Абстрактного имени Москва 1997 ббк 81



страница9/20
Дата01.02.2018
Размер4.94 Mb.
ТипКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20
А. Вежбицкая
Стремление к уяснению природы и свойств такого явления действительности, как сознание, сопровождает человечество на протяжении многих веков его существования. Однако обнаружить особенности духовной активности человека, не изучив отношения духа к реальности, невозможно. Поэтому проблема знания оказывается центральной в теории познания, открывающей доступ к теории сознания.

Что такое “знание” и что значит “знать”? — это вопрос философский, если философию понимать не только как науку, представляющую собой совокупность специфических текстов — результатов ментальной активности человека в определенной сфере, но в первую очередь как “мыслящее рассмотрение предметов”482, то есть как деятельность. Деятельность по выявлению сущности, стоящей за выделенными словами, объединяет и психологию, и лингвистику, и теорию искусственного интеллекта в единую науку, получившую в наше время название когнитивной науки (когитологии, когнитологии).

В имплицитной форме вопрос о сущности знания присутствует и в художественном сознании, иллюстрацией чего могут быть слова Фауста: “Я этот свет достаточно постиг. Нам здешний мир так много говорит! Что надо знать, то можно взять руками”. В эксплицитной — в философском сознании (ср. слова Платона об особом типе людей: “Они утверждают, будто существует только то, что допускает прикосновения и осязания”483).

В нашей философской науке знание определяется в духе классического рационализма как “отражение объективных характеристик действительности в сознании человека”484, где “объективное” означает не что иное, как верифицируемое, достоверное, принимающее значение истинности. Между тем так определяемое знание — лишь один из существующих видов знания.

История эпистемологии показывает, что объективному знанию могут в равной мере соответствовать как знания эмпирические, опытные, донаучные, то есть житейские (и это наивный реализм здравого смысла), так и знания научные, энциклопедические. Лейбниц писал: “Обыкновенно лишь знатоки имеют достаточно правильные идеи вещей”485. Под именем “знатоки” здесь подразумеваются люди, имеющие опыт скорее научного постижения мира, нежели житейского.

Знание чувственное и рациональное и соответствующее им знание “по мнению” и “по истине” выделяются со времен античности. Знанию чувственному, эмпирическому, недостоверному, вероятностному, доксальному, другими словами — ненаучному (а лучше сказать, вненаучному, поскольку определение “ненаучный” коннотирует негативную оценку ‘неправильный’) противостоит знание рациональное, теоретическое, достоверное, истинное — научное. И это далеко не полный перечень выделяемых современной когнитивной наукой видов знания.

Долгое время знанием считалось только истинное знание (досто­верное, рациональное). Включение в объем понятия “знание” его донаучных и вненаучных видов, присущих отличным от науки формам духовности, — особенность современного состояния научной мысли. В научном дискурсе это многообразие отражается во множестве терминологических сочетаний, сужающих общее родовое понятие до видовых: “интуитивное знание”, “скрытое знание”, “научно обоснованное незнание”.

О глаголе знать написано немало486, хотя написанное не исчерпывает всей глубины его содержания. Грамматическая форма этого глагола, в частности предложно-падежная рамка, представляет собой интерес для лексической семантики. Конструктивно обусловленные значения глагола отражают различия в форме существования знания в сознании. “Знать о Х” = ‘субъекту знания известно, что Х существует’. Это знание поверхностное. Его можно назвать знанием феноменальным. “Знать про Х” = ‘субъекту знания известны параметры, свойства Х, но в тексте эти знания не раскрыты’. Это знание, не будучи вербализованным, свидетельствует о том, что его носитель обладает информацией, в какой-то мере отражающей сущность явления и при необходимости эксплицируемой. Оно может быть названо ноуменальным имплицитным. “Знать, что Х имеет У1, У2, У3... Уn, где У = f(Х)” = ‘субъект знания раскрывает свойства Х в тексте’, то есть дает его вербальную развертку. Такому виду знания может быть дано название ноуменального дискурсивного. Это знание рациональное, являющееся высшей формой знания с точки зрения его участия в формировании сознания индивидуума, поскольку только оно, будучи вербализованным, способно передаваться в процессе социальных взаимодействий, обеспечивая социуму совместное знание (со-знание) какого-либо явления действительности.

То, что индивидуум знает из своего уникального опыта, но не может эксплицировать, передать другому, известно ему одному и составляет его подсознание. То, что знает социум, эксплицирует, но не может верифицировать, является сверхсознанием в структуре сознания индивидуума. Широко понимаемый термин “сознание” означает способность личности ориентироваться в мире и включает в себя подсознание и сверхсознание, объединенные термином “бес­сознательное”. Узко понимаемый термин “сознание” (“отчетливое сознание”) охватывает только способность человека к “самоотчету”, то есть к осознанию собственных умственных и волевых актов, что неотделимо от дискурсивного мышления и его продукта — информации. Таким образом, структура знания, во многом определяющая структуру сознания личности, выводима уже из грамматического контекста глагола знать. Но наиболее полную информацию о его содержании дает, естественно, лексико-семантический контекст.

Анализ семантики предложений, раскрывающих содержание знания, позволяет разграничить знания по способу их приобретения. Первый источник знания — это опыт, имплицитно отраженный, например, в высказывании: Эта доска слишком тонкая, чтобы по ней можно было пройти. К знанию, отраженному в этом суждении рациональной оценки, говорящий пришел эмпирически (методом проб и ошибок). Кстати сказать, предложения, где эпистемическое состояние знания эксплицировано глаголом знать, воспринимаются как реплика несогласия говорящего, пытающегося убедить слушающего в своей правоте: Я знаю, что эта доска слишком тонкая, чтобы нам можно было по ней перейти через ров.

Предложения рациональной оценки, а также протокольные предложения основаны на опытном, эмпирическом знании, о котором известный американский психолог не без иронии писал: “В прошлом представители одного прогрессивного направления в психологии утверждали, что знание связано с собственным опытом ребенка. Впоследствии эта мысль стала банальностью относительно дома, знакомого почтальона или мусорщика родного городка”487. Мир опыта — это естественный, но ограниченный мир, являющийся источником знания, обеспечивающего ориентацию человека лишь в повседневной жизни. Однако именно этот вид знания является базовым для всех других его видов (ср.: лат. sapere sapor = ‘вкус’).

В традиционной структуре научного знания самый распространенный источник его — доверие авторитету (учителю, тексту): Я знаю, нам лектор рассказывал; Я знаю, я об этом читал. Но высшей формой научного знания является знание теоретическое — явное, дискурсивное, основанное на сплаве доверия исследователя факту, авторитету и собственному разуму, выстраивающему приобретаемую информацию об изучаемом явлении во вскрывающие его структуру логические цепочки (формулы, схемы, доказательства), воспринимаемые другими и при необходимости подтверждаемые. Обыденная формулировка знания научного “Знаю, потому что могу объяснить и меня поймут те, с кем у меня общий объект внимания” существенно отличается от формулировки знания вненаучного “Знаю, но сказать (объяснить, выразить) не могу”, невербализуемого представления об объекте интереса.

Для исследования знания наивного, составляющего содержание обыденного сознания, большое значение имеет изучение основного его источника — верований: Вы так считаете, потому что верите или знаете? — Считаю — значит верю, потому что знаю. Ответ в этом диалоге может быть и иным: считаю — значит знаю, потому что верю. Первый ответ характеризует рационалистическую ориентацию, сциентистскую, второй — мифологическую, сенсуалистскую.

Таким образом, знания, разделяемые по источнику их получения, сводятся к трем основным видам: знание по опыту (эмпирическое), знание по доверию авторитету (человеку, книге, то есть тексту) и знание по мнению (доксальное). С позиции социальной знание можно определить как “негенетически передаваемую информацию о мире”488. А такой вид информации есть не что иное, как культура. С позиции психологической в знании можно видеть определенное ментальное состояние субъекта, при котором он уверен в том, что его представление о некотором положении дел адекватно действительности. Понятно, что источники такой уверенности могут быть различными. “Что есть знание?” — спрашивал В. Одоевский. И отвечал: “Воззрение на предметы”489. В этом своем естественном для философского идеализма ответе он был близок к Платону, который объектом истинного знания считал область умопостигаемого, а область зримого, опытно проверяемого — объектом мнения.

Если сравнивать разные виды знания по широте их представленности в сознании отдельного человека, то можно, очевидно, констатировать, что прочно укоренены в сознании ограниченные эмпирические знания, широко представлены знания текстовые, энциклопедические, имеющие характер сведений, и совсем безграничны знания-представления, продуцирующие мнения.

Особое место среди выделяемых видов знаний имеет “языковое знание”. Когнитивная лингвистика раскрывает значение этого сочетания следующим образом: говорящий по-русски знает, что за именем вода стоит определенное вещество, но не знает его химического состава. Такое употребление терминологического сочетания представляется достаточно тривиальным. Сочетание “языковое знание” взято в названии главы в кавычки, поскольку оно представляет собой термин И.А.Бодуэна де Куртенэ.

В разных своих работах он пишет о так называемом “третьем виде знания” — языковом и ставит его в один ряд с “теоретически-научным” и “интуитивно-артистическим”. В меморандуме “Языкознание, или лингвистика, ХIХ в.” термин “языковое знание” употребляется, но не раскрывается и не иллюстрируется. В других статьях дается материал, позволяющий конкретизировать его содержание. В статье “Количественность в языковом мышлении” отмечается, что “из языкового мышления можно вывести целое своеобразное языковое знание, знание всех областей бытия и небытия, всех проявлений мира”490. В статье “Язык и языки” мы находим примеры тех языковых употреблений, из которых это знание, по мнению Бодуэна де Куртенэ, может быть выведено: дух общества, смерть похищает отца у детей491. В этих словоупотреблениях он видит реликты древних воззрений человека на соотношение слова и предмета.

И.А.Бодуэн де Куртенэ впервые употребил термин “языковое знание” в 1901 г. Через 20 лет эту идею развил А.М.Пешковский, считавший, правда, что только простолюдин верит, что “болезнь можно вогнать и выгнать”, что “беда приходит сама”, а “совесть заедает”492. Г.Г.Шпет говорил о “словесном знании”493, но под ним он понимал тот вид знания, который называется дискурсивным.

В третьем виде знания (языковом) отражаются все внеязыковые представления носителей той или иной культуры независимо от их социального статуса и уровня образования. И.А.Бодуэн де Куртенэ безоговорочно соглашается с В.Гумбольдтом в том, что язык — это своеобразное мировоззрение. Сходные мысли по этому поводу высказал и Э.Бенвенист: “Язык создает воображаемую реальность, одушевляет неодушевленное, позволяет видеть то, что еще не возможно, восстанавливает то, что исчезло”494. Суммируя сказанное, можно заключить: языковое знание — это все то, что данный язык знает (на уровне рациональном/логическом и внерациональном/сублогическом) о действительности и о себе как фрагменте этой действительности.

Языковое знание, не осознаваемое говорящими, предопределяет сочетаемость единиц языка в речи и проявляется в этой сочетаемости. Как выражающее не только мировоззрение, но и мироощущение, оно плохо поддается логической обработке. Базируется языковое знание на уходящих в глубь веков и формирующих коллективное бессознательное представлениях, которым противоречит рациональное знание и которые обнаруживаются во вторичных предикатах. Можно вспомнить ставший классическим для этих случаев пример сочетания имени солнце с глаголами движения. Подобные словосочетания свидетельствуют о том, что рациональные знания отлитым в языке представлениям не мешают. Более того, первые вырастают из вторых. А для выявления оперативных единиц индивидуального сознания совершенно необходим анализ средств кодирования обоих видов знания. Что же касается общественного сознания, то оно функция языка, поскольку совокупное знание непременно оязыковлено и тем самым объективировано.

Исследование сознания во всей его полноте, необходимое для построения искусственного интеллекта, вызвало к жизни особый объект, который еще лет 15—20 назад лингвистика не рассматривала, объявляя его “узуальной сочетаемостью”. Тогда господствовал компонентный анализ. Его объектом были такие единицы языка, которые заключают в себе донаучные, языковые (“наивные”, “обыденные”, “обывательские”) понятия, находящиеся в отношениях необходимой (resp. системной) семантической обусловленности. Это означает, что сема значения (компонент интенсионала) слова отражает только лингвистически релевантные свойства объекта или явления, то есть те, которые необходимы для различения языковых понятий. Компонентный анализ, являясь особой формой препарирования значения слова, оказывается одновременно и формой представления языковых знаний об объектах, достаточно хорошо структурированных с логической точки зрения (холостяк, племянник, шалаш, синий/красный, река, ручей). Сейчас иными являются и объект лингвистического анализа, и его метод.

Проблема соотношения языка и сознания в постструктуралистском лингвистическом пространстве успешно решается на материале, который поддается стереотипизации и моделированию. С помощью такого ключевого понятия когнитологии, как “фрейм”, описываются разворачивающиеся в пространстве и времени ситуации. Бесспорные успехи в обработке естественного языка с этих логических позиций в очередной раз, как и при компонентном анализе, свидетельствуют о победе ratio (рассудка) над объектом исследования. Но ratio побеждает там, где материал структурирован в соответствии с возможностями ratio и где он сам их создал, то есть там, где есть причинно-следственные отношения. Однако в естественном языке очень много такого, что рассудку не по силам. “Познание, — как писал В.Гегель, — не замечает, что дошло до своей границы, а когда оно переходит эту границу, оно не знает, что находится в области, в которой определения рассудка уже не имеют силы, и продолжает применять их там, где они неприменимы”495.

Области действительности, где отступает рассудок и бессильно знание рациональное, открыты разуму с его способностью интуитивного прозрения и синтетического видения предметов физического и гипотетического пространства, а также способностью проецировать на опытно постигаемые свойства первых, видимых, вторые, умопостигаемые. Рациональное знание обеспечивает понимание логических отношений между явлениями мира, а внерациональное языковое — восприятие сублогических связей (главным образом ассоциативных метафорических) между ними.

Умозрительные предметы гипотетического, ментального пространства являются десигнатами особой категории абстрактных субстантивов, которые в наше время получили не очень удачное название “культурные концепты”. Многочисленные работы посвящены изучению их сочетаемости. В предикатах абстрактных имен, так называемых вторичных предикатах, обнаруживаются наши обыденные представления о стоящих за именами сущностях, то самое “языковое знание”, которое порождает мифологемы сознания (коллективное бессознательное) и выявляет их. Мы понимаем контекст у судьбы, обокравшей меня только потому, что имеем на сублогическом уровне пресуппозицию существования судьбы и знаем о ее возможной враждебности к человеку.

Центральной проблемой когнитивного подхода к языку является изучение структуры представления в языке знания различных видов. Методом анализа “культурных” концептов (имен-интуиций, экзистенциалов, антропоцентрических имен) стал концептуальный анализ, позволяющий восстановить все знания и представления, связанные воедино тем или иным абстрактным именем и проявляющиеся в его сочетаемости с предикатами. Однако современная научная мысль не удовлетворяется достигнутыми результатами, о чем свидетельствуют появившиеся в последнее время статьи, в которых высказывается несогласие одних исследователей с положениями и выводами других, работающих в этом направлении.

Ю.Д.Апресян, критикуя концепцию Дж.Лакоффа, В.А.Ус­пенского, Н.Н.Перцовой, считает, что на основании “простой расшифровки языковой метафоры”496 рискованно делать заключе­ние о том глубинном образе, который мотивирует сочетаемость абстрактного имени. Однако не все в критических аргументах автора оправдано. Ю.Д.Апресян не соглашается с В.А.Успенским в том, что предикаты лопнуть и быть дутым имени авторитет дают какие-либо основания для моделирования его концепта, поскольку лопаться могут веревка, струна, перчатка, стекло, а дутой может быть трубка.

Некорректность замечаний Ю.Д. Апресяна состоит, как представляется, в том, что ни одно из приводимых им в качестве контраргумента имен не может принять оба предиката одновременно, между тем в подвергаемой критике концепции моделирование контуров глубинного бессознательного образа опирается именно на языковой факт соединения различных (в том числе и логически противоречивых) предикатов с одним субъектом. Кроме того, сомнительна возможность словосочетания дутая трубка, хотя вполне возможно дутое стекло. При этом стекло может лопнуть, но его нельзя завоевать, как авторитет.

Ю.Д. Апресян полагает также, что сказать дутая репутация или дутые обвинения в суде по-русски можно и даже нормально. Даже если это и так (а эти сочетания выглядят окказиональными, ср.: Своеобразие фильма, ставщего событием года. Даже если это дутое явление, наверное, оно достойно серьезного анализа (НГ 30.05.97)), то все равно дутая репутация не может лопнуть (*его репутация лопнула). План же лопнуть может, но его не надуть. Если же репутация может и лопнуть и быть дутой, то это уже какой-то совсем другой язык. В русском языке она может быть подмоченной, испорченной.

В.А.Успенский говорит о тех предикатах, которые имя авторитет принимает в русском языке и сочетание с которыми нормативно для имени: заслужить, завоевать, заработать, лопнуть497 и т. д. Выявляются эти предикаты как поверхностная сочетаемость глубинных семантических параметров, легко восстанавливаемых из поисковых вопросов: откуда берется, что с ним делают и под. Главный недостаток такого метода анализа Ю.Д.Апресян видит в том, что общая концептуальная картина получается “чересчур непоследовательной и неспецифической для ключевых слов” (имеются в виду рассматриваемые абстрактные имена).

С чем нельзя не согласиться в доводах Ю.Д.Апресяна, так это с тем, что делать заключение об образе, мотивирующем сочетаемость имени, на основании “простой расшифровки языковой метафоры” — дело рискованное, однако не потому, что такие “интерпретации основаны на чересчур буквальном прочтении омертвевших метафор, давно утративших связь с первоначальным образом”498. Во-первых, связь, утраченная давно, не есть связь, утраченная совсем, а во-вторых, в анализируемых Ю.Д.Апресяном работах речь идет о восстановлении не этимологической, а мифологической связи основного и вспомогательного субъектов метафоры, о выявлении чувственной, иррациональной основы этой связи.

В материалах статьи Н.Н.Перцовой рассматривается узуальная и окказиональная сочетаемость имени время, но только в отношении первой можно говорить об “омертвении”, “немотивированности”, хотя именно узуальные сочетания типа течение времени, выиграть время, убить время, анализируемые в работе499, позволяют выявить те присущие русскому языковому сознанию представления о невидимой сущности, скрывающейся за именем время, которые родило коллективное подсознание и которые сознание воспринимает как мифологемы.

Что же касается “непоследовательности” получаемой концептуальной картины ключевых слов, то, как ни парадоксально, именно в этой непоследовательности и даже противоречивости ее черт заключается семантико-прагматическая специфичность абстрактного имени. Логическая непротиворечивость соединения свойств “плотность” (‘твердый’), “вес” (‘тяжелый’), “температура” (‘холодный’), “цвет” (‘темный’) в сигнификате понятия имени камень подтверждается эмпирически наличием физической субстанции (тела) с такими свойствами.

Иное дело духовная субстанция, именуемая, например, свободой. В сигнификате этого понятия заключены обязательные и противоречащие друг другу признаки, о которых речь уже шла: ‘отсутствие препятствия внешнего, физического’ и ‘наличие препятствия внутреннего, нравственного’, не исчерпывающие, однако, всего содержания имени свобода. И не существует такой физической субстанции, такого “тела”, которое могло бы подтвердить правильность и полноту выделенных в сигнификате понятия признаков и убедить в этом сомневающихся.

В именах метафизических сущностей скрыта точка зрения на действительность, в частности на непосредственно не наблюдаемый континуальный мир человеческих связей и отношений, эмпирической моделью которого является сеть с узлами-именами, а логической — актанты (роли) разного рода ситуаций. Включение точки зрения в содержание этих имен обусловлено их сложностью и многогранностью, что и проявляется в сочетаемости: свобода от предрассудков, суеверий, забот; свобода для творчества, созидания; свобода передвижения, слова, собраний. А многогранность как геометрический параметр предполагает невозможность восприятия всех граней фигуры одним наблюдателем. Одновременно все грани могут видеть только разные наблюдатели. Поэтому объективную картину рисует “совокупный” художник, отражает “совокуп­ный” наблюдатель. И этот наблюдатель — язык.

Что же касается языковедения, то оно, по словам Гумбольдта, “должно уметь опознавать и уважать проявления свободы (воздей­ствия человека на язык — Л. Ч.)”, а также “с не меньшим старанием должно отыскивать и ее границы”500. В воздействии человека на язык Гумбольдт видел “начало свободы” как необходимое условие деятельности личности, проявляющееся в возможности выбирать языковые средства в процессе речетворчества. Свобода выбирать актанты и сирконстанты имени свобода обусловлена концептуальной позицией говорящих и определяет границы стоящего за этим именем фрагмента действительности в его преломлении русским языком, а также тех семантических инвариантов, которые задают пределы его понимания. При этом, как отмечает Гумбольдт, в конкретных речевых ситуациях “у каждого вспыхивают в сознании соответствующие, но нетождественные смыслы”501, что обеспечивает, как он считает, одновременное “понимание и непонимание” слова.

Доступное рассудку содержание понятия свобода, включающее в себя инвариантные компоненты, обусловливает, как отмечалось, его семантическое отграничение от соседей — произвол, воля, анархия, возможность, право, с одной (синонимической или квазисинонимической) стороны, закон, запрет, совесть, долг — с другой (антонимической), что и обеспечивает относительное взаимопонимание. Когда говорящие употребляют слово свобода, то они очерчивают то семантическое пространство, которое стоит за этим именем, а не за другим. Это актуализируемое пространство не одномерно. Внутри него действуют разные векторы, создающие высокое внутрипространственное семантическое напряжение. К именам таких пространств в первую очередь и приложимо гумбольдтовское определение: слово “не служит оболочкой для законченного понятия, но просто побуждает слушающего образовать понятие собственными силами, определяя лишь, как это сделать”502.

Если же иметь в виду широту семантических связей слова свобода, то следует отметить, что это такая “клавиша духовного инструмента”, которая приводит к вибрации целого, и “вместе с понятием, всплывающим в душе, согласно звучит все соседствующее с этим отдельным звеном, вплоть до самого далекого окружения”503. В качестве примера неблизкого семантического окружения можно привести слово репутация, связанное с идеей свободы, но только как с имплицитной семой: Я скорее боюсь репутации... чем не желаю ее, ибо, по моему мнению, для приобретающих ее это всегда чревато определенным уменьшением свободы и досуга504.

Несмотря на различия в сочетаемости имени свобода во всех употреблениях присутствует семантический примитив “мочь” в вариантах “Я могу” и “Я не могу”, из чего следует, что это имя обозначает не столько внешнее по отношению к личности положение дел, сколько ее ментальное состояние, связанное с осознанием личностью своих возможностей и их оценкой: “Я знаю границу, через которую не могут переступить мои желания, поэтому я свободен ее не нарушать”. Осознание отсутствия в какой-то момент тех ограничений, которые были обязательными и перешли в разряд потенциальных, связывается с именем свобода.

Переживание абстрактной сущности индивидуумом, в идиолекте которого есть ее имя, неизбежно приводит к проекции этой сущности на эмпирически постигаемые элементы опыта, что ведет, в свою очередь, к соединению абстрактного имени с разными предикатами физического действия, дескриптивными прилагательными, конкретными вещными существительными, анализ которых позволяет раскрыть его (имени) ассоциативные контуры: А (1) дышать воздухом свободы (2) свобода пьянит; Б (1) получить, принести, потерять (2) завоевать, отстоять, защитить свободу; В (1) силки свободы (2) свобода в пещере (НГ 19.11.96).

Первая группа контекстов демонстрирует видение свободы как физического вещества, в одном случае необходимого для жизни, а в другом — производящего приятное воздействие. Вторая группа контекстов имплицирует соответственно семы ‘физический предмет, вещь’ и ‘ценность, сохранение которой рассматривается как цель деятельности’. Контексты третьей группы представляются нетривиальными и основываются на уникальных коннотациях. Так, сочетание В (1) представляет свободу как ловушку, то есть такие объективные условия, в которые человек попадает не по своей воле и которые оценивает негативно. Контекст В (2) дает иную импликатуру, поскольку базируется на иных в сравнении с В (1) ассоциативных представлениях носителя русского языкового сознания о свободе как социальном феномене: для свободы нужен а) простор (его нет в пещере) и б) определенный уровень цивилизованности общества, отраженный в существовании таких понятий, как закон и право (пещера — символ дикости, нецивилизованности), что осознается говорящими с высоким уровнем языковой компетенции: Свобода начинается с закона, закон — с права (А. Кабаков. Радио России 30.09.93). Таким образом, сочетание В (2) представляет собой своего рода оксюморон и выражает негативную оценку того, что принято называть свободой, но что, по мнению говорящего, ею не является. Это могут быть анархия, своеволие, произвол, но не свобода. Возможен и другой смысл, возводящий сочетание в ранг иронического, обозначающего, по разумению говорящего, отсутствие свободы как особой формы общественных отношений.

Помимо различия ассоциатов имени свобода есть различия и в его логических интерпретациях, обусловленные уже упоминавшейся релятивностью его семантики: Человек свободу дает себе сам (А. Пятигорский); Свобода — вид дисциплины и образа жизни, которые ты сам выбрал (Центр-Plus № 26, 1996). И именно эта релятивность обусловливает разнородность, пестроту и логическую несообразность картины имени свобода. Однако такая картина воспроизводит объективно существующее в языке видение определенного фрагмента метафизической действительности.

Критикуя концепцию Дж.Лакоффа, Ю.Д.Апресян приводит те же аргументы, что и по поводу имени любовь, присутствующего в анализируемом Лакоффом корпусе концептов, считая, что вещные коннотации этого имени “относятся к чересчур разным областям природы и деятельности человека” и также “не складываются ни в какую единую картину”505. Но для абстрактного имени, каким является любовь, это нормально и объяснимо, поскольку любовь, как и счастье, не первичные эмоциональные состояния, подобные, например, страху или радости. Любовь и счастье — сложные психические состояния, являющиеся не только эмоциональными, но и интеллектуальными: их и чувствуют и понимают (а может быть, чувствуют, когда понимают, что они есть?). Поэтому к их именам возможны вопросы, которых не принимают имена первичных эмоций, того, что только чувствуется: “Ты знаешь (уверен), что ты счастлив (что это любовь)? Я считаю себя счастливой” при вовсе невероятном “Ты знаешь (уверен), что ты рад/чувствуешь радость (испытываешь страх)? Я считаю себя испуганным (радостным)”.

По этой же причине имена счастье и любовь, подобно оценочным предикатам типа роскошь, глупость, ерунда, возможны и естественны в модусе полагания: считать счастьем, любовью / роскошью, ерундой. Имя роскошь является мерой разных вещей, объединенных с точки зрения их необходимости, то есть субъективного отношения к ним, а оно плохо поддается стандартизации, унификации: Речь идет об обложении налогом предметов роскоши. Вопрос только в том, что считать роскошью. Если для одних регионов роскошь — мерседес, то для других — велосипед. (ТВ 29. 04. 1997).

Именно оценочные предикаты К.Леви-Стросс назвал словами с “плавающим означающим”506, занимающими особое место в асимметричных рядах означаемых и означающих, избыток/недостаток которых является, по Леви-Строссу, дифференциальным признаком оппозиции “нормальное — патологическое мышление”: “Нормаль­ное мышление всегда страдает от недостатка означаемого, в то время как патологическое мышление... располагает избытком означающего”507. Рассматриваемые имена сложных психических модусов также являются словами с “плавающим означаемым”, что определяет релятивность их семантики и, как следствие, интерпретируемость. Лингвистически это выражается в замещении валентности на дефиницию, то есть в вербализации того логического варианта, который принадлежит идиолекту. Среди тривиальных дефиниций счастья — имени сложного психического модуса — выделяется определение ребенка 6 лет: Счастье — это когда у тебя есть все хорошее и ты сам хороший (ср.: Хорошо, — подумала Инна. И подумала, что “хорошо” относится к сейчас, а счастье — это “сейчас” плюс “всегда”. В. Токарева. Старая собака).

Если радость508 испытывают тогда, когда ее ощущают, имеют, то счастье — только тогда, когда понимают, что его имеют; счастье производно от знания, а знание, что ты счастлив, — от аксиологической интерпретации действительности. Это тот случай, когда ratio дает пищу для эмоции, хотя эмоция этой “пищей” редко удовлетворяется. Следующий пример демонстрирует ментально-эмоциональную природу счастья, зависимость ощущения от осознания, то есть эмоцию, источник которой в ratio: Не знаю, что такое счастье. Счастье можно испытывать все время. Человек может быть в депрессии, или в состоянии фантастического экстаза, или полного покоя и знать, что все это маски того же самого счастья (Б. Гребенщиков. Интервью журналу “Профиль” № 0, 1996).

Дело, очевидно, в том, что эмоциональные проявления — это природные проявления, а интеллектом человек поднялся и над природой, и над собой и посмотрел на все как бы со стороны. Результатом этого отстраненного взгляда разума на вещи и являются имена метафизических сущностей, в которые он пристально вглядывается. Человек знает свою эмоцию (о своей эмоции) совсем не так, как знает правило грамматики, поведения, треугольник или закон тождества.

Как замечает Ю.Д.Апресян, “эмоции очень непросто перевести в слова”, поскольку они не поддаются непосредственному наблюдению, а только опосредованному (мимика — вспомним греческие маски, информативность жестов, осанки, походки). Психический мир эмоций доступен “взгляду” изнутри, ощущению. Это интровертный модус эмоции. Но первичные эмоции (их группировки нетождественны у разных исследователей) — сложные соматические состояния, осознать которые обыденному сознанию не по силам. Однако ощущают их все. Мы знаем, что при страхе тело “заполняется” каким-то колючим веществом и холодным (возмож­ны варианты), а при радости — теплым. Что действительно поддается описанию, так это причины, порождающие состояния, и ситуации, которые вызывают у разных людей сходные реакции. Такие ситуации рассматриваются А.Вежбицкой в качестве прототипических и с опорой на стереотипы поведения (косвенная характеристика, акциональная) кладутся в основу описания эмоций 509.

Эмоции — это язык тела, чуждый интеллекту. Поэтому то, что человек понимает, он может объяснить, а то, что чувствует, — только описать либо метафорически, либо как сторонний наблюдатель в единицах, раскрывающих поведение. Вот почему, как отмечает Ю.Д.Апресян, “слову, обозначающему эмоцию, почти невозможно дать прямое лексикографическое истолкование”510.

Из всего сказанного вытекает, что изучение сочетаемости абстрактных имен — единственный путь к “душе” абстрактных сущностей, да еще таких “высоких” и одновременно “глубоких”, как любовь и счастье. Такая естественная для русского сознания, но логически противоположная (антонимическая: “верх/низ”) характеристика любви никого не смущает, но именно она основа того, что вещественные коннотации абстрактной сущности любовь и прочих абстрактных культурных концептов “не складываются ни в какую единую картину”, из чего не следует, однако, что в этом проявляется недостаток метода их описания.

Моделирование этих концептов должно быть отнесено к “субъективному методу” в дихотомии Л.В.Щербы, поскольку оно отвечает основному требованию, как оно сформулировано ученым: ”регистрировать факты сознания говорящего на данном языке человека”511. Но именно этот метод даже применительно к фонетике Л.В.Щерба считает “лингвистическим по преимуществу”, так как он обращен непосредственно к индивидуальному сознанию, и видит в его “хотя бы самых наивных заявлениях и наблюдениях” (слова Л.В. Щербы) “драгоценный” источник информации о языке.

Если даже это и недостаток метода, то он оборачивается достоинством описания имен сложных модусов, поскольку оказывается моделью, наиболее приближенной к действительности — к тому, как существуют эти феномены в идеальном пространстве сознания, взятом в его самой глубинной сфере — подсознании.

Как имена сложных психических состояний (ментальных и эмоциональных одновременно) любовь и счастье имеют более широкую сочетаемость, чем имена эмоций страх, гнев, печаль, что закономерно. При этом важно, что качественные параметры этой сочетаемости могут находиться в отношениях логического противоречия. Так, любовь может одними рассматриваться как подарок судьбы, а другими как болезнь, страдание, как высшее счастье и как ограничитель свободы. А поскольку под именем любовь в разных ситуациях скрывается разное положение дел и разное к ним отношение актантов ситуации, постольку различны и ассоциаты имени, выражающие существующее как в коллективном бессознательном, так и в индивидуальном подсознании видение этой абстрактной сущности, отражающей социально-биологический статус человека.

Можно сказать, что чем более сложное явление обозначено именем, тем более карикатурным (ит. caricare — нагружать) с позиций рациональности будет его концептуальный портрет. Но Ю.Д.Апресян прав в том, что сочетаемость имени и ее препарирование не есть цель концептуального анализа, а только его условие. Цель же, как представляется, состоит в установлении глубинных подсознательных, ассоциативных связей слов в языковом сознании как индивида, так и коллектива. Заметим только, что и критический разбор Ю.Д.Апресяном оказавшихся в поле его внимания подходов к анализу абстрактного имени, и выраженное в данном фрагменте несогласие с критиком свидетельствуют только о неисчерпаемости абстрактной сущности, безграничности невидимого мира и недостаточной способности рационального схватить внерациональное.

Недавно опубликованный фрагмент составляемого Ю.С.Сте­пановым словаря — “Концептуария” подвергнут критике за то, что в словарной статье концепта “Слово” не вскрыта его национальная специфика, дано “вненациональное и внеисторическое описание” и анализируется не его сочетаемость в современном русском языке, а этимологический материал.

В.Г.Гак также не согласен с тем подходом, в основе которого лежит концептуализм Дж.Лакоффа и который эксплицирован в “Русской политической метафоре”. Он не считает возможным следовать за Ю.Н.Карауловым и А.Н. Барановым в их анализе узуальной сочетаемости слов, которая позволяет им делать вывод об особенностях русского менталитета, в частности о “концептуальном милитаризме говорящих”, на основании того, что в русском языке есть выражение “принять что-либо в штыки” и “рубить с плеча”512. Аргументация В.Г.Гака совпадает с точкой зрения Ю.Д.Апресяна в одном — в отношении к “мертвой метафоре” как к такому объекту, который не может быть предметом концептуального анализа и основанием для выводов о характере менталитета носителей языка.

В.Г.Гак обосновывает свой подход тем, что “стершиеся, “умершие” метафоры не побуждают ум человека трудиться, они употребляются формально, как готовые элементы речи, подчас экспрессивно окрашенные, но никак не отражающие менталитет говорящих”513. Если вдуматься в аргументы В.Г.Гака, то можно предположить, что он против только таких метафор, которые не имеют основания, то есть мотивации, внутренней формы. К этому типу и относятся сочетания наречия с глаголом, которые рассматривают Ю.Н.Караулов и А.Н.Баранов (кстати сказать, ими рассматриваются не только такие сочетания, где представлен признак признака, но и такие, где фиксируются признаки предмета и абстрактной сущности). Такие сочетания действительно не имеют прямого отношения к менталитету (ментальности), если под ним понимать “образ мышления, общую духовную настроенность человека, группы”514 или “склад ума, умственный настрой, мировосприятие”515. Причина, очевидно, кроется в том, что мировосприятие — это отношение в первую очередь к предметам реального и идеального мира: вещам, отношениям, событиям, а не к отдельным действиям (“рубить с плеча” = говорить открыто правду, где представлена характеристика речевого действия).

Что же касается мировосприятия, то это отношение к вещам мира, внешний вид которых “выходит навстречу”516 человеку, его сознанию (собственно сознанию и подсознанию). Такое восприятие сущего, но неизвестного не может не быть метафорическим. В.Г.Гак приводит слова Лоренса Стерна: “Наивысшее расширение смысла, допускаемое отдельным словом, есть смелая метафора, но, по-моему, понятие, которое с нею связано, при этом обыкновенно теряет больше, чем выигрывает”517. Это верно только в отношении метафоризатора (конкретного имени — скрытого предиката или глагола физического действия — предиката явного), многопризнакового слова. Что же касается метафоризируемой сущности (Быт нас хочет захватить), то она только выигрывает — приобретает признак, предикат, через который проглядывает сущность, как представляет ее себе данное языковое сознание.

Внутренним компонентом сочетания абстрактной сущности с метафоризатором является проекция абстрактной сущности на конкретную через общее основание, что и выводится из сочетаемости абстрактного имени. В.Г.Гак сам говорит об этом, но, естественно, со своих позиций: “метафорически используемое сочетание актуализирует ряд признаков метафорически обозначаемого явления”, а дешифровка метафор приводит к обнаружению неожиданных синонимов (для абстрактной сущности это синонимы по десигнату, а не по денотату), связанных тем, что они являются метафоризаторами одного метафоризируемого, членами парадигмы особого рода — “парадигмы образов”518. В.Г.Гак прямо об этом не пишет, но это выводится из его требующей внимательного разбора концепции. Заключающий рецензию вопрос может стать знаменем всего концептуального анализа: “Что общего между растением, самолетом и перестройкой?” Подобные вопросы в прошлом веке задавал В.Одоевский, когда еще когнитология была психологией, а психология — просто философией. Он спрашивал, что общего между микстурою и убеждениями519. Эти же вопросы положены в основу создания “Русского семантического словаря” Ю.Н.Караулова, из которого следует, что между раком и флотом есть общность, устанавливаемая на базе словесного оформления их вполне объективных свойств, только из самой словарной статьи не ясно каких.

Между негой и толпой тоже есть общность формального представления предиката, который они принимают, — раствориться (в толпе, в неге). Этот предикат представляет обе субстанции как приравненные к третьей — воде. Приравнял их орган нашего восприятия мира — подсознание. И это факт русского языкового сознания, русского “лингвалитета”520. Однако в этих двух сочетаниях есть существенное различие: раствориться в неге демонстрирует соматические ощущения тела самого “Я” (наблюдать из себя самого себя), а раствориться в толпе — это визуальное восприятие Х-а У-ом, то есть вводится пространственно-временная позиция (“издалека” и “при освещении”) внешнего наблюдателя. Так что прагматические сложности анализа этих сочетаний обусловлены сложностью того, что знает подсознание (и толпа, и нега — сплошная масса, только нега — скорее воздушная, а толпа — водная) и коротко фиксирует язык.

Такое подробное рассмотрение концепций “концепта” и “концептуального анализа” наших ведущих специалистов в области семантических исследований необходимо потому, что развернувшаяся дискуссия показывает, как трудно современной когнитивной науке поднять тот камень, который она сумела создать.

Каким же видится выход из создавшегося положения и что делать дальше с тем материалом, который в большом количестве произвел концептуальный анализ? “Абстрактный” и “конкретный” субстантивы, как уже говорилось, — это по многим свойствам два полюсных типа языковых знаков. Конкретное имя — результат простого обобщения однородных предметов на базе универсального правила эквивалентности, лежащего в основе формирования понятий. Дерево, узел, крыша — имена предметов видимого мира. Они, конечно, не копии, но знаки иконические, поскольку акустическая форма и сопрягаемый с нею предмет восприятия (или референт высказывания) опосредуются образом-следом предмета, хранящимся в памяти.

Хотя вещь и является совокупностью большого количества свойств, имя вещи, собирая их в пучок, обнажает классификационно значимые, лингвистически осознаваемые как ключевые признаки: ‘оранжевый’, ‘круглый’, ‘шероховатый’ — апельсин. Высказывание О. Мандельштама о том, что “любое слово является пучком и смысл торчит из него в разные стороны”521, относится, как кажется, в первую очередь к именам конкретным. Из абстрактных имен, коими являются “культурные” концепты, никакой смысл не “торчит”. Эти имена скорее емкости, а если брать динамическую модель, то содержание их организовано скорее центростремительно, чем центробежно. Свидетельство этому — поисковые вопросы, о которых мы уже говорили. Они жанровые приметы интервью: Какой смысл вы вкладываете в слово “Х”? Что для вас “Х”? Трудно себе представить, чтобы вместо “Х” можно было подставить такие имена, как стул, болонка, гора или предельно обобщенное, но с таксономическим типом значения слово мебель. Нормальными подстановками будут такие имена, как совесть, измена, правда, истина, свобода.

“Культурные” концепты как имена абстрактные интересны тем, что для ratio условного носителя языка они достаточно пусты: либо потому, что их содержание очень сложно, поскольку под одним именем объединяются многообразные и иногда противоречивые свойства, доступные интуиции, либо потому, что их содержание для обыденного сознания предельно просто, как, например, в словах пространство или вечность. Гегель писал: “Чем богаче подлежащий определению предмет, то есть чем больше различных сторон он предоставляет рассмотрению, тем более различными оказываются даваемые ему дефиниции”522.

И.А.Бодуэн де Куртенэ сделал к употребленному им терминосочетанию “ассоциации по сходству” замечательное добавление в скобках: “особый вид смежности в психическом центре — Я”523. Можно продолжить мысль Бодуэна де Куртенэ: то, что соседствует в реальном пространстве, осмысляется метонимически и отражается в соответствующих отношениях знаков, то, что соседствует в психическом пространстве, порождает метафору. Очевидно, что мир ментальный не может не быть изоморфным миру материальному, поскольку сознание — сложный продукт эволюции неорганического мира: “геогенез переходит в биогенез, который в конечном счете не что иное, как психогенез”524.

Из семи выделенных Тейяром де Шарденом чувств, позволяющих человеку видеть как внешний мир, так и внутренний и ориентироваться в них, приведем только “чувство глубины”: оно старательно “отталкивает в бесконечность, в необозримые времена, события, которые некая сила, наподобие тяжести, постоянно стремится спрессовать для нас в тонкий листок прошлого”525. Как писал Декарт, “мы представляем себе саму фантазию вместе с содержащимися в ней идеями не чем иным, как подлинно реальным, протяженным и обладающим фигурой телом” 526.

Образная конфигурация бестелесных абстрактных сущностей, которые стоят за овеществленными именами, выводимая из метафорической сочетаемости этих имен, причудлива и ratio недоступна, поскольку нижний слой сознания (“ткань сознания”527) чувственный. В эти когнитивные структуры, как отмечает В.Ф. Петренко, “вплетены и образные, и оценочные компоненты”528. Вся абстрактная лексика потому и называется предикатной, что для ratio она интенсиональна (есть логический центр и предсказуемая актантная рамка), а для разума — концептуальна (есть сублогический страт и непредсказуемая лексическая сочетаемость, раскрывающая бесконечные возможности индивидуальных интуитивных прозрений). Имена культурных концептов, как уже отмечалось, редко совпадают в дискурсивной интерпретации их содержания у разных представителей одной культуры. Еще большая амплитуда колебания обнаруживается в иррациональном видении абстрактной сущности.

Исследование сочетаемости абстрактного имени с описательными глаголами и дескриптивными прилагательными необходимо для постижения структуры коллективного бессознательного, что и обеспечивается в какой-то степени концептуальным анализом. Однако к анализу сочетаемости абстрактных имен следует подходить как к исходной, а не конечной точке. Целью концептуального анализа является вскрытие глубинных проекций абстрактной сущности на вещный мир. Хранятся эти проекции в сознании, а точнее, в подсознании коллектива и отдельного индивида. То, что совесть можно потерять, свидетельствует о том, что совесть мыслится как предмет, но как предмет мыслится не только совесть (репутация, покой, авторитет). Поэтому сочетаемость с этим предикатом мало что дает для идентификации абстрактной сущности, стоящей за именем совесть. Терзает не только совесть, но и страх, так что предикат терзает сам по себе недостаточно информативен. Но уже из предикатов терзает и потерять вырисовывается концепт совесть.

Из сочетаемости абстрактного имени с описательным глаголом выводится имплицитный образ абстрактного имени, обусловивший его сочетаемость. Этот образ — гештальт529. Гештальты могут быть повторяющимися и уникальными. Повторяющиеся гештальты через глубинные связи абстрактного имени с вещным миром раскрывают связи (семантико-прагматические сходства и различия) абстрактных имен между собой. Так, можно потерять нить мысли, но не идеи, поскольку у идеи совсем другая форма.

Лингвистика располагает параметрами описания содержания имен предметов видимого мира — это абстрагированные от вещей свойства, лингвистическая релевантность которых в определенных пределах устанавливается компонентным анализом. Но пока нет параметров описания предметов умопостигаемого мира, составляющих наше ментальное пространство. И как это ни парадоксально, мерой содержания абстрактного имени выступают имена предметов, но только в том случае, если сами эти абстрактные имена культура осознала как концептуально значимые: узлы противоречий, коррупцией повязаны, мысли путаются, сомнения рассеиваются, воспоминания всплывают.

В метаязыке в один ряд с ключевыми концептами, ключевыми признаками можно поставить и ключевые гештальты, совокупность которых в разных абстрактных именах не повторяется, являясь уникальной и потому способной выделить фигуру данного концепта на фоне смежных с ним. Из тех предикатов, которые спонтанно принимают абстрактные имена в том или ином сознании, в том или ином языке и поведение которых не в силах регулировать рассудок, но может подчинить себе разум, складываются диковинные портреты: корни конфликта (конфликт = растение) и трясина конфликта (конфликт = болото). Но именно по этим штрихам легко угадывается имя. Хорошей иллюстрацией служит такая лингвистическая загадка: “Эта вещь может быть “львиной”, и в нее можно “войти”. Ответ: доля.

Комментируя “губастый глаз” Данте, О. Мандельштам писал: “Страдание создает гибриды”. Гибриды вещей и свойств, которые извлекаются из сочетаемости абстрактного имени, определяются, очевидно, тем, что его содержание переживается всеми одинаково, что создает узуальную сочетаемость, и каждым по-своему, что создает сочетаемость окказиональную — обыденную и поэтическую.

В свете всего сказанного не кажется странным вопрос “Какой консистенции знание?” Ответ: жидкость, но не всякая, а пригодная для питья и обеспечивающая человеку возможность жить. Основание для ответа: жажда знаний, утолить жажду знаний. И в этом случае мы имеем дело с проявлением мифологического сознания, представляющим себе абстракцию знание как субстанцию с определенными свойствами. Имя жажда высвечивает в сущности, стоящей за именем знания, ее жизненную необходимость. З. Вендлер считает, что “знание является интеллектуальным состоянием, хотя и имеющим в качестве причины соответствующую деятельность”530. Сочетаемость имени знание в русском научном дискурсе и обыденной речи свидетельствует о том, что отглагольное имя знание существует в акциональном коде как цель действия, тогда как знать действительно ментальное состояние. Это существенное основание, чтобы признать отглагольное имя абстрактным, а не отвлеченным (синтаксическим дериватом).

Абстрактные имена, созданные разумом, а не рассудком, разуму и подвластны. Рассудок действует в сфере анализа (дифференцирование, размежевание понятий), но не в сфере синтеза. Разуму под силу и анализ, и синтез. Научная деятельность — это сфера приложения в первую очередь разума, так как в любой науке неизвестного больше, чем известного. Отсюда естественный вывод о том, что научный дискурс не может не вскрывать бессознательных представлений исследователя о своем объекте. Например: Человек есть целый мир представлений, погребенных в ночи “Я” (Гегель); Иное есть некая бесформенная материя вроде воды или глины, “из” которой, “в” которой и “на” которой отпечатываются те или иные формы (А.Ф. Лосев). Эти контексты взяты из философских текстов, а не из поэтических произведений. Они мало что дают рассудку. Тем не менее из них извлекается информация, связанная с бессознательными представлениями личности о сложных взаимоотношениях тех объектов, которые стали предметом внимания, научного интереса.

На вопрос, что такое сознание, нет и не может быть однозначного ответа. Не может быть и единственно истинного утверждения относительно стоящего за этим именем феномена. Какая бы тщательная разработка проблемы ни проводилась, какие бы эксперименты ни ставились, ответом на метафизические, сущностные вопросы могут быть только суждения, принимающие форму теорий, объяснительных схем, в конечном счете мнений. При этом важна не их победа, а их борьба. По научному тексту, по сочетаемости интересующего нас термина трудно установить истину, но нетрудно установить, как представляет себе исследователь свой объект.

Словарь поэта, писал А.Белый, — это ключ к тайнам его духа. Но словарь ученого разве не то же самое? Есть словари наук. Но мало словарей научных идиолектов. Удмуртским университетом создается словарь языка М.В.Ломоносова, его многожанрового наследия531. Однако ясно, что интересующее нас направление в этой словарной работе вряд ли отразится. Между тем словари великих русских ученых могли бы стать отражением состояния не столько рационального знания России (оно оценено представителями разных наук), сколько знания внерационального, интуитивного, бессознательных представлений, то есть структуры сознания и духа культуры на определенных этапах их развития.

Именно в поэтическом сознании М.В.Ломоносов видел истинный источник научного. В работе “СЛОВО о пользе стекла” он писал: “Художества происхождения наук ускоряют”532, а способность словом “ясно и живо” изображать “чувствам нашим отнюдь не подверженные понятия”533 (абстракции), считал большим достоинством стиля личности.

Но изображение “не подверженных чувствам понятий” может быть и геометрическим. Как “геометрию переживаний”534 определял Э.Гуссерль феноменологию. Мысль (имеется в виду дискурсивное мышление), по замечанию Гуссерля, “следует за фигурой”535. Источник сходства логического и геометрического представлений сознания Л.Витгенштейн видел в том, что “оба они суть возможность некоего существования”536. Изучение геометризации наших интуитивных представлений, стоящих за абстрактными именами, открывает, как представляется, новые перспективы в изучении форм бессознательного. “Геометрия, — отмечал Гегель, — имеет дело с чувственным, но абстрактным созерцанием пространства”537. По Платону, “геометрия заставляет созерцать бытие”538.

В геометризации539 наших представлений В.В.Налимов видит одну из основных особенностей сознания. Два века назад это “знал” М.В.Ломоносов. В письме Леонарду Эйлеру он размышляет над различием свойств золота и воды, имеющих, как он считал, одинаковую плотность, и объясняет обнаруженное явление различием в конфигурации составляющих данные вещества корпускул: форма корпускул золота, по его ощущению, кубическая, тогда как воды — шарообразная, но не полая, а сплошная 540. Это пример чувственного и одновременно абстрактного созерцания предметов невидимого ментального пространства. Результат такого созерцания — геометрическое моделирование того, что наглядному восприятию не доступно.

Концептуальная метафора как способ мыслить неизвестное, как гипотеза, свернутая в поэтическую форму, представлена и в том описании устройства действительного мира, которые находим у Ломоносова: “Если мы признаем видимый мир полным материи, то должны допустить и невесомую материю”541. “Невесомая материя” и есть сознание, воспринимаемое как иной уровень действительности, с позиций которого реальный мир телесных вещей — лишь один из возможных миров.

В.Одоевский посвятил Ломоносову восторженные строки: “Вы преклоните колена перед Ломоносовым, этим самородным представителем многосторонней славянской мысли, когда узнаете, что он открыл в глубине своего духа ту таинственную методу, которая изучает не разорванные члены природы, но все ее части в совокупности и гармонически втягивает в себя все разнообразные знания”542. Языковое знание еще недостаточно “втянуто” исследователями в себя, а между тем именно оно открывает новые возможности и перспективы не только лингвистам, но и представителям других наук: изучая свой объект, обращать внимание на то, как, в каких формах отливается мысль о нем.

Наука органически поэтична. Но не только через словесные образы выражается ее поэтичность. Она может иметь и геометрическое (графическое) выражение. Как пространство физическое наполнено своим содержимым — имеющими протяженность телесными вещами, так и пространство ментальное (идеальное), составляя сферу сознания, заполнено бестелесными вещами, но не аморфными, а оконтуренными, имеющими свои конфигурации. Если треугольник мы можем представить себе наглядно и понятийно, то тысячеугольник, как писал Декарт, мы можем только помыслить, поскольку “невозможно столь же ясно представить себе эту тысячу сторон или всмотреться в них как в присутствующие” 543. Так как интеллигибельное (то, что только мыслится и понимается) переживается, оно тоже имеет наглядный модус существования в сознании: вещный как результат проекции умопостигаемого на конкретные физические тела и геометрический как результат его связи с обобщенными формами тел. Если само абстрактное имя с его семантическим инвариантом принадлежит логическому уровню сознания, а его вещные проекции — мифологическому544 (сублогическому), то геометрические формы абстрактной сущности опосредуют связь этих уровней.

Разница между изображением треугольника и тысячеугольника состоит, как известно, в том, что первый имеет некий наглядный инвариант в сознании разных людей, поскольку есть визуально воспринимаемый прототип, а у второго такого прототипа нет. Тысячеугольник — это скорее логическая возможность фигуры, а вовсе не ее материализованность. Поэтому и образы тысячеугольника у разных людей будут разными, но тоже совпадающими. Если совпадение рисунков треугольника ничего не дает для размышления, то совпадение рисунков тысячеугольника позволяет ставить и рассматривать новую проблему — когнитивной графики.

Геометрическое представление на плоскости умозрительных идей и вообще идей невидимого мира может восприниматься как нечто из области фантазии. Между тем достаточно обратиться к текстам научным, как мы обнаруживаем много интересных случаев. Рассмотрим некоторые.

А. По сути дела, в работах О.М.Фрейденберг нет разворачивания мысли, нет дискурсивности, но нет и описательства. У ее работ есть центр — центральная в прямом смысле этого слова мысль. Для работ О.М.Фрейденберг нужна какая-то другая пространственная организация текста, при которой эта “центральная мысль” так бы и помещалась в центре, подобно источнику света, а материал, который она “освещает”, располагался кругом (Н.В.Брагинская. Пример из ВЯ № 2, 1996). В этом тексте представлено пространственное моделирование другого текста, структура которого охватывается единым взором.

Б. Пробуждающаяся душа все еще живет под сильным впечатлением этого кошмара (материалистических воззрений. — Л.Ч.). Лишь слабый свет мерцает, как одинокая крошечная точка, на огромном круге черноты. Этот слабый свет является лишь чаянием для души. Душа сомневается, не есть ли этот свет — сновидение, а круг черноты действительность (В.В.Кандинский. О духовном в искусстве). Зрительное восприятие действительности как черного круга (тогда не есть ли “Черный квадрат” К.Малевича — визуализация материи?), а живая душа — лишь точка в этом круге.

В. Наличие аффективной окраски искажает обычные ассоциативные связи, замыкая их вокруг аффективной области. Прибегая к метафорической аналогии, аффективную область можно сравнить с мощной гравитационной массой, трансформирующей пространство вокруг себя, изменяющей кривизну этого пространства (В.Ф.Петренко. Введение в экспериментальную психосемантику). Текст примечателен тем, что одно невидимое пространство передается через другое невидимое. Оба они не уступают друг другу в сложности и непостижимости. Однако сопряжение их вместе невероятным образом порождает наглядность, так как вычленимы геометрические тела, особенность которых в их “абстрактной наглядности”, о которой писал Гегель.

Г. Фонация, исполнениецентробежное (от говорящего), перцепцияцентростремительное(к слушающему) (И.А.Бо­дуэн де Куртенэ). Экспрессия — центробежна, а импрессия — центростремительна (Л.Ч.).

Д. Результаты эксперимента позволяют также предположить наличие феномена генерализации смысловой аффективной установки. Прибегая к метафорическому образу, можно представить себе следующую картину. Родо-видовые связи значений действуют как центростремительные силы, удерживающие значения в категориальных структурах (кристаллиз­ованных формах общественного сознания), а аффективная окраска действует как центробежная сила, стремящаяся разорвать родо-видовые связи и объединить значение по их аффективным (коннотативным) компонентам (В.Ф.Петрен­ко. Введение в экспериментальную психосемантику).

Е. Каждый остается в себе, а вне его — все остальные, таким путем порождается внешнее, или реальное, пространство (В.С.Соловьев. София).

Ж. Духовная жизнь, частью которой является искусство, есть движение вперед и ввысь. Большой остроконечный треугольник, разделенный на неравные части, самой острой и самой меньшей своей частью направленный вверх, — это схематически верное изображение духовной жизни (В.В.Кан­динский. О духовном в искусстве).

З. Позиция визуального восприятия дает о себе знать и в таких философских терминах, как мировоззрение и мировосприятие. Однако в концепциях, обращенных к временному аспекту мира, к потоку происходящего, акцент перенесен на мировнимание (Н.Д.Арутюнова. Типы языковых значений). В данном тексте также представлены пространство и направление взгляда наблюдателя, зафиксированное внутренней формой терминов. Очевидно, однако, что первые два термина различаются направлением движения человека к миру и мира к человеку (мировоззрение — обращенность человека к миру, центробежность, тогда как мировосприятие — это наплыв мира на человека, впитывание его, центростремительность). Что же касается третьего термина, то в нем направление синкретизировано, поскольку прочитан он может быть и как ‘внимать миру’ (центростремительно), и как ‘внимание к миру’ (центробежно, то есть освещать предметы мира лучом внимания, поскольку имя внимание абстрактное, а не отвлеченное).

И. Грань между добром и злом идет для христианства наперерез грани между материей и духом (С.С.Аверинцев. Поэтика ранневизантийской литературы).

Приведенные материалы свидетельствуют о том, что в особо сложных случаях, когда человек хочет внимательнее всмотреться в невидимое, в светлой зоне его сознания возникают видимые им картины того, что находится в центре его внимания и над чем трудится его интеллект. И. Пригожин пишет, что “для большей наглядности наши идеи полезно облечь в геометрическую форму”545. Однако “облечь идею в геометрическую форму” — это не пожелание опытного учителя начинающему ученику, ставящее его перед выбором: облекать или не облекать. Это императив самого сознания. Когда мышление спотыкается на труднодоступном умопостигаемом, включается внутренняя графика, проясняющая формы, конфигурации, взаимное расположение становящихся наглядными предметов ментального пространства. Более того, как считает А.Бергсон, мы “скрываем геометрический символизм с помощью особого рода словесной кристаллизации”546.

“Если вообще методически допустимо руководствоваться аналогией, то таковая заявит о себе наиболее энергично, когда мы, ограничившись материальными математическими дисциплинами, например геометрией, спросим конкретнее, должно ли или возможно ли конституировать феноменологию как "геометрию" переживаний”547, — писал Э. Гуссерль. Может быть, пользоваться аналогиями методически и неверно, поскольку, как принято считать, аналогии и сравнения ничего не проясняют, тем не менее они реалии нашего сознания. Если запретить ими пользоваться, то их придется изгонять не из сознания (что невозможно), а вычищать из готовых текстов. Э.Гуссерль так же, как и В.Гегель, считает геометрические понятия идеальными, поскольку “они выражают такое, чего нельзя увидеть”548. Процесс, в результате которого складываются идеальные существа (“идеальные границы”, которые невозможно обрести в чувственном созерцании), Э.Гуссерль назвал “идеацией”. Так что сущность идеальная создается, очевидно, такими геометрическими телами, как, например, точка и линия. Аристотель писал, что “тело есть сущность в меньшей мере, нежели плоскость, плоскость — в меньшей мере, нежели линия, а линия — в меньшей мере, чем единица и точка. Ибо они придают телу определенность”549.

Иерархию отношений между геометрическими телами выстроил Декарт. Он считал, что протяженный предмет (а это у Декарта — res extensa, материальная субстанция) можно рассматривать как а) предмет, то есть то, что обладает фигурой, б) фигуру, то есть то, что обладает протяженностью, в) тело, то есть то, что обладает длиной, шириной, глубиной, г) поверхность — то, что обладает длиной, шириной, д) линию, то есть как предмет, обладающий длиной, и е) точку, то есть предмет как сущее550.

Таким образом, всякий существующий предмет (вещь) имеет то идеальное общее, которое на языке геометрии имеет имя точка и тело точку. Хотя, конечно, в материальном мире никаких естественных геометрических фигур нет, они есть в сознании, являются атрибутом множества вещей, и потому, как считал Декарт, “посредством их одних могут быть образованы идеи всех вещей”551. В пример он приводил дерево как фигуру множества, линию как фигуру, через которую воображается протяженность, а точку — как такую фигуру, через которую передается внешнее множество измерений.

Выражение понятий при посредстве зрительных образов П.Флоренский назвал “идеографией”552. Создание своего Symbolarium’а (Словаря символов) он начал со словарной статьи “Точка”, определив ее как “простейший графический символ”, как “первоосновное начало в областях мысли различнейших”553. Особенность этого знака состоит, как полагает П.Флоренский, в том, что она символ как “ряда бытийственного”, так и небытийственного”.

Самое важное для наших рассуждений заключается в том, что есть внутренняя глубокая связь между способом существования в ментальном пространстве имен абстрактных сущностей и геометрическими фигурами.

Первое, что обращает на себя внимание, это сочетание отвлеченных имен и имен абстрактных сущностей с пространственными предлогами. Это пролог к изучению представления абстрактной сущности в идеальном пространстве. Мы не будем специально останавливаться на этой проблеме, рассматриваемой на большом фактическом материале в литературе, но сделаем одно замечание.

Выявляется некоторая закономерность: если абстрактное имя обозначает явление внешнего мира, то оно шире связывается с пространственными предлогами. Конструкции под угрозой, под контроль, из-под контроля свидетельствуют о том, что контроль и угроза мыслятся как находящееся над личностью, а угроза — еще и впереди (перед угрозой). Десигнат имени затруднение мыслится как препятствие на пути движения к цели, при этом само препятствие представляется как замкнутое пространство, внутри которого человек находится, куда он попал случайно и где не хочет оставаться. Эта информация может быть выведена из сочетания выбраться из затруднения, но при буквальном прочтении глагола и предлога. Уже эти примеры позволяют сделать вывод о том, что как только действие опредмечивается, так этот предмет ищет себе места в идеальном пространстве сознания. Он начинает “пространственно” располагаться. И если при метафорических сочетаниях абстрактного имени можно еще ставить под сомнение возможность выведения гештальтов, то в этом случае картина представляется проще.

В разрабатываемом И.М.Кобозевой варианте модели “Рисунок-Текст”554 исследователя интересует линеаризация визуальных представлений. Нас интересует визуализация нелинейных представлений сознания. Рассмотрим некоторые случаи.


Каталог: ~discours -> images -> stories
stories -> Программа модульного курса "Парадигма памяти" в пространстве современного социально-гуманитарного знания
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: «за» и «против»
stories -> Гипотеза лигвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> В. Красных. № Гипотеза лингвистической относительности
stories -> Ю. М. Лотман семиосфера Культура и взрыв Внутри мыслящих миров Статьи Исследования Заметки Санкт-Петербург «Искусство-спб»
stories -> Учебно-методическое объединение по классическому университетскому образованию


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница