Археология религии: со-бытие рациональностей


Религиозная рациональность: попытка case study



Скачать 360.35 Kb.
страница3/7
Дата01.02.2018
Размер360.35 Kb.
1   2   3   4   5   6   7
Религиозная рациональность: попытка case study. Итак, налицо положительный ответ на вопрос: может ли религия выступить пространством некой своей, только ей присущей рациональности. Однако на этом проблема не исчерпывается. Если рациональность исторически приобрела себе право иметь различные формы и типы, то понятие религии тоже далеко не однозначно. Наличие так называемых «мировых» религий уже ставит под сомнение единое понимание религиозности. Такое положение вещей заставляет предпринять попытку определения частного значения и понимания рациональности, религии и веры в православной парадигме. Частное исследование этого вопроса не претендует на полноту, однако дает некоторые ориентиры для дальнейших дискуссий. Обратимся к определению рациональности, данному А. В. Кураевым и В. И. Кураевым. Под рациональностью авторы понимают «так или иначе стандартизируемую и нормализуемую посредством формулирования и использования относительно устойчивых и разделяемых тем или иным сообществом людей, например, ученых, совокупность правил, норм и стандартов деятельности разума как теоретического, например в сфере познания, так и практического. В зависимости от того, трактуется ли эта совокупность норм и правил как некая всеобщая абстрактная внекультурная и внеисторическая характеристика, либо, напротив, подчеркивается социально-историческая культурная детерминированность, а следовательно, и относительность норм, стандартов и правил, мы имеем дело либо с так называемым классическим европейским рационализмом, сформировавшимся в Новое время, либо с различными моделями неклассического рационализма или неорационализма». [6, с. 74]

Подобная релятивистская формулировка рациональности расши­ряет пространство рациональности до максимальных пределов, включая сюда и гипотетическое знание, а именно, его особый тип, который, как считают авторы, можно обозначить как религиозную веру. Причем суть веры вообще и религиозной веры в особенности состоит, как утверждает, например, В. С. Соловьев, «в признании чего-либо истинным с такой решительностью, которая превосходит силу внешних фактических и формально-логических доказательств». [17, с. 98] Таким образом, оказывается, что постулаты веры сильнее всех рациональных доказательств или, как минимум, представляют собой особый тип рационального, гипотетического знания. В этом отношении интересно заметить, что, следовательно, такой шедевр средневековой схоластики, как доказательства бытия Бога, полностью попадает в сферу рационального. Иными словами, решительность утверждения в религиозной парадигме обладает не меньшей рациональностью, чем построение формально-логических доказательств.

Более того, «религиозная вера есть такое своеобразное духовное состояние, в котором мы согласны признавать, считать достоверным, утверждать как истину нечто такое, что само по себе не очевидно, не может быть удостоверено, для чего нельзя привести убедительных оснований помимо ссылки на какие-либо тексты или свидетельства, авторитет которых столь высок, что они должны просто безусловно быть приняты (Священное писание, высказывания основателей религии и т. п.). Опираясь на традиции патристической мысли, писания и высказывания ряда православных просветителей, труды некоторых выдающихся русских религиозных философов, православных мыслителей XX столетия, мы стремимся показать, что религиозная вера не есть вера-предположение или вера-авторитет, а особый тип достоверного знания, опирающийся на живой религиозный опыт человека. [6, с. 75] Не будем уделять большого внимания противоречивости высказывания: с одной стороны убедительными основаниями выступают безусловно принятые авторитетные источники, с другой – вера не есть вера-авторитет. Более того, в основу источниковедения всей патристической мысли и далее положены тексты Священного писания, и логика доказательств строится на предположении реальности происходившего в нем, на признании реальности того, что можно назвать событиями, вероятность которых в любой продолжительности времени стремится к нулю, т. е. чуда.

Однако построение иной, религиозной рациональности объясняется и с другой точки зрения. Дело в том, что далеко не всегда религиозная вера – неотъемлемый компонент религии. Несмотря на то, что «вера» считается синонимом религии, только христианство начинает характеризовать себя словом «вера». [6, с. 76] В исламе вера – более верность, преданность Пророку и его учению. На Востоке вера – это знание высших законов мироздания, знание тайны спасения. Ветхий Завет, по мнению авторов, сближает суть религиозной жизни с «законом». В Пятикнижии слова «вера» нет вообще, а в Ветхом Завете оно впервые появляется только в седьмой книге – кн. Судей (9, 15–16). В русском переводе этого слова нет и здесь. Дело в том, что в еврейском языке вера – «аман» (отсюда аминь) – означает скорее твердость, уверенность. На греческий язык это слово перевели двумя: как «пистис» и «алетейя». Отсюда в русский перевод вошли два ряда библейских текстов, одни из которых говорят о вере, другие – об истине. В каждом случае выпадает половина смысла. [6, с. 76] Однако я полагаю, рациональность «закона» Ветхого Завета далека от рациональности веры, и дело здесь не в неточностях перевода или отсутствии слова с эквивалентным значением. Дохристианский Ветхий Завет ближе не к христианскому пониманию «веры», а к языческому. Вера Нового Завета – это вера, потому что абсурдно. Вера Ветхого Завета – это твердая уверенность. Это более знание, потому что оно проверено, удостоверено и теперь наверняка – правильно.

Язычество, считают авторы, не верит в богов и духов, а стремится разобраться в их мире, чтобы подчинить духовный мир себе и своим интересам, полагаясь при этом на магическую технику своих ритуалов и заклинаний. Как писал А. Ф. Лосев, в позднеантичное время религиозное чувство римлян «очень осторожное, малодоверчивое. Римлянин не столько верит, сколько не доверяет. Он держится подальше от богов. Настроение и душевное состояние вообще играли малозначительную роль в этой религии. Надо было уметь выполнить форму культа, надо было знать, какому богу, когда и как молиться – и бог не мог не оказать помощи, он юридически был обязан помогать. Бог обязан действовать, если соблюдены все правила молитвы» [6, с. 35–37]1. Однако подобное понимание «языческой веры» близко пониманию веры как знания в Ветхом Завете. Лишь христианин (или человек, выросший в сфере христианского влияния на культуру) скажет: не «я умею», «я знаю», «я выполняю» или «я слушаюсь», но «я верю, верую» [6, с. 76]. Здесь мы видим противопоставление «знаю» и «верю», т. е. вера не есть знание.

Богословские игры смыслами мало помогают в выявлении православной религиозной рациональности. По утверждениям авторов, с одной стороны, вера и знание – разные вещи, так как в науке и в духовном познании задействованы в принципе разные структуры человеческого существа. [6, с. 82] Вера противоположна знанию не потому, что она неаргументирована или неуверена в своем предмете. Это не некая ущербность знания. Это просто совершенно иная форма установления отношений с Истиной. [6, с. 83]

С другой стороны, их позицию прекрасно выражает цитата А. Лосева: «или вера отличает свой предмет от всякого другого – тогда этот предмет определен и сама вера определенна, или вера не отличает своего предмета от всякого другого – и тогда у нее нет ясного предмета, и сама она есть вера ни во что, т. е. не вера. Но что такое фиксирование предмета, который ясно отличен от всякого другого предмета? Это значит, что данный предмет наделен четкими признаками, резко отличающими его от всякого иного. Но учитывать ясные и существенные признаки предмета не значит ли знать предмет? Конечно, да. Мы знаем вещь именно тогда, когда у нас есть такие ее признаки, по которым мы сразу отличим ее от прочих вещей и найдем ее среди пестрого многообразия всего иного. Итак, вера в сущности своей есть знание». [9, с. 104] Здесь можно было бы прекратить прения, но это знание оказывается формальным и номинальным, так как все-таки, по Кураевым, видения Бога нет. Можно видеть что-то «окрест Бога», но не самое бытие Божества, не Его Сущность. [6, с. 86] Следовательно, предмет опять теряет четкие, ясные и существенные признаки, по которым «мы сразу отличим его от прочих вещей». Следовательно, такая вера опять не есть знание.

Однако «доводы сердца» могут договориться с «доводами разума», если последний согласится считать свою собственную, внутреннюю природу не менее важным источником опыта, чем мир внешний. [6, с. 87] Ведь «есть знание, предшествующее вере, и есть знание, порождаемое верой». Конечно, и это последнее знание неполно и апофатично, ибо божественная истина не выразима человеческими словами и мерками. Но принципиальная непознаваемость Божества не должна служить основанием для запрета на духовно-познавательную деятельность вообще [6, с. 88], потому что, если какое-то знание получено нерациональным, нетехнологичным путем, это не значит, что оно не может быть рационализировано позднее. [6, с. 92] Оправдание нерациональности знания опять ведет к тому, что старая максима о философии как служанке богословия может быть истолкована на новый лад, когда рациональность призвана стать служанкой веры.






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница