло знакомство с творчеством Жан Жака Руссо. В конце лета в руки Канта попал роман «Эмиль». Книга, сожженная рукой палача и в католической Франции, я в кальвинистской Швейцарии, так его захватила, что он несколько дней не выходил на свою обычную прогулку, проводя время за чтением. На стене кабинета появилось единственное украшение – портрет женевского гражданина.

Руссо стал для Канта, по его признанию, «вторым Ньютоном». Если через призму ньютоновских уравнений Кенигсбергский философ смотрел на беспредельный звездный мир, то парадоксы Руссо помогли ему заглянуть в тайники человеческой души. По словам Канта, Ньютон впервые увидел порядок и правильность там, где до него находили лишь беспорядочное многообразие, а Руссо открыл в людском многообразии единую природу человека. Книгам Руссо Кант был обязан прежде всего освобождением от ряда предрассудков кабинетного ученого, своеобразной демократизацией мышления. «Я испытываю огромную жажду познания... Было время, когда я думал, что все это может сделать честь человечеству, и я презирал чернь, ничего не знающую. Руссо исправил меня. Указанное ослепляющее превосходство исчезает: я учусь уважать людей». Это была не просто перемена воззрений, это было нравственное обновление, революция в жизненных установках.

Руссо стал известен благодаря своему трактату «Рассуждение о науках и искусствах», получившему премию на конкурсе Дижонской академии наук. Конкурсная тема была сформулирована следующим образом: «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов». Речь шла об эпохе Возрождения, но Руссо, воспользовавшись двусмысленностью термина, поставил вопрос о прогрессе вообще и его противоречиях. Вот его вывод: «Прогресс наук и искусств, ничего не прибавив к нашему истинному благополучию, только испортил нравы».

Руссо ярче и раньше других выразил нарождающееся умонастроение эпохи, начинавшей пересматривать постулаты раннего Просвещения – веру во всесилье рассудочного мышления и благоразумие монархов.

Семилетняя война кое чему научила. Но в Германии потребуется еще десятилетие, прежде чем движение «Бури и натиска» откроет новую страницу в духовной жизни страны. Пока только отдельные, наиболее чуткие умы фиксируют кризисную ситуацию.

На глазах Канта произошла удивительная духовная метаморфоза. В 1756 году он познакомился с Иоганном Георгом Гаманом, уроженцем Кенигсберга и воспитанником здешнего университета. Гаман проезжал тогда через родной город, направляясь в Лондон в качестве представителя рижской торговой фирмы «Беренс». Гаман был увлечен коммерцией, он хотел изучать экономику, в Англии, полагал он, можно преуспеть и в том и в другом. В Лондоне, однако, возникли иные интересы; любознательный, впечатлительный, легко поддающийся влияниям, Гаман ведет рассеянную жизнь и быстро остается без средств. К денежным трудностям присоединяется болезнь. В поисках выхода Гаман обращается к Библии и находит в ней утраченную жизненную опору. Домой он возвращается преображенным. Беренс готов простить ему понесенные убытки, он прибегает к помощи Канта, пытаясь вернуть своего друга в лоно Просвещения. Безуспешно; на уме у Гамана совсем другое: с фанатизмом прозелита он погружен в Священное писание, читает его в подлиннике, учит греческий и арабский. Впрочем, не забывает и о современной литературе – английской, французской, родной немецкой. И вскоре сам начинает писать.

Магистр Кант, «маленький магистр» (так называет его Гаман) – человек иных интересов, иного склада ума и характера, но достаточно широкого, чтобы увидеть в Гамане незаурядную личность. Их знакомство крепнет. Дело происходит в 1759 году. От Гамана, проживающего в том же городе, приходит письмо на многих страницах – ответ на призывы друзей одуматься. Это явная проба пера, набросок литературного произведения. Действительно, вскоре выходит из печати тоненькая книжица «Сократические достопримечательности» с посвящением «никому и двум». «Никто» – это читающая публика, «двое» – Кант и Беренс. Не упоминая имен, Гаман дает выразительные характеристики. Об одном из них он говорит, что тот хотел бы уподобиться Ньютону и стать вардейном (так назывался контролер за качеством монеты) философии. Да только в денежном обращении Германии куда больше порядка, чем в учебниках метафизики. Мудрецы еще не изобрели эталон, с помощью которого можно было бы определить наличие истины в их идеях, как измеряют содержание благородных металлов в разменной монете. Всё это явно по адресу Канта.

Гаман пишет в тяжелой манере, перегруженной намеками и недомолвками. Он говорит не столько об афинском мудреце, сколько о себе самом, своих духовных исканиях. В письме к Канту Гаман называл его Сократом, Беренса – Алкивиадом, а себя – гением Сократа, его интуицией. Теперь, в «Сократических достопримечательностях», Кант и Беренс как бы софисты, носители казуистической учености, а сам он христианский Сократ. Подобно своему великому предшественнику, который встал в оппозицию к просвещенным афинянам, Гаман отрекается от просветительских постулатов. «Мы мыслим слишком абстрактно» – вот главная беда. Наша логика запрещает противоречие, между тем именно в нем истина. Запрет противоречия – это «отцеубийство мысли». Дельфийский оракул назвал мудрейшим Сократа, который признался, что он ничего не знает. Кто из них лгал – Сократ или оракул? Оба были правы.

Главное для Гамана – самопознание; здесь, по его мнению, разум бессилен, знания – помеха; помочь может только вера, основанная на внутреннем чувстве. Под его пером Сократ превращается в иррационалиста, провозвестника христианства: афинский философ хотел вывести своих сограждан из лабиринта ученой софистики к истине, которая лежит в «сокровенном», в поклонении «тайному богу». Таким видит Гаман и свой жребий. Канта подобная перспектива – сменить один лабиринт на другой – воодушевить не могла. В этом духе он высказался Гаману, в результате их отношения стали натянутыми.

И все же аргументы «северного мага» заставляли задуматься. Не мог не размышлять Кант и над новой книгой Гамана «Крестовые походы филолога» – сборником, центральное место в котором принадлежит эссе с несколько необычным названием «Эстетика в орехе». Необычным было прежде всего само слово «эстетика». Его ввел незадолго до этого Александр Баумгартен для обозначения учения о красоте, которое для него было равнозначно теории чувственного познания. Баумгартен, последователь Лейбница и Вольфа, считал эстетическое, сферу чувств низшей ступенью познания. Гаман на первой же странице своего эссе категорически утверждает противоположное – все богатство человеческого познания состоит в чувственных образах, выше образа ничего нет. Образ целостен, а «разрозненное – порочно».

«Великолепная максима, – говорил впоследствии по поводу этого афоризма Гёте, – но руководствоваться ею нелегко. К жизни и к искусству она, конечно, применима, но при обращении к слову, не относящемуся к поэзии, вряд ли пригодна, ибо слово должно освободиться, обособиться, чтобы что нибудь говорить и значить. Человек, желающий утверждать то или иное положение, в тот миг волей неволей односторонен; нельзя что либо утверждать, не расчленив и не разрознив». Кант мог бы сказать примерно то же самое. И все же критика абстрактного мышления, вольфианского культа односторонней систематики не могла не привлечь его внимания.

Вольфианцев Гаман обвиняет в схоластике, в отрыве от жизни, от природы. «Ваша убийственно лживая философия убрала с своего пути природу... Вы хотите господствовать над природой, между тем вы связываете себя по рукам и ногам». Мнящие себя господами оказываются на самом деле рабами. Когда подобная инвектива, обращенная уже не к одной из философских школ, а ко всей современной цивилизации, придет с другого конца Европы, она не оставит Канта равнодушным. Гаман подготовил Канта к принятию Руссо.

Руссоистом Кант не стал; из своих занятий географией он вынес слишком хорошие знания о жизни отсталых народов, чтобы ее идеализировать. «Метод Руссо – синтетический, и исходит он из естественного человека; мой метод – аналитический, и исхожу я из человека цивилизованного... Естественным путем мы не можем быть святыми... Аркадская пастушеская жизнь и излюбленная у нас придворная жизнь – обе одинаково пошлы и неестественны. Ведь истинное удовольствие не может иметь место там, где его превращают в занятие». Эти выдержки из черновых набросков 60 х годов свидетельствуют о достаточно критическом отношении Канта к своему любимцу.

Помимо Руссо, Кант впоследствии называл еще Давида Юма в качестве мыслителя, который помог ему пробудиться от «догматического сна». Энтузиаст француз и скептик англичанин, опять две противоположности сливаются воедино в противоречивой натуре Канта. Руссо «исправил» Канта как человека и моралиста, Юм повлиял на его теоретико познавательные поиски, толкнул к пересмотру метафизических догм.

В преддверии зимнего семестра 1762 года Кант, как и раньше, выпустил брошюру – приглашение к лекциям. В предыдущих трактовались естественнонаучные проблемы. На этот раз для рассмотрения был взят философский сюжет. Брошюра называлась «Ложное мудрствование в четырех фигурах силлогизма» и содержала первую, еще робкую, но многообещающую попытку критики формальной логики, служившей опорой вольфианству. Кант называет формальную логику «колоссом на глиняных ногах»; он не льстит себя надеждой ниспровергнуть этот колосс, хотя и замахивается на него.

К логике Кант предъявляет требование проследить образование понятий. Последние возникают из суждений А в чем заключается таинственная сила, делающая возможными суждения? Ответ Канта – суждения возможны благодаря способности превращать чувственные представления в предмет мысли. Ответ знаменателен: он свидетельствует о первом, пока еще очень смутном стремлении Канта создать новую теорию познания. До этого он разделял вольфианское преклонение перед дедукцией, был убежден, что возможности выведения одних понятий из других безграничны (хотя его собственные исследования природы опирались на экспериментальные данные). Теперь он задумывается над тем, как в философию ввести опытное знание.

Этой заботой пронизана и другая, написанная в конце 1762 года (опубликованная два года спустя), работа «Исследование очевидности принципов естественной теологии и морали». Возникла она в связи с конкурсом Берлинской академии наук. Задача конкурса состояла в том, чтобы выяснить, содержат ли философские истины, в частности основоположения теологии и морали, возможность столь же очевидного доказательства, каким обладают истины вгеометрии; если же такой возможности не существует, то какова природа этих основоположении, какова степень их достоверности и обладает ли последняя полнотой убедительности.

В конкурсе приглашались принять участие ученые всех стран (кроме членов Берлинской академии, которые выступали в роли жюри). Премия – золотая памятная медаль ценой в 50 дукатов. Чисто и разборчиво переписанную рукопись надлежало прислать непременному секретарю академии профессору Форма не позднее 31 декабря 1762 года. Авторов просили имени своего не указывать, а сообщить его в запечатанном конверте, начертав на нем, как и на рукописи, какое нибудь изречение.

Казалось, что тема специально придумана для Канта, начинавшего свое пробуждение от «догматического сна» в объятиях вольфианской метафизики. Сопоставляя философию с математикой, Кант говорит о качественном многообразии объектов первой по сравнению с объектами второй. Сравните понятие триллиона с понятием свободы. Отношение триллиона к единице ясно каждому, но свести свободу к составляющим ее единицам, то есть простым и известным понятиям, пока еще никому не удавалось. Многие люди, конечно, считают философию более легкой наукой, чем высшая математика, однако эти люди именуют философией все то, что содержится в книгах с таким названием. Между тем подлинная философия еще не написана. Философия должна усвоить метод, который Ньютон ввел в естествознание и который принес там столь плодотворные результаты. Надлежит, опираясь на достоверные данные опыта, отыскать всеобщие законы.

Как быть, однако, с богословием? Каким опытом можно доказать бытие бога? Опыт, на который должна опираться философия, – это не только показания чувств, но и «внутренний опыт», непосредственно очевидное сознание. Благодаря последнему становится весьма достоверным познание бога.

Конкурсная работа требовала ответа и на вопрос об основоположениях морали. Здесь, по мнению Канта, еще не достигнута необходимая степень очевидности, дела обстоят хуже, чем с теологией. Хотя в принципе достоверное обоснование нравственности вполне возможно. И Кант высказывает важное для его дальнейшего философского развития соображение: нельзя смешивать истину и благо, знание и моральное чувство.

Мимоходом, в нескольких строках конкурсной работы была высказана еще одна примечательная мысль – о роли неосознанных представлений. Проблема подсознания встала перед наукой в XVII веке. Локк отверг возможность существования неконтролируемой психической деятельности. Думать, что душа мыслит и человек не замечает этого, значит делать из одного человека две личности. Если человек во сне мыслит, не зная этого, то спящий и бодрствующий человек – разные лица. Сократ спящий и Сократ бодрствующий, настаивал Локк, конечно, не одно и то же лицо. Канта, все более проникавшегося диалектическими идеями, подобные заявления смутить не могли. В дальнейшем он и сознательное поведение человека расчленит на две сферы, найти же некоторую оппозицию сознанию, которая была чем то иным, но вместе с тем и не абсолютной его противоположностью, не представляло для него труда. Тем более что уже Лейбниц в свое время решительно высказался против Локка, назвав величайшим источником заблуждений мнение, будто душа наша обладает лишь такими восприятиями, которые она осознает. Бессознательное Лейбниц именовал «малыми восприятиями»; хотя они и малы, роль их велика, именно они формируют привычки и вкусы. Термин Канта – «темные представления». Те, кто отрицает их значение, «проходят мимо великой тайны природы, а именно вполне вероятно, что как раз в самом глубоком сне душа более всего способна к разумному мышлению». Это надо запомнить: здесь ключ к одному из важнейших разделов «Критики чистого разума».

Кант наспех заканчивал свою работу, опасаясь не успеть к сроку. Поэтому кое что осталось без надлежащей аргументации, одно не всегда вытекало из другого. Он отдавал себе отчет в слабостях своего сочинения и оговорил их в особой приписке, обещая при благоприятной оценке трактата в целом внести в текст соответствующие исправления.

Ждать результатов конкурса пришлось полгода. В прибывшей из Берлина газете он прочитал сообщение о том, что на заседании Академии наук 31 мая 1763 года было определено, какой работе присудить конкурсную премию. После вскрытия запечатанного конверта оказалось, как гласило официальное сообщение, что «здешний еврей Моисей, сын Менделя, является автором премированной работы. Одновременно академия признала немецкую работу под девизом


«Но и следов, что я здесь слегка лишь наметил, довольно,

Дабы ты чутким умом доследовал все остальное,

почти равной сочинению ученого еврея, одержавшего победу».
Именно этим латинским двустишием из поэмы Лукреция «О природе вещей» Кант зашифровал свой трактат. Премия ему не досталась, но что означает характеристика работы как «почти равной сочинению победителя»? Кант немедленно обратился за разъяснениями к профессору Форма. Означает ли это, что работа будет напечатана совместно с получившей премию? Если да, то можно ли внести в текст некоторые дополнения и исправления? Из Берлина пришел положительный ответ: обе работы будут изданы совместно, авторы могут осуществить необходимую доработку. Кант, однако, не удосужился заняться редактированием текста, который увидел свет в первозданном виде.

Из Берлина Кант получил еще одно приятное известие: там появилась благожелательная рецензия на его предназначенный для Кенигсбергских студентов проспект лекций «Ложное мудрствование в четырех фигурах силлогизма». Анонимный рецензент (это был все тот же Мендельсон) называл автора «отважным человеком, который угрожает немецким академиям страшной революцией».

Грядущую философскую революцию предвещают и те идеи, которые Кант высказывает в трактате «Опыт введения в философию понятия отрицательных величин». Кант сетует на то, что рассматриваемые проблемы ему еще недостаточно ясны, но он публикует свою работу, исходя из твердой веры в их значительность и понимания того, что даже незаконченные опыты в области философии могут быть полезными, ибо чаще другой находит решение вопроса, нежели тот, кто его ставит.

Внимание Канта привлекает проблема единства противоположностей. Исходный пункт рассуждений – установленное еще в габилитационной диссертации различие между логическим и реальным основанием. Справедливое для логики может быть неистинным для реальной действительности. Логическая противоположность состоит в том, что относительно одной и той же вещи одновременно какое либо высказывание утверждается или отрицается. Логика запрещает полагать оба высказывания истинными. Относительно тела нельзя одновременно утверждать, что оно движется и покоится: одно упраздняет другое, в результате получается ничто.

Иное дело – реальная противоположность, которая состоит в противонаправленности сил. Здесь также одно упраздняет другое, однако следствием будет не ничто, а нечто. Две равные силы могут действовать на тело в противоположных направлениях, следствием будет покой тела, который также есть нечто реально существующее.

Подобными реальными противоположностями полон окружающий нас мир. Математика в учении об отрицательных величинах давно уже оперирует понятием реальной противоположности. Философия должна перенять у математики некоторые принципы, истинность которых доказана самой природой. В частности, это относится к понятию реальной противоположности, которую можно обнаружить не только в природе, но и в поведении человека. Удовольствие и неудовольствие относятся друг к другу как положительная и отрицательная величины. Свою мысль Кант иллюстрирует примером. Матери спартанке приносят весть о геройских подвигах ее сына, чувство удовольствия наполняет ее душу. Но вот она узнает, что сын пал на поле брани, ее удовольствие уменьшается. Кант предлагает степень удовольствия при первом известии выразить символом 4а; если мы предположим, что неудовольствие от второго известия представляет собой простое отрицание, равное нулю, то, сложив то и другое, мы получаем 4а+0=4а, то есть удовольствие не было уменьшено известием о смерти, что неверно. Если же неудовольствие выразить какой либо отрицательной величиной, например, – а, то тогда мы получим правильный результат: 4а – а=3а.

То, что Кант переводит чувства на цифры, и полученный результат говорят не в его пользу. И все же не станем судить строго философа, мы знаем: он уже учится «уважать людей». Ученье требует времени, от старых предрассудков отделаться нелегко.

* * *

В зимнем семестре 1762 года у Канта появился новый студент, на которого он сразу обратил внимание. Молодой человек числился на теологическом факультете, обладал незаурядными способностями и усидчивостью, писал неплохие стихи, подражая любимым поэтам Канта – Галлеру и Попу. Одну из лекций своего учителя юноша переложил на стихи и вручил их при следующей встрече магистру, которому они так понравились, что тот прочел их вслух с кафедры. А ода, написанная им в честь восшествия на престол русского царя Петра III, уже увидела свет. Студент был беден, и Кант не брал с него денег за обучение.

Иоганн Готфрид Гердер, сын звонаря и учителя приходской школы в Морунгене, не помышлял о высшем образовании. Помог случай. В городке расположился на зимние квартиры русский полк. Военный хирург Шварц Эрла принял участие в судьбе начитанного юноши, помогавшего ему в переводах на латынь. Он взял с собой Иоганна Готфрида в Кенигсберг, решив сделать из него врача. Чувствительный молодой человек упал в обморок при первом же вскрытии; Гердеру пришлось поступить на теологический факультет.

У Канта Гердер прослушал все его тогдашние курсы – метафизику, мораль, логику, математику, физическую географию. Старательно записывал их, приводя дома свои конспекты в порядок. Сохранились все его записи  аккуратные, ясные, обстоятельно излагающие суть проблем, волнующих Канта. Вот лектор выдвигает тезис – душа представляет собой простую субстанцию. Хорошо, но означает ли это, что она занимает место в пространстве? Если да, то душа материальна и тогда должна открыться возможность ее измерить. Вы можете себе представить 1 кубический дюйм духов? И скажите, в каком месте тела человека находится его душа? Значит ли это, что духи бестелесны? Может быть, у них особые, органические тела? Как иначе они могли бы присутствовать и действовать во вселенной? Ведь существует же сила магнетизма, материальная, но невидимая. Пока напрашивается только один вывод: у души есть внутренняя природа, известная нам из факта сознания, что касается внешней ее природы, то об этом мы ничего не знаем.

Еще проблема. Сохраняет ли душа свое бытие после смерти тела? Весьма вероятно. (Обратите внимание, доцент королевского университета разрешает себе уклониться от безусловно утвердительного ответа на один из основных вопросов христианского вероучения. Недаром поручик Болотов с опаской взирал на вольфианство, усматривал в нем начало сомнения.) Что говорит в пользу бессмертия? Если я должен ждать своего полного исчезновения, значит, мое бытие всего лишь игрушка в руках создателя. Моя мысль протестует против этого, я вообще тогда не хочу жить. Я говорю: мир не скопище обломков, это некое единство, целое; а раз так, то должна существовать единая цепь от прошлого к будущему. Вопрос в том, является ли человек носителем подобной цепи? Человек приходит в жизнь в силу случайного стечения обстоятельств. Случаен факт зачатия, случайно выживание эмбриона и новорожденного. Иные живут так мало, что не успевают реализовать искомую связь между прошлым и будущим. А что, если ты живешь долго? Любая жизнь коротка по сравнению с беспредельной наукой. Ученый в старости может впасть в детство. Ньютон не знал удовольствий, ни отдыха, ни покоя, жил только наукой, а кончил старческим слабоумием, став предметом насмешек. Не лучше ли бездумная жизнь, в кругу друзей? Иди, ищи удовольствий! Смерть все равно поджидает тебя. (Кант как бы размышляет вслух, он явно на распутье. От самоуверенности юноши, гордо уверявшего, что он «выбрал путь», не осталось и следа.)

Кант говорит о боге. Ни на собственном, ни на чужом опыте мы не можем убедиться в его существовании. Нам остается положиться на разум: только система рассуждений приводит к выводу, что есть на свете некое высшее, абсолютное и необходимое существо. (Свои соображения по данному поводу Кант изложил в трактате «Единственно возможное основание для доказательства бытия бога». Работа вышла в конце 1762 года, принесла автору первую литературную известность, но богословов насторожила. Магистр Вейман немедленно выпустил ее опровержение; в католической Вене она угодила в список запрещенных книг.)

Встает, однако, вопрос: не подрывает ли подобное отношение к религии основ нравственности? Вслед за Бейлем и Хатчесоном Кант утверждает: мораль и религия – разные вещи. Мораль скорее всеобщий человеческий, нежели божественный, суд. Конечно, страшен бог без морали, но такое бывает (для готтентотов христианский бог выглядит как голландский капитан). Может и мораль обходиться без религии. Есть нравственные народы, не познавшие бога. Общество должно терпимо относиться к атеистам, если они ведут себя нравственно. Спиноза был честный человек. При воспитании надо сначала пробудить моральное чувство, а потом прививать понятие о божестве, иначе религия превратится в предрассудок, и вырастет хитрец, лицемер. Сначала надо выработать внутренние обязанности, а потом внешние. Культура морального чувства должна предшествовать культуре послушания. Поступай в соответствии со своей моральной природой – таким должен быть основной закон поведения.

Трудность, однако, состоит в том, чтобы определить моральную природу человека. Если спартанскую женщину выталкивали обнаженной на улицу, это было для нее страшнее смерти. А на Ямайке индианки ходят голые. Жениться на сестре – преступление, а в Древнем Египте в подобных браках был сакраментальный смысл. Эскимосы, убивающие своих престарелых родителей, фактически оказывают им услугу, спасая от долгого умирания или мучительной смерти на охоте. Руссо имел основание задуматься над тем, что естественно, а что искусственно в человеке, в одном он был безусловно прав: одностороннее развитие науки приносит вред.

Гердер оставил не только выразительную картину духовных исканий Канта, но и яркий словесный портрет своего учителя. Последнее он сделал в преклонных годах, когда уже враждовал с Кантом, поэтому в желании польстить заподозрить его нельзя. «С благодарной радостью, – писал он, – я вспоминаю свое знакомство в молодые годы с философом, который был для меня подлинным учителем гуманности. В цветущие годы своей жизни он обладал веселой бодростью юноши, которая, несомненно, останется у него и в глубокой старости. Его открытое, как бы созданное для мышления чело несло печать просветленности, из его уст текла приятная речь, отличавшаяся богатством мыслей. Шутка, остроумие и юмор были средствами, которыми он всегда умело пользовался, оставаясь серьезным в момент общего веселья. Его лекции носили характер приятной беседы; он говорил о каком нибудь авторе, но думал за него сам, развивая дальше его мысли, при этом ни разу за три года, в течение которых я его слушал ежедневно, я не заметил у него ни капли заносчивости. У него был противник, стремившийся его опровергнуть, но он никогда не обращал на него внимания... Я слышал его оценки Лейбница, Ньютона, Вольфа, Крузия, Баумгартена, Гельвеция, Юма, Руссо, некоторые из них были тогда новыми писателями, и надо заметить, что единственной его целью при упоминании этих имен было пробудить порыв к истине, благородный энтузиазм к благу человечества, стремление подражать великому и доброму. Он не знал, что такое интрига; дух сектантства и пристрастности был ему совершенно чужд, он не стремился вербовать последователей, не прилагал специальных усилий к тому, чтобы его имя было на устах у молодежи. Его философия пробуждала самостоятельную мысль, и я не могу себе представить более действенного средства для этого, чем его лекции; его мысли как бы рождались на ваших глазах, и нужно было развивать их дальше; он не признавал никаких назиданий, диктовки, догм. Естественная история и жизнь природы, история народов и человека, математика и опытное знание были теми источниками, откуда он черпал свою всеоживляющую мудрость. К ним он отсылал своих слушателей; его душа жила обществом...»

Все знавшие Канта говорят, что это был общительный, отзывчивый человек. Ему приходилось много работать, он любил свой труд, но знал не только его. Он умел отдыхать и развлекаться, сочетая глубокомысленную ученость со светским лоском.

«Блажен, кто смолоду был молод...» Магистр Кант после занятий охотно проводил время за чашкой кофе или бокалом вина, играл в бильярд, вечером – в карты. Иной раз возвращался домой за полночь, а однажды, по собственному признанию, в таком подпитии, что не мог самостоятельно найти проход в Магистерский переулок, где ему довелось жить в 60 е годы. Вставать в любом случае приходилось рано: утром ждали лекции. К тому же слабое здоровье заставляло думать о более строгом режиме.

К физической слабости, мучившей его с раннего детства, прибавился с годами и род недуга душевного, который Кант называл ипохондрией. Симптомы этого заболевания философ описал в одной из своих работ: ипохондрика окутывает своего рода «меланхолический туман, вследствие чего ему мерещится, будто его одолевают все болезни, о которых он что либо слышал. Поэтому он охотнее всего говорит о своем нездоровье, жадно набрасывается на медицинские книги и повсюду находит симптомы своей болезни». Благотворно на ипохондрика действует общество, здесь к нему приходит хорошее настроение и хороший аппетит. Может быть, именно поэтому Кант никогда не обедал в одиночестве и вообще любил бывать на людях.

Его охотно звали в гости, и он никогда не уклонялся от приглашений. Умный и живой собеседник, Кант был душой общества. В любой компании он держался на равных, легко, непринужденно, находчиво. Как то за ужином молоденький лейтенант в присутствии старшего офицера пролил на стол красное вино и готов был провалиться сквозь землю от смущения. Магистр Кант, разговаривавший с этим старшим офицером о каком то сражении, ничтоже сумняшеся плеснул из рюмки немного вина на скатерть и красными разводами стал изображать передвижение войск. Как совсем недавно русским, так теперь прусским офицерам Кант читал приватные лекции, за ним посылали генеральский экипаж, и два генерала числились его хорошими знакомыми.

Что касается дружбы, то на этот счет у Канта была любимая присказка: «Дорогие друзья, друзей не существует». Заимствованная у Диогена Лаэрция присказка звучала шуткой, но в любой шутке, как известно, содержится доля правды. Правда состояла в том, что Кант ценил дружбу (ставил ее выше любви, полагая, что она включает в себя любовь, но требует еще и уважения), был внутренне готов к настоящей дружбе, искал ее, полагал одно время, что нашел, но на самом деле рядом с ним никогда не было человека, который целиком жил бы его духовными интересами.

Размышляя над тем, как сходятся люди, Кант отмечал, что холерический темперамент препятствует дружбе; у сангвиника – все друзья (на деле оказывается, что, в сущности, он никому не друг); у меланхолика друзей немного, но это хорошие друзья. Свой темперамент Кант считал меланхолическим.

Поэтому следует внимательно вчитаться в кантовскую характеристику меланхолика. В известной степени это внутренний автопортрет. Не следует думать, отмечает Кант, что меланхолик лишен радостей жизни и вечно терзается в мрачной тоске. Нет, просто он впадает в такое состояние легче других под влиянием внешних или внутренних воздействий. Такой человек больше всего обладает чувством возвышенного. Наслаждение от развлечений у него принимает серьезный характер, не становясь от этого менее сильным. Он доброжелателен, постоянен, остро реагирует на несправедливость. Свои чувства подчиняет принципам. Поэтому чужие мнения его не волнуют, он опирается только на собственное разуменье. Меланхолик хорошо хранит свои и чужие тайны, ненавидит ложь и притворство. «У него глубокое чувство человеческого достоинства. Он знает себе цену и считает человека существом, заслуживающим уважения. Никакой подлой покорности он не терпит, и его благородство дышит свободой. Все цепи – от позолоченных, которые носят при дворе, до тяжелых железных цепей рабов на галерах – внушают ему отвращение. Он строгий судья себе и другим, и нередко он недоволен как самим собой, так и миром».

Если характер меланхолика портится – Кант предвидел и такую возможность, – то серьезность переходит в мрачность, благоговение – в экзальтацию, любовь к свободе – в восторженность. Оскорбление и несправедливость воспламеняют в нем жажду мести. В таком случае его надо остерегаться. Он пренебрегает опасностью и презирает смерть. Если чувства его извращены, а ум недостаточно ясен, он впадает в экзальтацию, он видит вещие сны и знамения. Ему грозит опасность стать чудаком, фантазером, фанатиком. Свои слабости надо знать, чтобы не дать им развиться!

Истинная дружба соответствует меланхолическому складу характера, ибо и то и другое возвышенно. Сам меланхолик может потерять непостоянного друга, но этот последний не так легко потеряет его. Даже память об угасшей дружбе для него священна.

Кто же удостоился чести быть другом Канта? Среди университетских коллег философ не нашел ровни. Другом Канта считался Иосиф Грин, английский коммерсант, постоянно обитавший в Кенигсберге. Кант не любил ученых разговоров на досуге, поэтому ему легко было в обществе этого далекого от философии, хотя и начитанного, человека. Грин и другой близкий Канту Кенигсбергский англичанин, Мотерби, напоминали о Великобритании, откуда, как он полагал, вышел его пращур.

Деловой человек, Грин учил пунктуальности своего ученого друга, который в молодости не был еще столь педантичен, как в пожилые годы. Рассказывают, что однажды они договорились о совместной поездке за город на лошадях Грина в восемь утра. Без четверти восемь Грин был готов. Без пяти он надел шляпу, взял трость и спустился вниз. Когда часы начали бить, уселся в коляску и тронулся с места. Он встретил запыхавшегося Канта на мосту через Преголю, но, несмотря на его окрики, проехал мимо. Вскоре и магистр Кант стал образцом точности. Каждый вечер он проводил у Грина, покидая его ровно в семь часов. Если Кант выходит от Грина, значит, семь, можно проверять часы.

Любил Кант бывать у лесничего Вобзера, домик которого за городской чертой в Модиттене стал местом, где он проводил свои каникулы. Здесь не только хорошо отдыхалось, но и работалось.

Женщины не играли в жизни Канта той роли, которая выпала им, например, в жизни и творчестве его младшего современника Гёте. Он остался холостяком. Впрочем, у философов это не было редкостью: Платон, Декарт, Гоббс, Локк, Лейбниц, Юм не знали супружеских уз. Психоаналитики объясняют безбрачие Канта культом матери, затормозившим другие женские привязанности. Сам философ смотрел на дело иначе: «Когда мне могла понадобиться женщина, я не был в состоянии ее прокормить, а когда я был в состоянии ее прокормить, она уже не могла мне понадобиться». Если это признание сопоставить с другим – «мужчина не может испытывать удовольствие от жизни без женщины, а женщина не может удовлетворять свои потребности помимо мужчины», станет ясным, что безбрачие было вынужденным и в зрелые годы радости не принесло.

«Пуризм циника и умерщвление плоти отшельником ничего не дают общественному благу, это искаженные формы добродетели, для нее непривлекательные; отвергнутые грациями, они не могут притязать на гуманность». Так скажет Кант в глубокой старости; в расцвете сил монашеский аскетизм тем более не мог воодушевить его. Половое влечение, по словам Канта, – «величайшее чувственное наслаждение», «наслаждение особого рода», которое при этом не имеет «собственно ничего общего с моральной любовью». Одной силой умозрения к такому выводу не придешь.

Некая Луиза Ревекка Фриц на склоне лет категорически утверждала, что когда то философ Кант был в нее влюблен. По расчетам биографов, это падает на 60 е годы. Не называя имен, Боровский, на глазах которого прошла значительная часть жизни Канта, утверждает, что его учитель любил дважды и дважды намеревался жениться.

Нельзя сказать, что прекрасный пол обходил Канта своим вниманием. Скорее наоборот. Вот, например, любопытное свидетельство – письмо, полученное им 12 июня 1762 года. «Дорогой друг! Вас не удивляет, что я решаюсь писать Вам, великому философу? Я надеялась увидеть Вас вчера в моем саду, но мы с подругой обыскали все аллеи и не нашли нашего друга под этим небосводом, мне пришлось заняться рукоделием – лентой для шпаги; посвящаю это Вам. Претендую на Ваше общество завтра в послеобеденное время. Я слышу, как Вы говорите: да, да, конечно, приду; ну хорошо, мы ждем Вас, мои часы будут заведены. Простите за это напоминание. Вместе с подругой я посылаю Вам воздушный поцелуй, у Вас в Кнайпхофе воздух тот же, и мой поцелуй не потеряет свою симпатическую силу».

Автор письма – местная красавица Мария Шарлотта Якоби. Ей исполнилось 23 года, десять из них прошли в замужестве. Столь ранний брак был неудачен и затем окончательно распался. Но что означает загадочная фраза – «мои часы будут заведены»? Вполне возможно – фривольность, намек на интимные отношения. Вспомните, как появился на свет джентльмен Тристрам Шенди, герой одноименного романа Лоренса Стерна. Его папа имел обыкновение по воскресным вечерам заводить большие напольные часы, а затем выполнять свои супружеские обязанности; в результате у миссис Шенди в соответствии с учением философа Локка возникла устойчивая ассоциация идей, «которые в действительности ничем между собой не связаны» – заведенными часами и любовной близостью. «Тристрам Шенди» вышел в 1760 году и пользовался успехом не только в Англии. Кант любил Стерна. Мадам Якоби слыла начитанной женщиной.

Кант был низкого роста (157 сантиметров) и тщедушного телосложения. Искусство портного и парикмахера помогало ему скрывать недостатки внешности; белокурые волосы, живые умные голубые глаза, высокий лоб, уменье хорошо держаться делали его вполне привлекательным. Одевался со вкусом, в пределах тогдашней моды. (К моде Кант относился снисходительно, называл ее делом тщеславия, но говорил: «Лучше быть дураком по моде, чем дураком не по моде».) Треугольная шляпа и напудренный парик, коричневый кафтан с черной отделкой, золотым шитьем и пуговицами, обтянутыми шелком, такого же цвета жилет и панталоны, белая кружевная рубашка, серые шелковые чулки, туфли с серебряными пряжками, на боку короткая шпага – таков был его наряд. В памяти современников Кант сохранился не только как «маленький магистр», но и как «элегантный магистр». Ничто человеческое не было ему чуждо, и о человеке он писал, руководствуясь сведениями, почерпнутыми не только из книг.

Об этом следует помнить при чтении трактата Канта «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного», наиболее популярного в свое время, выдержавшего восемь прижизненных изданий. Перед нами новая проба пера. Философ выступает в необычном для себя жанре – как эссеист. Исчез восторженный пафос первых работ, появились юмор и ирония, слог обрел изящество и афористичность. Кант пишет о мире человеческих чувств, рассматривая их через призму двух категорий – прекрасного и возвышенного. При этом собственно об эстетике в трактате речи нет. Нет в ней никаких строгих дефиниций. Все приблизительно, образно, развлекательно.

Ночь возвышенна, рассуждает Кант, день прекрасен. Возвышенное волнует, прекрасное привлекает. Возвышенное всегда должно быть значительным, прекрасное может быть и малым. Красота поступка состоит прежде всего в том, что его совершают легко и как бы без напряжения; преодоленные трудности вызывают восхищение и относятся к возвышенному. Ум женщины прекрасен, ум мужчины глубок, а это лишь другое выражение для возвышенного. Женщины избегают дурного не потому, что оно несправедливо, а потому, что оно безобразно. Никакого «надо», никакой обязанности, никакого принуждения женщина не терпит, она делает что то потому, что так ей нравится. Прекрасный пол не руководствуется принципами. Зато провидение вселило в сердца женщин чувства доброты и благожелательства, дало им тонкое чувство приличия и благосклонность; не следует требовать от них жертв и самоограничения. В английском журнале Кант прочитал, будто для мужчины нет ничего оскорбительнее, чем прослыть лжецом, а для женщины – нецеломудренной, но сам он думает иначе: для мужчины нет ничего более обидного, чем обозвать его глупцом, а для женщины – сказать, что она безобразна.

Мужчина и женщина взаимно дополняют друг друга; в браке они образуют как бы одну нравственную личность, движимую рассудком мужа и вкусом жены. Плохо, когда возникает единство без единения, без взаимного равенства. Утонченность и нежность чувств проявляют всю свою силу лишь вначале, от общения в домашней жизни они постепенно притупляются, а потом переходят в дружескую любовь, когда великое искусство состоит в сохранении остатков первоначального чувства, дабы равнодушие и скука не уничтожили всю ценность той радости, ради которой единственно стоило заключать такой союз.

Здесь же Кант высказывает некоторые соображения о различии людей по темпераментам. Он опять таки не стремится исчерпать тему; прекрасное и возвышенное служит для него своего рода стержнем, на который он нанизывает свои занимательные наблюдения. В сфере возвышенного пребывает темперамент меланхолический. Кант явно отдает ему предпочтение, хотя видит и некоторые слабые его стороны.

В душе сангвиника преобладает чувство прекрасного. Он любит веселое, шум жизни, перемены. Радость других доставляет ему искреннее удовольствие, но его моральное чувство лишено принципов и поэтому неустойчиво. Если вас постигло несчастье, он будет непритворно сочувствовать, но постарается незаметно исчезнуть, пока обстоятельства не переменятся. Он щедр, склонен к благотворительности, но забывает о своих долгах. Если его характер портится, он становится пошлым, мелочным, ребячливым.

Холерик, казалось бы, живет чувством возвышенного, но на самом деле его привлекает лишь обманчивый, внешний блеск, вводящий в заблуждение. К тому, что скрыто в глубине, он равнодушен; его не согревает искренняя доброта, хотя он рад, когда его считают добрым. Его поведение неестественно, ему важно не то, что он есть, а чем он кажется. Он всегда полон самим собой, принимает ли вид возлюбленного или друга. В религии он лицемерен, в обращении льстив, в политике непостоянен. Он охотно раболепствует перед сильными мира сего, чтобы самому стать тираном по отношению к нижестоящим.

Последний раздел своих «Наблюдений...» Кант посвящает особенностям национального характера. Это один из первых шагов социальной психологии – науки, которая лишь в наши дни обрела более строгую эмпирическую базу. Кант довольствуется собственными наблюдениями; впоследствии он возвращался к ним неоднократно: каждый раз, когда читал курс антропологии. Они не всегда точны, порой спорны, большей частью оригинальны.

Испанец серьезен, скрытен, правдив. У него гордая душа (самый простой крестьянин проникнут сознанием собственного достоинства перед лицом любого начальства), и он склонен совершать скорее величественные, нежели прекрасные поступки. Даже в личной жизни его поведение обнаруживает высокомерие и какую то торжественность. Предвкушая встречу с иностранцем, он оставит плуг и будет разгуливать по пашне в плаще и при длинной шпаге, пока тот не проедет мимо. Он гордится тем, что может не работать. Влюбляясь, испанец ведет себя причудливо: во время боя быков особым поклоном приветствует свою повелительницу и бросается в ее честь на опасное животное. Он жесток: об этом свидетельствуют костры инквизиции.

У француза преобладает чувство нравственно прекрасного. Он учтив, приветлив, любезен, но быстро становится фамильярным. Остроумие имеет для него принципиальную ценность. Он мирный гражданин и за притеснения мстит лишь сатирой. (Это было сказано за четверть века до великой революции; когда она случилась, Кант обнаружил в национальном характере французов «заразительный дух свободы, который вовлекает в свою игру даже разум и в отношениях народа к государству вызывает сокрушительный энтузиазм, переходящий самые крайние границы».)

Англичан отличает презрение ко всему иноземному. Для своих соотечественников они создают огромные благотворительные учреждения, которых нет у других народов, но чужестранцу, заброшенному на британскую землю и попавшему в нужду, всегда грозит смерть под забором. Англичанин мало заботится о том, чтобы казаться остроумным или блистать хорошими манерами, он держится особняком и даже у себя на родине предпочитает обедать в одиночестве, так как за общим столом требуется хотя бы минимальная вежливость. Он рассудителен и степенен. Постоянен порой до упрямства, смел и решителен до безрассудства. Легко становится чудаком, но не из тщеславия, а потому, что ему нет дела до других. (Портрет, очевидно, списан с коммерсанта Грина.)

Немец удачно сочетает чувства возвышенного и прекрасного. Он методичен во всем, даже в любви. Честность, прилежание, любовь к порядку – немецкие добродетели. Кант ощущал себя немцем. Гордился этим, но без тени самодовольства и кичливости. (Написав в «Антропологии» «два самых цивилизованных народа», он снабдил свои слова примечанием: «Само собой понятно, что здесь речи нет о немецком народе, ибо это была бы похвала автору, который сам немец», – в виду имелись французы и англичане.)

Может быть, вглядываясь в свои сокровенные глубины, Кант находил у немцев готовность ужиться с любым деспотическим режимом. Немец легче всего и продолжительнее всех подчиняется правительству, под властью которого он живет, ему не приходит в голову ни сопротивляться существующему порядку, ни придумывать новый. У немцев прямо таки страсть классификации и субординации, они неистощимы в усовершенствовании табели о рангах, «холопствуют из чистого педантизма», сооружая между теми, кто повелевает и кто повинуется, целую лестницу званий и титулов, каждой ступени которой соответствует четко определенная степень общественного авторитета.

Арабы представляют собой как бы испанцев Востока, персы – французы Азии, японцы – ее англичане. Для индийцев и китайцев Кант не находит европейского эквивалента. О неграх он судит с пренебрежением, особенно осуждая их за третирование женщин. «Трусливый человек всегда бывает строгим господином над более слабым, подобно тому как у нас всегда бывает на кухне тираном тот, кто вне своего дома едва решается попасться кому нибудь на глаза». С восхищением Кант пишет об индейцах. Никто среди диких не отличается столь возвышенным характером, как аборигены Северной Америки. У них сильно развито чувство чести. В уважении к женщине они превосходят даже нашу образованную часть света. Женщины там повелевают, оплачивая, правда, свои преимущества дорогой ценой: они несут на себе всю тяжесть домашних дел и участвуют во всех мужских работах.

За всеми этими яркими, может быть, иногда произвольными пассажами скрывается глубокий смысл: они предвосхищают перемену в духовной атмосфере страны, грядущий поворот от рассудка к чувствам, появление живого интереса к уникальным переживаниям личности. Здесь, как и в произведениях Гамана, чувствуется приближение «Бури и натиска». Кант опережает время. В кругу его философских интересов появился человек.

При том, что наиболее выразительные места трактата не вошли в основной текст работы, они остались фрагментами и были напечатаны много лет спустя после кончины философа. Надо сказать, что у Канта смолоду выработалась привычка любую пришедшую в голову мысль немедленно заносить на бумагу. Иногда это были специально приготовленные листы, чаще – первый случайно попавший на глаза клочок: только что поступившее письмо, счет от торговца и т. д. Иной раз мы находим здесь заметки для памяти, лишенные научного и литературного значения. Иной – поражающие глубиной прозрения, которые обгоняют систематизированную мысль. Есть здесь и незаконченные фразы, и отточенные афоризмы, и заготовки будущих работ. Это важнейшее дополнение к завершенным произведениям.

Была у Канта и другая привычка. Некоторые свои лекционные курсы он читал по чужим учебникам – логику по Майеру, метафизику по Баумгартену и т. д. Готовясь к занятиям, он имел обыкновение записывать на полях учебников, на форзаце, титуле и других свободных местах, даже в тексте между строчками все то, что приходило в голову. За многие годы преподавания принадлежавшие ему учебники оказались испещренными тысячами заметок. Одни записи в книге Майера «Логика» составили почти целиком содержание шестнадцатого тома академического собрания сочинений. А все черновые наброски заполняют десять томов – больше, чем опубликованные работы. Даты в записях Канта отсутствуют, но на основании целого ряда признаков публикатору кантовского рукописного наследия Э. Адикесу удалось не только рассортировать материал тематически, но приблизительным образом расположить его в хронологическом порядке. В результате современный читатель и располагает своего рода научным дневником Канта.

В данном случае перед нами фрагменты, которыми Кант, видимо, хотел пополнить новое издание «Наблюдений...». Кант размышляет над проблемой свободы. В абстрактной форме он задумывался над ней еще в габилитационной диссертации. Теперь под влиянием Руссо проблема приобретает социальную окраску. Свобода – антипод рабства, зависимости. Человек зависит от многих природных вещей, но гораздо более жестоким и неестественным, чем бремя внешней необходимости, является подчинение воле другого. Если я раньше был свободен, ничто не может ввергнуть меня в горе сильнее, чем мысль о том, что впредь мое положение будет зависеть не от моей воли, а от посторонней прихоти. Сегодня жестокий мороз; я могу выйти или остаться дома – как мне заблагорассудится, но воля другого человека определяет не то, что мне в данном случае наиболее приятно, а то, что нужно ему. Я хочу спать, а он меня будит. Я хочу отдыхать или играть, а он заставляет меня работать. И если он сейчас благожелателен ко мне, кто поручится за то, что завтра он не станет иным. Человек, зависящий от другого, уже не человек, он это звание утратил, он не что иное, как принадлежность другого человека. Рабство есть наивысшее зло в человеческой природе.

«Человек рожден свободным, а между тем он повсюду в оковах. Иной мнит себя повелителем других, а сам не перестает быть рабом в еще большей степени, чем они»  так начинался «Общественный договор». Кант продолжает варьировать и углублять тему, заданную Руссо. Казалось бы, свобода должна возвышать человека над животным, но на деле первый оказывается ниже последнего: его легче подчинить. Кроме рабства насилия, есть еще куда более опасное рабство ослепления. Последнее основывается либо на зависимости от вещей (например, от комфорта и роскоши), либо на зависимости от идей. Вещи находятся в большей власти человека, чем мнения, поэтому второй вид рабства ослепления наиболее нелеп и достоин презрения.

Кант вслед за Руссо подходит здесь к проблеме отчуждения. Термин ему неизвестен, но суть дела он схватывает верно. Речь идет о том, что антагонистические общественные отношения превращают результаты деятельности человека в нечто ему чуждое, враждебное. Как благо может превратиться в зло, Кант показывает на примере науки. «Вред, приносимый наукой людям, состоит главным образом в том, что огромное большинство тех, кто хочет себя в ней проявить, достигает не усовершенствования рассудка, а только его извращения, не говоря уже о том, что для большинства наука служит лишь орудием для удовлетворения тщеславия... Ученые думают, что все существует ради них. Дворяне думают так же».

По мнению Канта, наука в современном ему обществе заражена двумя болезнями. Имя одной – узость горизонта, однобокость мышления, имя другой – отсутствие достойной цели. Кант будет неоднократно возвращаться к этой теме. Вот еще красноречивые фрагменты из других тетрадей: «Ученое варварство может содержать большое усердие, но без цели, без идеи преимущественного служения благу человеческого рода». Наука нуждается в «верховном философском надзоре». Ученый становится своего рода одноглазым чудовищем, если у него «отсутствует философский глаз». Это опасное уродство, когда человек замыкается в предрассудках какой либо одной области знаний. «Я называю такого ученого циклопом. Он – эгоист науки, и ему нужен еще один глаз, чтобы посмотреть на вещи с точки зрения других людей. На этом основывается гуманизация наук, т. е. человечность оценок... Второй глаз – это самопознание человеческого разума, без чего у нас нет мерила величия наших знаний». Перед собой Кант ставит задачу преодоления пороков современной ему науки. «Если существует наука, действительно нужная человеку, то это та, которой я учу, – а именно подобающим образом занять указанное человеку место в мире – и из которой можно научиться тому, каким надо быть, чтобы быть человеком».

Признание для Канта важности принципиальной. Он навсегда расстается с ученой спесью просветителя, любующегося своим многознанием, боготворящего всесилие науки. Ценность знания определена нравственной ориентацией; та наука, которой он себя хочет посвятить, – наука людей. Отныне в центре философских исканий Канта проблема человека. Весь вопрос в том, что же действительно нужно человеку, как ему помочь.

Может быть, лучше всего расстаться с цивилизацией? После Руссо об этом все говорят. Модно одетые, надушенные, напудренные дамы и кавалеры вздыхают о прелестях жизни в лесу без опостылевшего им комфорта. А может быть, суть дела в том, чтобы забыть все ученые премудрости и искать истину в Священном писании?

Сам собой возник эксперимент. В январе 1764 года местную интеллигенцию всполошила новость: в лесу под Кенигсбергом объявился «природный человек», сбросивший с себя покров цивилизации и вернувшийся к первоистокам веры. Это некто Ян Павликович Здомозирских Комарницкий, пятидесяти лет, с ним восьмилетний мальчик. Оба одеты в шкуры; босы в любую погоду, в любое время года; переходят с места на место, живут тем, что дает им их стадо –14 коров, 20 овец, 45 коз. В руках «козьего пророка» всегда Библия, которую он беспрестанно (к месту и не к месту) цитирует.

В лес началось паломничество. Побывал там и Кант. На месте выяснились следующие подробности. Всему виной тяжелое желудочное заболевание, перенесенное Комарницким семь лет назад, – в течение двадцати дней он ничего не ел, затем ему явился Христос, наставивший на путь истины. Теперь он питается коровьим и козьим молоком, изредка, по большим праздникам, разрешая себе немного мяса. Полиция выдворила «козьего пророка» в Польшу, откуда он и пришел. Происшествие было описано в «Кенигсбергской научной и политической газете». А затем в ней появилась статья Канта о душевных болезнях.

Написана она в той же эссеистской манере, что и «Наблюдения...». Вывод Канта: корень болезней головы лежит в органах пищеварения. В природном состоянии человек не столь расположен к недугам Души, как современный. В гражданском устройстве Кант видит если не причины, то, во всяком случае, ферменты психических заболеваний, их усиливающие и поддерживающие. Мысль Канта, выраженная в современных терминах, звучит следующим образом: психоз представляет собой своего рода уродливый протест против уродливых форм социальности.



* * *

В 1764 году Канту исполнилось сорок лет. Он известен, его ценят и уважают. Лекции пользуются успехом, аудитория всегда полна, и некоторые курсы он передоверяет своим ученикам. Книги хорошо расходятся, а «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» принесли ему славу модного автора.

Но он все еще приват доцент, не получающий ни гроша от университета. В Берлине понимают нелепость подобной ситуации. В августе 1764 года из министерства юстиции, ведавшего делами образования, поступает запрос, не согласится ли магистр Кант занять место профессора поэзии и красноречия, которое после смерти Бока (того самого, что получил от Елизаветы 500 ефимков и звание русского академика) пустует в Кенигсберге уже два года. В те времена не делали культа из узкой специализации. Богословы брались учить медицине, юристы проходили по конкурсу на естественнонаучные должности. Профессор Бук, перебежавший в свое время дорогу Канту, был математиком. Почему бы философу Канту не попытать счастья в стихосложении: интересы его разносторонни, а сочинения о прекрасном и возвышенном убеждают в наличии у него тонкого вкуса. Редактировать же чужие вирши и сочинять собственные на официальные случаи, что входило в обязанности профессора поэзии, труда не составляет.

Кант все же отказался. У него была цель, он шел к ней прямой дорогой, пусть долгой, но прямой, делать зигзаги было не в его правилах. Он ждал уже восемь лет, можно подождать еще.

Отказ оценили. Специальным рескриптом от имени короля было обещано «весьма умелого и со всеобщим успехом преподающего доцента Канта выдвинуть при первой же возможности».

Кант вспомнил об обещании через год. Его финансовые дела оставляли желать лучшего. Он никогда не занимал денег и был очень горд этим, говорил, что на любой стук в дверь он может спокойно ответить «войдите», зная, что к нему не пожалует кредитор, но в городе было известно, что иногда магистр Кант вынужден продавать свои книги. В октябре 1765 года Кант узнал, что освобождается место помощника библиотекаря в королевском замке. На эту должность было несколько претендентов, но Кант напомнил о правительственном обещании оказать ему предпочтение. В феврале 1766 года он приступил к новой работе, не оставляя преподавания в университете.

Библиотека занимала нижний этаж главной башни замка (наверху помещалась пожарная каланча). Книгохранилище считалось одним из лучших в городе, насчитывая 16 тысяч томов. Наш старый знакомый Болотов в бытность свою вершителем дел Кенигсбергских неоднократно посещал библиотеку королевского замка и оставил следующее ее описание: «Книги сии по большей части старинные и отчасти рукописные, и мне случалось видеть очень редкие, написанные древними монахами, весьма чистым и опрятным полууставным письмом, украшенным разными фигурами и украшениями из живейших красок; а что того удивительнее, что многие из них прикованные к полкам на длинных железных цепочках, на тот конец, дабы всяким можно было их с полки снять и по желанию рассматривать и читать, а похитить и с собою унесть было бы не можно. Библиотека сия в летнее время в каждую неделю отворялась, и всякому вольно было в нее приходить и хотя целый день в ней сидеть и читать любую книгу, а наблюдали только, чтобы кто с собою не унес которую нибудь из оных, и дабы чтением сим можно бы было удобнее пользоваться, то поставлены были посреди палаты длинные столы со скамейками вокруг, и многие, а особливо ученые люди и студенты, и действительно пользовались сим дозволением, и мне случалось находить тут человек по десять и по двадцати, упражняющихся в чтении».

Времени библиотека отнимала немного, теперь она была открыта только по средам и субботам с часу дня до четырех. Но и оклад библиотекаря был невелик – 62 талера в год. Канту по прежнему приходилось думать о дополнительном заработке. Одно время он взял на себя заведование частной минералогической коллекцией.

А между тем его известность растет. Ламберт и Мендельсон обращаются к нему с предложением вступить в научную переписку. Иоганн Генрих Ламберт, математик, астроном, философ, на четыре года моложе Канта, но уже профессор и член Берлинской академии. Его письмо привез прибывший в Кенигсберг богослов. (Почтовый сбор в то время был весьма значителен, поэтому корреспонденцию предпочитали отправлять частным путем.) «Мы углублялись в почти одинаковые изыскания, не ведая этого», – писал Ламберт. Он имел в виду прежде всего совпадение взглядов на природу Млечного Пути. Ламберт в 1761 году повторил то, что Кант высказал за пять лет до этого. Но, уверял Ламберт, мысль рассматривать Млечный Путь как звездное скопление посетила его еще в 1749 году, однажды «после позднего ужина» при созерцании ночного неба; он тогда же сделал на листке бумаги соответствующую запись. (На Канта это сообщение не подействовало, он по прежнему дорожил своим открытием и при случае подчеркивал принадлежащий ему приоритет.) Кроме того, Ламберт намекал, что они квиты: последние мысли Канта о философском методе воспроизводят то, что до него опубликовал он, Ламберт. Дабы в будущем избежать подобных взаимных повторений, нужно делиться друг с другом своими идеями и замыслами. Издатель Кантер уже объявил о ближайшем выходе сочинения Канта по проблеме метода метафизики, Ламберт ждет его с нетерпением.

Кант был польщен. Отвечая, он назвал Ламберта «первым гением Германии». Их методы действительно совпадают. (Это признание важно: Ламберт считал себя эмпириком, вслед за Бэконом свое главное философское произведение он назвал «Новый органон».) В своем методе, где главную роль играет наблюдение, он утвердился после «многих переворотов» в собственном сознании. То, о чем далее писал Кант, предвещало новый, более решительный переворот. Беда философии, что она не располагает общеобязательным эталоном для проверки своих положений. Что касается сочинения о философском методе, то это явное недоразумение, издатель поспешил с рекламой. Подобное сочинение, которое явится главной целью его жизненных усилий, еще очень далеко от выполнения. Ему он намеревается предпослать несколько мелких работ по теоретической и практической метафизике. Здесь впервые Кант говорит о своем «главном труде». Это заявка на «Критику чистого разума».

Следующее письмо Ламберта представляло собой уже целый трактат; в тринадцати пунктах он излагал свое понимание философского метода, затем в пяти пунктах уточнял взаимосвязь между формой и материей, дополняя эти пункты еще девятью тезисами. С нетерпением ожидал Ламберт мнения своего Кенигсбергского коллеги.

В XVII веке, когда не было научной прессы, ученые охотно использовали корреспонденцию для обмена идеями. Переписка Спинозы своего рода философский журнал. Иное дело письма Канта: за редким исключением не предназначавшиеся для печати, лапидарные, в меру обстоятельные, сухие, они представляют собой зеркало не столько научных, сколько деловых его интересов. В XVIII веке эпистолярный жанр стал одной из излюбленных форм литературного творчества. Канта это увлечение не коснулось, в переписке он не напрягал свой талант и не отличался прилежанием. Ламберту снова он написал лишь четыре с половиной года спустя.

Правда, хороший тон как будто при этом не пострадал. Через своего ученика Иенша, отправившегося в Берлин, Кант передал Ламберту дружеский привет.

И еще один ответ получил Ламберт от Канта. Пересланную через Мендельсона новую работу «Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики». Это опять не трактат, а скорее эссе, посвященное деятельности Иммануила Сведенборга, человека необычайного. Шведский философ и математик, он рано прославился своими работами по механике, горному делу, минералогии и был избран в Петербургскую академию наук. Под старость Сведенборг объявил себя ясновидцем, которому сам бог поручил основать новую церковь, как она была обещана в откровении Иоанна Богослова. Он уверял, что состоит в близких отношениях с душами умерших, получает от них сведения из иного мира и, в свою очередь, рассказывает им о посюсторонних делах.

Впервые о Сведенборге Кант узнал от своего бывшего студента, датского офицера. Философ стал собирать подробности, сопоставлять свидетельства. Он написал Сведенборгу, но ответа не получил, ответ был обещан всем в виде книги. Один из знакомых Канта по его просьбе посетил Сведенборга в Стокгольме и из уст самого духовидца услышал ту же историю: бог наделил его особой способностью общаться по своему желанию с душами умерших. Доказательства? Они общеизвестны.

У вдовы голландского посланника в Стокгольме ювелир потребовал уплаты за серебряный сервиз, изготовленный по заказу мужа. Зная аккуратность покойного, вдова была уверена, что долг оплачен, но не могла найти квитанцию. Обеспокоенная этим, так как речь шла о значительной сумме, она пригласила к себе Сведенборга. Если, как утверждают все, он действительно одарен необыкновенной способностью беседовать с душами умерших, то не будет ли он любезен осведомиться у ее мужа относительно уплаты за сервиз? Сведенборгу исполнить ее просьбу не составило труда. Три дня спустя небольшое общество собралось за чашкой кофе у этой дамы. Явился также Сведенборг и со свойственным ему хладнокровием сообщил, что он говорил с покойным. Долг был уплачен за семь месяцев до смерти, а квитанция находится в шкафу в верхней комнате. Дама возразила, что шкаф совершенно пуст. Сведенборг на это ответил, что, по словам мужа, нужно вынуть левый ящик, отодвинуть доску внутри, там тайник, в котором хранится секретная голландская переписка, а также квитанция. Все отправляются наверх, открывают шкаф, поступают, как было сказано, и обнаруживают тайный ящик, о котором хозяйка ничего не знала, а в нем – указанные бумаги.

Другой случай казался Канту еще более убедительным, устраняющим все сомнения. Это было в конце сентября 1756 года. Находясь в пятидесяти милях от Стокгольма в гостях у одного купца, Сведенборг вдруг побледнел и заявил, что в Стокгольме пожар. Через некоторое время он сказал, что сгорел дом его друга, огонь приближается к его собственному. В восемь часов он радостно воскликнул: «Слава богу, пожар потушен недалеко от моего дома!» Спустя два дня из Стокгольма прибыл курьер, который привез описание пожара, полностью совпавшее со сведениями Сведенборга.

Было время, когда Кант не сомневался в достоверности того и другого рассказа. В письме к фрейлейн Кноблох, обратившейся к нему за разъяснениями, он воспроизвел их как вполне правдоподобные, хотя и поставившие его в тупик. Дата на письме неразборчива, в Полном собрании сочинений письмо отнесено к 1763 году. С последним позволительно не согласиться: уже за год до этого Кант решительно усомнился в существовании духов (вспомним гердеровскую запись его лекций). Письмо к Кноблох отражает воззрения Канта более раннего времени. По видимому, прав первопубликатор письма Боровский, который считал, что оно написано в 1758 году.

В том, что Кант поначалу верил в духов, нет ничего удивительного. XVIII век кишел ясновидцами, «магнетизерами», алхимиками. Одни из них явно владели искусством гипноза, другие были просто шарлатанами. Впереди у нас будет речь о Калиостро. В годы Семилетней войны объявился его предшественник – граф Сен Жермен, который уверял, что живет бесконечно долго: он присутствовал при вступлении Александра Македонского в Вавилон и был лично знаком с Иисусом Христом. Помимо общения с духами, граф занимался политическими интригами, последнее и погубило его репутацию. Свое влияние при французском дворе Сен Жермен пытался использовать в пользу Пруссии. Его заподозрили в связях с Фридрихом II; опасаясь ареста, авантюрист бежал в Германию.

В том, что Сведенборг несет околесицу, Кант убедился, прочитав его книгу «Небесные тайны», выписанную им из Лондона за большие деньги. Интерес был так велик, что Кант рискнул требуемой суммой, с трудом выкроив ее из своих скромных доходов. В результате Кант получил восемь томов, «наполненных всякой чепухой», как он выразился в «Грезах духовидца», где сочинение Сведенборга подвергается язвительному разбору.

Воспроизводит в «Грезах духовидца» Кант и две уже известные нам истории, но только теперь они выдержаны в иронических тонах. «Кто нибудь, наверное, спросит, что же побудило меня заняться таким презренным делом, как дальнейшее распространение сказок, которые благоразумный человек вряд ли терпеливо выслушает до конца, и более того, включить эти сказки в текст философского исследования», – задает Кант риторический вопрос. И меланхолически отвечает: «Граница между глупостью и разумностью столь незаметна, что, долго идя путем одной из них, трудно не коснуться иногда хоть сколько нибудь и другой». Но граница все же есть, и нельзя осудить читателя, если он, вместо того чтобы считать духовидцев наполовину принадлежащими иному миру, просто запишет их на прием к врачу.

Дело, однако, не только в Сведенборге и его последователях. На одну доску с «духовидцами» Кант ставит адептов спекулятивной метафизики. Если первые «сновидцы чувства», то вторые «сновидцы ума». Метафизики тоже грезят, свои идеи они принимают за подлинный порядок вещей. Философ не завидует их «открытиям», он лишь боится, чтобы какой нибудь здравомыслящий человек, не отличающийся учтивостью, не сказал бы им то же самое, что ответил астроному Тихо Браге, пытавшемуся по звездам определить дорогу, его кучер: «Эх, барин, вы, может быть, все хорошо понимаете на небе, но здесь, на земле, вы дурак».

Таково прощальное слово Канта, обращенное к вольфианской метафизике. Он смеется не только над визионерством, но и над умозрительными спекуляциями, он призывает людей науки полагаться на опыт и только на опыт, представляющий собой альфу и омегу познания.

С метафизикой Кант прощается, но расстаться не может. Вот его признание: «Волей судеб я влюблен в метафизику, хотя она лишь редко выказывает мне свое благоволение». Этот неудачный роман длился многие годы. Всю университетскую жизнь Кант читал курс метафизики («по Баумгартену»), его мучили «проклятые» метафизические вопросы – о сущности мира, бога, души. Но чем дальше, тем яснее становилось, что ответы нельзя получить спекулятивным путем. Поэтому Кант мечтает о перевоспитании своей возлюбленной, он хочет видеть ее лишь «спутницей мудрости», прочерчивающей границы познания.

В предисловии к «Грезам духовидца» намечен и третий объект для философской иронии – церковь. «Царство теней, – пишет Кант, – рай для фантастов... Священный Рим владеет доходными провинциями в этом невидимом царстве, две короны которого поддерживают третью – ветхую диадему его земного величия, а ключи к обоим вратам другого мира в то же время подходят к сундукам этого мира». Речь идет о католической церкви. Не думайте, однако, что Кант говорит от имени протестантской ортодоксии. Как раз с ней ему и придется в дальнейшем столкнуться.

* * *

В 1766 году магистр Кант переменил квартиру. Старая в Кнейпхофе близ университета, в переулке, названном Магистерским, выходила окнами на Преголю, и шум проходящих мимо грузовых судов мешал сосредоточиться. Теперь он снял пол этажа в Лёбенихте у книготорговца Кантера. Образованный и предприимчивый делец, Кантер не ограничивался торговлей, он организовал издательство и частную библиотеку, устраивал лотереи, приобрел газету, основал бумажную фабрику. Половину своего времени он проводил в разъездах, расширяя круг своей деятельности. Из каждого путешествия возвращался с новыми книгами. Из его рук Кант получил «Общественный договор» Руссо и, по видимому, «Эмиля».

Книжная лавка Кантера была местной достопримечательностью, чем то средним между торговой точкой и литературным клубом. Здесь встречались знаменитости, читали газеты, знакомились с книжными новинками, вели беседы, а порой помогали обслуживать покупателей. Два дня в неделю сюда для бесплатного чтения допускались студенты. Здесь регулярно появлялся Гаман. Магистр Кант на правах личного друга и квартиранта мог брать себе любое издание. С осени 1768 года его портрет (работы художника Беккера) украшал в числе других прусских знаменитостей контору Кантера.

Впрочем, Кант известен уже не только в Пруссии. В 1769 году профессор Хаузен из Галле намеревается издать «Биографии знаменитых философов и историков XVIII века в Германии и за ее пределами». Кант включен в сборник, и автор обращается к нему за необходимыми материалами.

Почти одновременно приходит и приглашение на работу в Эрланген (маркграфство Ансбах). Куратор местного университета в восторге от «Наблюдений над чувством прекрасного и возвышенного» и предлагает Канту занять только что созданную кафедру теоретической философии. Именно об этой кафедре мечтает магистр Кант. Оклад 500 гульденов, а из бесплатных натуралий – необходимое количество дров. Соблазн слишком велик, и Кант дает нечто вроде предварительного согласия. Немедленно происходит назначение, его уже ждет квартира (на первый случай из четырех комнат), эрлангенское студенчество ликует и готовит торжественную встречу. Тогда Кант, словно спохватившись, решительно отказывается.

Другое приглашение (в январе 1770 года) приходит из Иены. Здешняя вакансия похуже – второй профессор философии с окладом в 200 талеров, но ему гарантируют не менее 150 талеров от частной лекционной практики и уверяют, что цены в Веймарском герцогстве ниже, чем где либо. Для Канта более веским аргументом могла бы послужить гарантия в том, что Веймар вскоре станет центром литературной Германии, что здесь возникнет великое содружество Гёте – Шиллер. Этого, разумеется, в то время никто не знал; Гёте только начинает писать, а одиннадцатилетний Шиллер еще учится грамоте.

Извиняясь и отказываясь от эрлангенского предложения, Кант ссылался на привязанность к родному городу, на слабое здоровье, а также на «возможные проблески близкой вакансии» у себя дома. Последнее было не только желаемым, но и вполне реальным: профессор математики Лангханзен, семидесятидевятилетний старец, уже давно не вставал с постели. Он скончался в середине марта. Кант почтил его память траурным четверостишием, а на следующий день отправил в Берлин письмо, снова напоминая о себе правительству. Ему скоро пойдет 47 й год, а он все еще не зачислен в штат университета. Вакансия, правда, не соответствует его профилю, но делу можно помочь путем нехитрой перестановки. Лучший знаток математики в университете Кристиани занимает должность профессора моральной философии; на должности профессора логики и метафизики находится математик Бук. Любой из них с радостью займет освободившееся место, а он, Кант, наконец получит то, что ему приличествует.

Через две недели поступает ответ – указ короля (от 31 марта 1770 года) о назначении Канта ординарным профессором логики и метафизики. (Оклад меньше, чем предлагала Иена, – 166 талеров и 60 грошей, поэтому профессор Кант еще на два года сохранит за собой совместительство в библиотеке.) Цель, однако, достигнута. 2 мая сенат университета вводит его в должность. Впрочем, предстоит еще одна формальность, без которой назначение недействительно: нужно защитить диссертацию. Четырнадцать лет назад Кант защитил уже одну профессорскую работу («Физическая монадология»), но истекший срок слишком велик, буква инструкции требует новой диссертации.

Летние месяцы уходят на ее написание. 21 августа состоялся диспут: Кант защищает свою уже четвертую по счету диссертацию. Оппоненты – два кандидата и один студент; респондент – Марк Герц, его ученик и друг. На диссертационном диспуте в качестве слушателя присутствовал молодой Ленц, будущий поэт «Бури и натиска», отметивший стихами это значительное событие в жизни своего учителя. Подлинной славой, говорилось в стихотворении, украшен лишь тот человек, в котором мудрость сочетается с добродетелью, который сам исповедует и почитает то, чему учит. Никакой ложный блеск не ослепит философа, никогда не выдаст он глупость за ум, сорвет с нее маску, даже если глупость внушает страх. Скольким открыл он свет, скольких приучил к простоте в мыслях и поведении. И Ленц дает клятву жить по Канту, учить других его заповедям. Иной француз может задуматься над тем, рождает ли север гениальные умы. Но
Рассеет Кант подобные сомненья

В одно мгновенье.


Диссертация называется «О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира». В ней зафиксирован новый «переворот» во взглядах, совершившийся, по свидетельству Канта, год назад. На смену эмпирической, доходившей до скептицизма позиции пришел своеобразный дуализм. Канта уже не волнует вопрос, как данные органов чувств связаны с интеллектом, – он развел в разные стороны эти два вида духовной деятельности. «Источники всех наших представлений, – говорится в черновом фрагменте, относящемся к переломному 1769 году, – либо чувственность, либо рассудок и разум, Первые дают нам причины познаний, выражающих отношение предмета к особым свойствам познающего субъекта... Вторые относятся к самим предметам». Чувственность имеет дело с явлениями, феноменами; интеллигибельный, то есть умопостигаемый, предмет Кант называет ноуменом.

Мир, рассматриваемый как феномен, существует во времени и пространстве. Но и то и другое (время и пространство) не есть нечто само по себе существующее, это всего лишь субъективные условия, изначально присущие человеческому уму для координации между собой чувственно воспринимаемых предметов. В ноуменальном мире, то есть в сфере предметов самих по себе, времени и пространства нет, поэтому нелепо спрашивать, где находится бог и почему он не сотворил мир несколькими веками раньше.

В 1769 году, который Кант считал для себя переломным, вышла книга Л. Эйлера «Письма к немецкой принцессе», автор которой, поставив вопрос об отношении души к телу, отвечал, что это отношение можно помыслить, но нельзя увидеть. Кант усвоил идею великого математика, как ему казалось, содержавшую решение давно волновавшей его проблемы, и перевернул ее: есть, в свою очередь, предметы, которые можно созерцать, но нельзя помыслить. Таковы пространственные отношения.

Еще недавно Кант призывал метафизику опираться исключительно на опыт, теперь у него другая забота – предостеречь ее от переоценки опыта; принципы чувственного познания не должны выходить за свои пределы и касаться сферы рассудка. В письме к Ламберту, которое наконец было написано и ушло в Берлин, сопровождая дарственный экземпляр диссертации, Кант предлагает создать специальную дисциплину – «общую феноменологию» с задачей очертить пределы чувственного познания, дабы не переносить его на предметы «чистого разума». (Обратите внимание – появился термин «чистый разум».)

Дарственные экземпляры диссертации были вручены также Мендельсону и прославившему себя работами по философии искусства И. Г. Зульцеру. И вот из Берлина одно за другим пришли три письма. Первым откликнулся Ламберт. Длинное его послание начиналось с сетований по поводу того, что наука повсюду в загоне, все увлечены изящным искусством, студенты читают только стихи и романы. Выйдя из стен университета, окунувшись в деловую жизнь, они вынуждены переучиваться или, вернее, учиться заново. Он, Ламберт, озабочен созданием печатного органа, где царил бы дух строгой научности, куда не проникали бы сочинения, полные еретических мыслей и всего недозволенного. Что касается диссертации Канта, то она превосходна. Возникают только некоторые вопросы и возражения. Кант противопоставляет чувственное и рассудочное знание; неужели они нигде не сходятся? Далее, проблема времени. Она связана с теми изменениями, которым подвержены вещи. Если реальны изменения, реально и время. То же самое относится и к пространству. Впрочем, все это дело темное, но стремиться к абсолютной ясности не следует, всегда должна оставаться некоторая неопределенность. И кажимость, если она постоянна, Ламберт готов принять за истину. «Язык кажимости» может нас обслуживать не хуже «языка истины».

Затем пришло письмо от Зульцера. Метр эстетики сообщал, что занят изданием нового трактата об изящных искусствах, это мешает ему разобраться до конца во всех тех «новых понятиях», которые содержит работа Канта. Эти понятия представляются ему основательными и значительными. Только с одной мелочью нельзя согласиться – проблемой пространства и времени. Здесь Зульцер стоит на позициях Лейбница и Вольфа, признававших подлинную реальность продолжительности и протяженности. С нетерпением ждет он труда Канта по метафизике морали. Его волнует вопрос, в чем состоит физическое и психологическое отличие добродетельной души от порочной. Он сам начал было размышлять над поставленным вопросом, столь важным для воспитания, да сейчас ему недосуг. Канту он искренне желает продолжения славно начатого пути, здоровья и сил для успешного его завершения.

В конце 1770 года высказался Мендельсон. Он прочитал диссертацию с огромным удовольствием, хотя за последний год его нервная система сильно сдала и ему трудно должным образом напрягать свои умственные способности. Для блага метафизики, которая ныне пришла в упадок, было бы крайне желательно, чтобы Кант скорее поделился с публикой запасом своих размышлений. Учтите, жизнь коротка, и нас настигает конец быстрее, чем мы успеваем все сделать наилучшим образом. И не бойтесь повторять сказанное ранее; в сочетании с вашими собственными мыслями старое приобретет новый вид, откроет новые перспективы. «Вы обладаете преимущественным талантом писать для многих». Мендельсон сделал несколько замечаний по тексту работы, как и другие не согласившись с кантовской трактовкой времени и пространства.

Кант не ответил ни на одно из этих писем. Каждое ставило перед ним проблемы, влекло за собой размышления, пока безрезультатные. Полгода спустя он написал об этом своему берлинскому другу Марку Герцу, просил передать извинения, ссылаясь на слабое здоровье, сообщал, что работает над книгой «Границы чувственности и рассудка».

Еще через восемь месяцев Кант снова пишет Герцу и снова просит его принести извинения Ламберту, Мендельсону и Зульцеру. В этом письме уже есть нечто большее, чем простая констатация факта, что надо еще думать над выдвинутыми возражениями и собственными идеями. Дату этого письма (21 февраля 1772 года) принято считать днем рождения (может быть, точнее, зачатия?) главного философского труда Канта. До появления на свет детища еще далеко, но эмбрион возник и развивается. И хотя по прежнему Кант называет свою будущую книгу «Границы чувственности и рассудка», где то в тексте возникает выражение «критика чистого разума». Будущая книга должна дать «ключ к тайне всей метафизики». Дело в том, что никто еще не ответил на вопрос, как возникают наши понятия. С чувственными представлениями все более или менее ясно: они суть пассивные отпечатки предметов. О понятиях этого не скажешь. Здесь мы имеем дело с порождением интеллекта, которое вместе с тем соответствует порядку вещей. Как это возможно?

Ответ на вопрос составит содержание подготавливаемого труда. Через три месяца, уверяет Кант, он напишет первую часть.

Прошло почти два года. Кант написал... новое письмо Марку Герцу: «Вы напрасно старательно ищете в каталоге ярмарки известное вам имя на букву „К“. После всех затраченных усилий самое простое для меня было бы выступить с какой нибудь работой из тех, что лежат почти готовыми. Да только я зашел так далеко в своем стремлении перестроить науку, над которой так долго впустую трудилась добрая половина философского мира, что я уже вижу в своих руках понятие, полностью раскрывающее неразгаданную пока загадку». Кант говорил о своем намерении не поддаваться авторскому зуду и не искать легкой славы до тех пор, пока не решит главную задачу. А она уже вот вот и будет решена. «Я не потерял надежды закончить работу к пасхе».

Это написано Герцу в конце 1773 года. Ему же через три года: «Думаю, что к пасхе не справлюсь, придется захватить еще и часть лета». И еще через два года ему же: «Надеюсь к лету закончить».

Книга не получалась. Так медленно Кант еще никогда не работал. Что то главное все время ускользало. Обретенная, казалось бы, истина вновь оборачивалась неразрешимой загадкой. К тому же он был занят не только «Критикой чистого разума». Неверно думать, что после 1770 года мысль Канта вся без остатка ушла в гносеологические проблемы и все свои силы он тратил на безуспешные попытки их решить. По прежнему много времени и энергии уходит на преподавание. Нагрузка, правда, теперь уменьшилась: в среднем 14 часов в неделю. Зато он создает новые лекционные курсы – минералогию, антропологию (которая стала одним из его любимых предметов), педагогику.

* * *

Педагогические воззрения Канта формировались под влиянием Руссо и тех попыток осуществить руссоистские идеи, которые были предприняты на немецкой земле. В 1774 году известный педагог Иоганн Бернард Базедов открыл в Дессау на средства местного монарха учебное заведение «Филантропин», призванное реформировать педагогическое дело. Воспитание здесь носило сугубо космополитический характер: вместо христианского вероучения детям прививали идеи некой всеобщей, «естественной» религии, основанной на добродетели. Большое внимание уделялось природоведению и точным наукам. Учили играючи, без муштры и наказаний. В свободное время дозволялся полный беспорядок; за образцовое поведение выдавались ордена. Много времени уделялось физической подготовке. Заведение было закрытым, и обучение стоило больших денег; бедных детей принимали только в качестве прислуги.

Кант был увлечен новыми веяниями в педагогике. Хотя он фактически прекратил литературную деятельность, в поддержку «Филантропина» философ все же опубликовал две заметки в местной газете. Кант призывал не к реформе школьного дела, а к революции в нем. При содействии Канта его друг Мотерби отправил своего шестилетнего сына на ученье в Дессау. Это послужило поводом для переписки с руководителями «Филантропина» – Базедовым в Кампе. Несколько лет назад Виланд, основавший новый журнал «Немецкий Меркурий», попросил Канта на выгодных условиях заняться его распространением в Восточной Пруссии. Философ тогда отказался, предложив взамен себя книгоиздателя Кантера. Теперь, когда дело коснулось журнала, выпускаемого «Филантропином», Кант взялся за дело лично. Результат был, правда, скромен: на всю округу (включая Литву) 25 подписчиков. Аналогичная ситуация, правда, сложилась и в других частях мелкодержавной Германии: новые педагогические идеи успехом не пользовались.

В том же 1774 году, когда возник «Филантропин», в Кенигсбергском университете стали преподавать педагогику. Новый предмет читали, меняя друг друга, семь профессоров философского факультета. Очередь Канта настала зимой 1776 года (затем снова через шесть семестров). В качестве учебника Кант пользовался книгой Базедова, внося в нее, как обычно, свои исправления и дополнения. В результате возник самостоятельный труд «О педагогике», изданный незадолго до смерти философа его учеником Ринком.

«Два человеческих изобретения можно считать самыми трудными: искусство управлять и искусство воспитывать». Но именно на них зиждется общество. «Человек может стать человеком только через воспитание. Он – то, что делает из него воспитание». Вот почему философ, занятый судьбой человека, не может уйти от педагогических размышлений.

Родители и правители портят детей. Первые думают лишь о том, чтобы их отпрыски хорошо устроились в жизни, вторым нужны орудия господства. И те и другие воспитывают, исходя из существующего порядка вещей. Но истинное воспитание должно готовить людей к будущему, лучшему состоянию всего человечества. Тогда они вызовут к жизни это состояние. Каким образом оно может возникнуть? Правитель всегда одинок, а одинокое дерево растет криво. Надежды Базедова на монарха иллюзорны. Школа вообще не должна находиться в ведении государства. Всякая культура, полагает Кант, начинается с личной инициативы.

Человека можно либо дрессировать, либо просвещать. Главная цель воспитания – научить думать. Сознательно человек должен пройти четыре ступени воспитания: обрести дисциплину, получить навыки труда, научиться вести себя и стать моральным. Прежде и превыше всего – дисциплина, ее отсутствие превращает человека в дикаря; можно обучить любым навыкам, но искоренить дикость, возместить отсутствие дисциплины невозможно. Самая трудная ступень – последняя. Мы живем в эпоху дисциплины, культуры и цивилизации, но до моральности нам далеко.

Одна из наиболее сложных задач воспитания состоит в том, чтобы соединить подчинение законному принуждению со способностью пользоваться своей свободой. С ранних пор ребенку следует предоставлять свободу поведения (кроме тех случаев, когда он может повредить себе или окружающим). Ребенку следует показывать, что свои цели он может достигнуть только в том случае, если он дает возможность другим достичь их цели. (Удовольствие только в награду за послушание!) Общественное воспитание имеет неоспоримые преимущества, благодаря ому дети привыкают соразмерять свои права с правами других. Здесь же приобретается представление об обязанностях. Воспитывать надо личность, то есть свободно действующее существо, обладающее чувством собственного достоинства и сознательно налагающее на себя обязанности члена общества.

Хотя у Канта не было детей, он располагал собственным мнением по поводу их воспитания, простиравшимся до грудного возраста. Философ советует матерям выкармливать новорожденных самим, не прибегая к помощи кормилиц. Младенца не следует пеленать, от этого он испытывает только страх и отчаяние. Попробуйте запеленать взрослого, он подымет крик почище младенца. Укачивать детей также не годится. Проверьте на себе: от раскачивания у вас начинается головокружение. Детей укачивают, чтобы они не кричали, но крик для них спасителен: он развивает легкие. Первая порча характера начинается с того, что стремглав бегут на плач ребенка и начинают его ублажать. Если на плач не обращать внимания, ребенок перестает реветь: никому нет охоты затрачивать усилия впустую. Обучая детей ходьбе, родители не должны прибегать к помочам, которые сжимают и уродуют грудную клетку. Вообще ребенок по возможности должен быть предоставлен самому себе.

Но так, чтобы при этом не страдала дисциплина. Волю детей ломать не следует, ее надо направлять таким образом, чтобы она уступала естественным препятствиям. Сызмальства детей полезно приучать к труду, и нет ничего вреднее праздности. Неизбалованный ребенок охотно принимает занятия, связанные с напряжением сил и воли. Что касается еды, детей не следует превращать в лакомок, поэтому нельзя давать им выбирать себе кушанья. Если нет уважительной причины для отказа, просьба ребенка должна быть выполнена; если есть причина не выполнять ее, то нельзя поддаваться упрашиваниям. Всякий отказ дается раз и навсегда.

Опираясь на опыт «Филантропина», Кант настойчиво рекомендует физические упражнения, что было в то время педагогическим новшеством. Бег, прыжки, подниманье и переноска тяжестей, плаванье, метанье в цель полезны детям. Полезны игры на свежем воздухе. Ребенок должен уметь играть. Но игру не следует смешивать с работой. Кант не приемлет устремлений Базедова учить детей шутя и играя. Обязательные занятия в школе – работа, ее выполняют ради определенной цели. Игра содержит цель в себе самой, здесь главное – сам процесс, а не внешний результат. Уменье различать труд и игру важно и для взрослых, последние не скачут на палочках, но у каждого есть свой конек. Крайне вредно приучать ребенка смотреть на все как на игру. Школа – это принудительная культура, хотя своей целью она должна иметь воспитание свободного человека.

«Мы знаем столько, сколько удерживаем в памяти». Эта латинская поговорка говорит о необходимости тренировать память. Систематическое чтение и пересказ, изучение языков укрепляют память. Проглатыванье романов, по мнению Канта, ослабляет ее. Вот почему из рук детей надо вырывать романы. Читая их, они создают в романе новый роман, ибо понимают его превратно, мечтают и сидят без всякой мысли в голове. А рассеянность – враг воспитания.

Воспитатель не должен злоупотреблять наказаниями. Это крайняя мера, прибегать к которой следует с величайшей осторожностью, так чтобы дети видели, что они в конечном итоге всегда служат их исправлению. Частые наказания не достигают цели, как и наказания, назначенные в припадке гнева.

Труднее всегда воспитать в человеке моральную культуру, которая основывается на принципах. Для нее уже мало одной дисциплины. Принципы суть законы, но только субъективные, проистекающие из характера, убеждений и ума человека. Вырабатывая характер, следует воспитывать три черты – послушание, правдивость, общительность.

В заключение Кант говорит о половом воспитании. Тринадцатый или четырнадцатый год у мальчика переломный: возникает половая наклонность. Она развивается неизбежно, не имея даже перед собой объекта. Следовательно, сохранить юношу в неведении и невинности невозможно. Молчание лишь увеличивает зло; это видно по воспитанию прошлых поколений. Ныне справедливо полагают, что с юношей надо говорить обо всем, не таясь, ясно и определенно. Конечно, тема деликатная и не может быть предметом общественного разговора, но приемлемую форму беседы можно найти всегда. В соответствии со взглядами своего времени Кант предлагает педагогу внушить юноше отвращение и страх перед мастурбацией. «Физические последствия крайне вредны, но последствия в смысле нравственности еще хуже. Иные задают вопрос, позволительно ли юноше вступать в общение с другим полом? Если уж приходится выбирать одно из двух, то это во всяком случае лучше. Там юноша действует вопреки природе, здесь нет». Беда, однако, в том, что способность продолжать свой род опережает способность содержать детей. Поэтому прямая обязанность юноши – ждать, когда он будет в состоянии жениться. Счастливый брак – награда за беспорочное поведение.

В какой мере идеи Канта о воспитании воплощались в его собственной педагогической практике? Кант имел дело со студентами, юношами, прошедшими первоначальные ступени воспитания. Задача университетского преподавателя состояла в том, чтобы дать знания и научить самостоятельно мыслить. Второе, разумеется, важнее первого: знания дело наживное, а привычка и способность думать приобретаются с трудом. Механическое запоминание, зубрежка вредны. Кант бывал недоволен, когда студенты на лекциях записывали за ним все подряд, это ему просто мешало. Начав лекцию, он прежде всего заботился, чтобы быть понятным. Если нить понимания обрывалась, он останавливался и возвращался назад. В расчет принимались средние способности. «Я читаю не для гениев: они сами себе прокладывают дорогу, но и не для дураков; ради них не стоит напрягаться, а для тех, кто находится в середине и хочет подготовить себя к будущей работе».

Он выбирал обычно кого либо из близко сидевших слушателей и по его лицу следил за тем, как доходит то, что он говорит. Возникала устойчивая связь, и любой непорядок в аудитории мог нарушить течение его мыслей. Однажды он был рассеян и читал хуже обычного, потом признался, что сосредоточиться ему мешал находившийся прямо перед ним студент, на куртке которого отсутствовала пуговица.

Во время лекции он сидел за невысоким пультом, на котором лежал листок с записями или учебник, испещренный пометками. Учебники служили не только для пересказа, не только для систематизации материала, но и для полемики. Лекция превращалась в диалог. Трудные пассажи чередовались с иллюстративным материалом, остротами, шутками. Яхман, слушавший Канта в 70 е годы, свидетельствует: «Его остроумие отличалось легкостью, изобретательностью, глубиной мысли. Это были молнии, сверкавшие средь бела дня, он приправлял ими не только обычную речь, но и лекции. Остротами он придавал доступную форму глубокомыслию, опуская своих утомленных слушателей с заоблачных высот спекуляции на привычную землю».

На экзамене преподаватель и учащийся меняются местами. Теперь ученик должен объяснить суть дела. Гладкость речи и принятые нормы изложения играют при этом второстепенную роль. Если кому то трудно выразить свои мысли, то это ничего не говорит об умственных способностях. Знаменитого ученого Клавия в детстве исключили из школы за неспособность, так как он не мог писать сочинения по установленному образцу. Впоследствии он совершенно случайно стал заниматься математикой и тут обнаружил диковинный дар.

Еще реальнее возможность ошибки в философии, где глупость легко сходит за мудрость, а новой мысли трудно отстоять права. Вот почему Кант любил повторять, что он учит не философии, а философствовать. «Учиться философии» – значит овладевать субъективной стороной ума, запоминать, как кто то когда то думал; «учиться философствовать» – значит придавать своим знаниям объективный характер, овладевать способностью оценивать чужие мнения. И свой задуманный главный труд Кант создавал не как перечень взглядов и даже не как свод законов науки, а как критическое рассмотрение того, что было сделано и что предстояло сделать.




Каталог: sites -> default -> files
files -> Валявский Андрей Как понять ребенка
files -> Народная художественная культура. Профиль Теория и история народной художественной культуры
files -> Отчет о научно-исследовательской работе за 2014 год ростов-на-Дону 2014
files -> Учебно-методический комплекс дисциплины философия для образовательной программы по направлениям юридического факультета: Курс 1
files -> Цветков Андрей Владимирович, кандидат психологических наук, доцент кафедры клинической психологии программа
files -> Программа итогового (государственного) комплексного междисциплинарного экзамена по направлению 521000 (030300. 62) «Психология»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница