Абстрактного имени Москва 1997 ббк 81



страница8/20
Дата01.02.2018
Размер4.94 Mb.
ТипКнига
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   20
    Навигация по данной странице:
  • Глава 4
Научное изучение науки
есть изучение языка науки.


Ч.Моррис

Подобно всему естественному и нравственному,
язык есть неосязаемая тайна.


Ф.И.Буслаев
Создатель теории научных парадигм Т.Кун спецификой гуманитарного знания считал слабую парадигматизацию научной деятельности, проявляющуюся в сосуществовании нескольких, иногда взаимоисключающих парадигм исследования. Объяснение этому факту кроется в нематериальной природе объектов гуманитарных наук. Сложность, многомерность (по крайней мере, трехмерность423) такого объекта, каким является язык, не позволяют описывать его с разных сторон одновременно. Если же отважиться на такое описание, то объект лингвистики предстанет, говоря словами Ф. де Соссюра, “грудой разнородных, ничем между собою не связанных явлений”424, а лингвистический кубизм научной познавательной ценностью не обладает.

В ХХ веке на вооружение взяты два основных подхода к языку: язык рассматривается как инструмент коммуникации, т.е. как система знаков (langue), и как речевая деятельность (langage). Присущи ли этим подходам признаки научных парадигм, заключающиеся в общности концепции объекта познания, то есть представления о нем и понимания его, а также способов решения возникающих проблем?

Ф. де Соссюр, выдвигая речевую деятельность в качестве приоритетного объекта лингвистики, сфокусировал свое внимание на изучении языка-langue. Он писал, что “материалом лингвистики являются прежде всего все факты речевой деятельности человека с охватом всех форм выражения”425, отмечая при этом, что “речевая деятельность, взятая в целом, непознаваема, так как неоднородна”426. Примечательная черта языка-langue, по Соссюру, — его независимость от воли говорящих, тогда как язык — parole ее непременно включает. Лингвистика langue и лингвистика parole — два пути изучения языка как деятельности (language), следовать которыми одновременно невозможно.

Перефокусировка внимания исследователей с шахматной доски на игроков (субъектов воли, субъектов речи) привела к оформлению лингвистической прагматики в особое научное направление. Объектом научного анализа стали не отношения между знаками, а отношения между игроками (интенции говорящего, интерпретационные возможности слушающего, их общий коммуникативный контекст), выражающиеся через языковые знаки. Меняется ли модель языка как особого феномена при перемещении фокуса внимания с одной составляющей речевой деятельности на другие? Ответ неоднозначен: и да, и нет. Представляется, что логическая модель языка, извлекаемая из его определений в трудах ученых этих двух научных направлений, одна и та же. Различаются же “сублогические модели” (внерациональные аналоги) объекта исследования.

Термин “модель” (лат. modulus — образец) заключает в себе одно из основных научных понятий, поскольку наука выстраивает ментальный аналог мира. Однако понятие это в силу своей значимости для всех наук не может не быть широким по содержанию. В самом широком понимании “модель” — это “любой мысленный или знаковый образ моделируемого объекта (оригинала)”427. По мнению Ю.Ивлева, модель — “объект, который в каком-то отношении сходен с другим объектом — оригиналом, является упрощением последнего и служит целям познания”428. Содержание этого понятия может быть сужено введением определения “сублогический”, которое актуализирует два признака нового терминологического сочетания: образ как форма отражения объекта в сознании человека взят на чувственной ступени познания, в форме представления, ощущения, а не на логической, рациональной (понятие, схема, суждение); “упрощение оригинала” состоит не в восхождении от частного к общему и формализации этого процесса, а в особого рода усложнении — проекции невидимого или необозримого на чувственно воспринимаемое и эмпирически постигаемое, то есть на целостные предметы мира, на субстанцию, что приводит если и не к отчетливости оригинала, то по крайней мере к его наглядности. Как правило, к чувственным образам прибегают при объяснении структур и функций явлений невидимого мира. Но дидактическая наглядность обусловлена гносеологической.

Наука, как известно, имеет дело с достоверным, верифицируемым знанием. Однако объект научного познания практически неисчерпаем и не доступен в своей целостности рациональному постижению. Доля достоверного знания об интенциональном объекте (оболочка) в каждый период развития науки несравнимо меньше того ядра, где сокрыты загадки и тайны. Р.Якобсон писал, что “для ребенка мир кончается детской, а все, что вне, мыслится по аналогии”429. Любой исследуемый объект в своей непознанной части — “за пределами детской”, поэтому вступает в силу аналогия. А поскольку единственное достоверное знание о том, что не постигается эмпирически, невозможно, рождается представление о нем, принимающее вид либо логической модели — гипотетического функционального аналога оригинала, либо сублогической модели — его телесного (простран­ственного) аналога.

В отличие от логической модели, апеллирующей к разуму и обладающей объяснительной силой анализа, сублогический аналог апеллирует к воображению и обладает объяснительной силой синтеза. Переход от незнания об объекте к дискурсивному, рациональному знанию о нем опосредуется его пространственно-телесным (resp. ”донаучным”, внерациональным, чувственным) образом, вербализация которого и представляет собой сублогическую модель интенционального объекта. Нестрогий аналог любого недоступного в своей целостности рациональному постижению объекта познания есть не что иное, как результат проекции этого объекта на чувственно воспринимаемые элементы опыта личности, запечатленные в ее сознании. Сублогические модели языка, линеаризующие “сходство несходного”, способны высветить в исследуемом объекте такие его свойства, которые по мере накопления опыта разум считает действительными.

У Соссюра много дефиниций языка, но много и сублогических моделей. Среди них можно найти более и менее удачные: шахматы, НО, рябь на поверхности воды, расплывчатая масса, но одна прочно вошла в научный обиход: “язык — это лист бумаги”2. “Есть такие метафоры*, — пишет Соссюр, — избежать которых нельзя”, и требование пользоваться одними терминами в описании реальных явлений языка он считает равносильным “претензиям, будто в этих явлениях для нас уже ничего неизвестного нет”430. Если сравнить сублогические модели языка, характерные для структурализма и лингвопрагматики, то можно заметить, что лист бумаги Ф. де Соссюра (язык-langue) превратился в “упаковку”: “говоря­щий должен как бы "завернуть" передаваемое содержание эффективным образом, чтобы адресат мог его легко усвоить”431. С функциональной точки зрения язык по-прежнему рассматривается как средство общения. Однако при этом признается, что и для кодирования информации, и для декодирования ее существенны экстралингвистические знания, а не только знание языковых значимостей.

На поставленный вопрос, разные ли научные парадигмы структурализм и лингвопрагматика, можно ответить положительно при двух условиях: а/ значения термина “парадигма” редуцируются до единственного — ‘взгляд на объект исследования, точка зрения’ (научный дискурс в силу уже названных особенностей мышления человека и организации объекта исследования структурирован как полилог, как некоторое количество перекликающихся точек зрения); б/ научный взгляд на интенциональный объект, являясь результатом дискурсивного мышления, включает “моменты чувственного созерцания — необходимого, единственно истинного предшественника мысли”432. “Моменты чувственного созерцания” могут обретать вид и внутренней формы имени нового научного понятия (например, термин “фрейм”: англ. frame — рамка). Ч.Филлмор обращает внимание на “интуитивные представления”433, лежащие в основе этого ключевого для когнитивной лингвистики понятия.

Изучение метаязыковых метафор, скрывающих в своей глубине сублогические модели языка, взятого в его необозримой целостности, представляется чрезвычайно важным, поскольку позволяет обнаружить внерациональную основу, на которой строится наука о языке. Сублогические модели языка обнаруживают такое видение объекта исследования, то есть самого языка, которое во многом определяет направление и способ его анализа. Кроме того, они позволяют установить прагматические атомы смысла термина “язык”, составляющие его концепт. Язык — организм, сеть, клад, игра — далеко не полный перечень метафор языка-объекта, метаметафор. Метаметафора игра конкретизируется не только известной соссюровской метафорой “язык” — игра в шахматы, но и менее известной “язык” — игра в куклы, где слово — “звуковая кукла, из тряпочек звука сшиты куклы для всех вещей мира, а словарь — собрание игрушек”434.

Любая научная теория (и господствующая, и маргинальные) включает в себя не только логические схемы известного — достижения ratio, — облеченные в термины, суждения, умозаключения, но и сублогические схемы неизвестного — целостные чувственные образы объекта изучения, при вербализации принимающие форму концептуальной метафоры (метаметафоры) и выступающие в качестве внерациональных коррелятов термина. Сублогические модели языка должны включаться в лингвистический словарь на законных правах единиц метаязыка, поскольку рациональное только вместе с внерациональным, чувственным характеризует научное направление как самостоятельную научную парадигму. Это касается не только лингвистики, но и всех других областей знания.

В науковедении выделяется множество моделей естественного мира: “природа” — храм, шифр, машина, весы, организм435. Все эти модели извлечены из научных текстов. И в художественном тексте находим прямое подтверждение существованию распространенной сублогической модели “природа” — мастерская: “Природа не храм, а мастерская. И человек в ней работник”. Сублогическая модель мира, из которой исходит Е.Базаров, предопределяет и его рациональные построения, и его поведение.

Сублогические модели, инвариантные для некоторой социальной группы и характеризующие определенный этап развития общества, обнаруживаются в частотных аксиологических метафорах, являясь их импликатурами. Например, такое простое слово, как сорняк, еще не так давно употреблявшееся в русском языковом сообществе как средство негативной оценки человека, позволяет обнаружить ту сублогическую модель социума, которая стоит за этой аксиологической единицей, порожденной ею: “общество” — это огород, поле, то есть некое угодье, требующее обработки, прополки, а вовсе не луг, где нет и не может быть сорняков, где царит разнотравье. “Общество пропалывать, природу покорять” — вот иррациональная позитивистская установка идеологии не столь далекого времени, производная от сублогических моделей “общество” — поле, “природа” — враг. Они, с одной стороны, предопределяют языковое (и не только языковое) поведение людей с подобным мировосприятием, а с другой — раскрываются в их речи. Логическое стоит на прочном фундаменте сублогического.

Понимание научной парадигмы как одного из возможных взглядов на объект исследования препятствует превращению науки в догму. Чем дальше отодвигала классическая наука интенциональный объект от познающего субъекта, добиваясь независимости результатов исследования от личности исследователя (объективного и достоверного знания), тем сильнее был протест самой реальности. Доказательство зависимости результатов описания всякого физического явления от системы отсчета, которая используется, от точки зрения наблюдателя и качества его инструмента перевернуло представление науки о ценности и эксперимента, и наблюдателя, влияющего на воссоздание “объективного положения дел”.

Понятие дополнительности, возникшее в квантовой механике, стало фундаментальным, общенаучным. Структурно-генетический анализ, предпринятый Н.Бором, позволил разграничить разные уровни знания: физического и логического. Понятие дополнительности как средство научного познания физического объекта, введенное Н.Бором, им самим и его последователями было возведено в принцип научного познания мира. Н.Бор показал, что специфика многих объектов научного познания (физики, психологии, лингвистики, биологии) не допускает механического разделения средств наблюдения и предметов исследования (субъекта и объекта). Показательно высказывание Н.Бора относительно возможности исследования живого: “минимальная свобода, которую мы вынуждены предоставить организму, как раз достаточна, чтобы позволить ему скрыть от нас свои последние тайны”436. А там, где тайна, возможна только гипотеза — логическое представление о структуре неизвестного, базирующееся на чувственном, сублогическом видении его как целого. Эта мысль Н.Бора перекликается со взглядами Лейбница на эпистемологические проблемы: “То, что естественно, должно быть доступным отчетливому пониманию, если бы мы проникали в тайны вещей”437.

Физик и философ Н.Бор на практике, в эксперименте опроверг идею одномерности сложного научного объекта, впервые показав наличие неформализуемого знания: “Гармонии, недосягаемые для систематического анализа”, суть “истины поэтические, духовные, культурные, отличные от истин научных”438. Однако наука, признавая ограниченность возможностей рационального познания, вынуждена опираться именно на истины поэтические, духовные, хотя она далеко не всегда это осознает и признает. Исходя из этого факта, можно усмотреть нелогичность сочетания “наука И культура”, поскольку наука даже не часть культуры, а ее особое воплощение, специфика которого состоит в формализации недискурсивного мышления, охватывающего объект познания. Как пишет В.В.Нали­мов, “то, что концептуально не разработано, не становится достоянием культуры”439. Но логически неформализуемое представление об объекте познания допускается в виде неявного знания либо в виде “непрестанно развивающегося научно обоснованного незнания”440. И то и другое являет собой неверифицируемую информацию, не имеющую отношения к истине и принимающую различные формы в зависимости от особенностей объекта исследования и мышления исследователя: логической модели-гипотезы или сублогического аналога, представленного концептуальной метафорой.

Нет такого направления развития мысли, которое не было бы концентрированным выражением определенного способа освоения мира: чувственного (интуитивного, мифологического) и рационального. На том или ином этапе развития мысли и познания доминирует то один, то другой способ освоения мира (поэтому и можно говорить об этапах), но доминантный способ — это феномен культуры, поэтому он ни в коей мере не может отменить другие способы познания мира, коренящиеся в природе человеческого мышления.

И мифологический, и рациональный способы подхода к интенциональному объекту обусловлены особенностями взаимодействия субъекта и объекта в процессе познания, где субъект не только (а может быть, и не столько) агенс процесса познания, сколько его пациенс, поскольку познаваемость объекта относительна. М.Хай­деггер афористически сформулировал эти взаимоотношения, правда, применительно к естественным наукам, хотя, как кажется, сказанное им имеет отношение к процессу познания вообще. Он писал: “Исследование в естественных науках является особого рода наступлением на природу, но таким, которое все же дает слово природе”441. Что же это за “слово природы”, любого объекта, фокусирующего наше внимание? Это должна быть единица синтетического типа, воплощающая целостное видение явления. Такой единицей оказывается мифологема.

Мифологема — демонстрация силы объекта; представление его сущности в виде рациональной схемы (математической формулы, логической дефиниции, верифицируемой теории) — демонстрация мыслительной мощи субъекта. Иными словами, результат гносеологического воздействия субъекта на объект — формализация знаний о нем (явное знание), результат воздействия объекта на субъект — рождение в сознании субъекта целостного представления об объекте, внушенного самим объектом, существующим в континууме действительности, в связях с другими объектами (неявное знание). Это внушение и принимает форму либо мифа, либо концептуальной метафоры.

Помимо таких факторов, как сложность объекта и ограниченность рациональных, логических познавательных возможностей человека, предопределяющих сосуществование нескольких научных парадигм одновременно и условность понятия “господствующая парадигма”, есть еще один существенный фактор, не позволяющий парадигме приписать статус единственно возможной объективной формы фиксации знаний, “истинного положения дел”442. Это зависимость языка научного описания от обыденного языка, родного языка исследователя, для которого он скорее “кожа”, чем “платье”. Естественный, обыденный язык — отражение результатов многовековой практики исходного, стихийного, нерационального (чувст­венного, интуитивного) освоения мира. Поэтому с когнитивных позиций его можно рассматривать как первичную формализацию социумом своих представлений о мире, его фрагментах, как “представление представлений”.

Одним из основоположников современной когнитивной лингвистики является И.А.Бодуэн де Куртенэ, поставивший проблему языкового знания в статье “Язык и языки” 1904 г. “В языке, — писал он, — отражаются различные мировоззрения как отдельных индивидов, так и групп человеческих. Поэтому мы вправе считать язык особым знанием”443. Языковое знание Бодуэн де Куртенэ поместил в один ряд с интуитивным и научным. А Э.Сепир подчеркивал, что “"реальный мир" в значительной мере бессознательно строится на языковых нормах данного общества”444, так как языковые привычки предопределяют способ видеть мир.

На метафизический вопрос “Что такое голос?” Аристотель ответил определением: “Голос... есть звук, производимый животным, притом не любой частью его тела”445. В этом определении очевидна попытка раскрыть суть явления через его причину, что соответствует общей гносеологической установке Аристотеля, полагавшего, как уже отмечалось, что “мы не знаем истины, не зная причины”446. При этом Аристотель проводит параллель между голосом и беспредельностью на том основании, что голос по своей природе невидим, а беспредельное “по своей природе не может быть пройдено”447, из чего следует, что голос — определенная абстракция. С указанием на причину определяется голос в современных толковых и энциклопедических словарях, например: “совокупность разнообразных по высоте, силе и тембру звуков, возникающих у наземных позвоночных в результате колебания эластичных голосовых связок”448, и по-другому определяться не может. Что же касается таких параметров описания голоса, как высота, сила, тембр, то они выводят объект из области обыденных представлений в область научных, рассматривающих голос как акустическое физическое явление. Голос, таким образом, — имя предмета реальной (есть слово) идеальной действительности (нет отдельного самостоятельного предмета, а есть только “единое во многом”), ускользающий от рассудка и не подвластный определению, раскрывающему его сущность. Поэтому можно считать, что ближе к истине оказался Э.Сепир, ответивший на вечный вопрос “Что такое голос” с позиций естественного в этом случае агностицизма: “Мы не знаем” (вспомним августиновское “Что такое время?”), но знаем, что он бывает “густой”, “дрожащий”, “бесцветный”449. Не знает ratio, но знает язык, а значит, и разум. Для русского языкового сознания не секрет, что голос садится, дрожит, рвет душу, волнует, зовет, пугает и успокаивает, что в голосе стоят слезы. Это коллективное знание может конкретизироваться в индивидуальном сознании до полной персонификации: Вы как-то сказали, что у вас очень личные отношения с голосом. — Да, я с ним разговариваю. Сейчас он ленивый, лежит (уже не просто садится!) на диванчике, толстеет. Такой холеный. Это существо мужеского полу (ТВ “Намедни” 21.09.96).

Источник донаучных взглядов исследователя на объект научного интереса — обыденный язык, который прививает человеку свой, языковой взгляд на мир. Невозможность теоретически нейтрального наблюдения в науке проистекает, следовательно, и из особенностей структуры естественного языка. Трансцендентные “врожденные идеи” локализованы в языке и выступают по отношению к отдельной личности как априорные. То знание о мире, которое внушается человеку его языком и которое он далеко не всегда может осознать, физик В.Гейзенберг назвал “макроскопическим”, то есть знанием о привычном для человека макромире.

Говоря о языке “чистого наблюдения”, который позволил бы нейтрально и объективно зафиксировать добытые об объекте знания, Т.Кун констатировал его отсутствие и предполагал, что, “возможно, он будет еще создан”450, а К.Г. Юнг считал, что “нам необходимо иметь лабораторию со сложными устройствами для того, чтобы выстроить картину мира, не зависимую от наших ощущений и от нашей психики”451.

В языке отражены различные виды знаний о мире: рациональное, логическое — в таксономии, классификации естественных объектов и артефактов (хотя в тех языках, где есть классификаторы, имеет место грамматический символизм452), чувственное, внерациональное — в способе номинации (например, во внутренней форме слова лисичка — гриб).

Знания эти, с одной стороны, обусловливают комбинации единиц языка, а с другой — комбинации слов в речи позволяют исследователю языка эти знания смоделировать. При этом свободные сочетания слов отражают логические связи предметов мира, а связанные — сублогические: Уж не раз мне случалось в жизни натыкаться на тяжелую действительность и выбирать, карабкаться вверх по этой грязи или идти в обход (Л.Толстой); Вот проклятая действительность! О нее мы все разбиваемся (А.Чаадаев); Человеку следует строить свою веру, а не предоставлять ей расти наподобие сорной травы (И.Ильин); Свободу нельзя строить, она должна произрастать (М.Жва­нецкий). Подчеркнутые глаголы передают представления авторов текстов о таких фрагментах умопостигаемой действительности, как сама действительность, вера, свобода.

Сублогическое, чувственное знание, представление о том, что “действительность” — твердь, “вера” — здание, а “свобода” — растительность, обусловили сочетаемость имен с глаголами. Возможно полный анализ сочетаемости имен этих фрагментов действительности с глаголами и дескриптивными прилагательными, а также с пространственными предлогами (концептуальный анализ) позволяет выявить сублогические модели этих фрагментов, являющиеся достаточно объективными, так как основа их — реально существующие тексты, и достаточно субъективными, поскольку они отражают совокупный взгляд носителей русского языка на мир, отличный от взглядов других народов: образ мира раскрывается через мир вербализованных образов его фрагментов. Концептуальному анализу единиц обыденного языка посвящена третья глава второй части. В данной главе мы выбираем только один аспект исследования научного дискурса, а именно сочетание абстрактных субстантивов научного языка — терминов с пространственными предлогами, позволяющий обнаружить сублогические пространственные модели формализованных научных понятий.

Сублогические модели денотата термина “язык” наряду с моделями логическими играют существенную роль в создании нового концептуального пространства и его категориального аппарата — научной парадигмы. Такая же роль принадлежит внерациональным коррелятам другого базового понятия лингвистики — ”слова”, пространственная модель которого предопределяет синтагматические свойства термина.

Множество дефиниций слова свидетельствует как о недостаточности используемой логической аргументации, так и об объективной невозможности ее усилить — слишком сложен объект, чтобы притязания ratio отдельного индивида (или группы) могли удовлетворить всех. М.Хайдеггер считал, что “свобода происходит из первоначальной сущности истины, из господства тайны на пути блужданий человека”453. Из сочетаемости термина “слово” с пространственными предлогами можно выделить две сублогические модели слова, а также расщепить концептуально термины “слово” и “имя”.

Соссюровское определение знака (слова) как единства означаемого и означающего пересмотрено и постструктуралистами, и психолингвистами. Ж.Деррида полагает, что “означаемое никогда не воспринимается одновременно с означающим”, а отстоит от него “на одно дыхание”454. Наблюдения за процессом поиска имени для выражения актуального смысла при припоминании подтверждают правоту выводов психолингвистов, осмысляющих результаты экспериментов, об отсутствии неразрывного единства означаемого и означающего как в статической, так и в динамической моделях языка455. Поэтому вопрос о соотношении формы и содержания слова, а точнее, о том, где место в слове его содержанию, вновь приобретает актуальность.

Вопрос этот не является праздным по двум причинам: во-первых, он соответствует выдвигаемому нами постулату о паритете (если не приоритете) сублогической и логической моделей объекта познания (слова, языка, общества, природы, разума и т.д.), а во-вторых, вписывается в те поисковые вопросы, которыми живут современные философы. Например, П.Рикера интересует пространственная локализация смысла: он за человеком или перед ним456. По В.В.Налимову, “системы смыслов окружают человека”, “уходят из поля его зрения”, они реальность, “соприсущая Вселенной”, так что можно говорить о “семантической экологии”457.

Пространственная модель фрагментов мира выводится из дискурса. “Лишь теперь мы стали по-настоящему понимать, — пишет В.В.Налимов, — что обращение к пространству, а следовательно, к геометризации наших представлений — это отнюдь не отражение свойств природы описываемого явления, а выбранный нами способ моделирования”458. Требует, как представляется, уточнения в сказанном В.В.Налимовым только одно: не “нами”, а языком, на котором мы говорим, и языком науки, в котором формализованы знания о действительности.

Что же говорит нам русский научный дискурс о пространственных образах единиц метаязыка, и в частности слова? Введение термина “слово” в следующие контексты обусловлено теми представлениями, которые стихийно сложились в сознании исследователей в результате накопления профессионального опыта. Подразделяются эти контексты на две группы в соответствии с сублогическими моделями, выводимыми из сочетаемости термина с пространственными предлогами. Модель А (“понятие ЗА словом”): Мысли позади слова (Ф.И.Буслаев); Свойственные языку значения находятся вне его (Л.А.Новиков); Все же, произнося слово “постмодерн”, вряд ли кто-нибудь представляет, о чем он в сущности говорит (В.Вельш). Модель Б (“понятие В слове”): Слово есть воссоздание внутри себя мира (К.С.Акса­ков); Тут она (физическая, звуковая оболочка слова. — Л.Ч.) именно оболочка и покров всех таинственных глубин слова (А.Ф.Лосев); Историческая память живет в слове (С.С.Аве­ринцев); Ветер истории выдул из них (слов. — Л.Ч.) смысл (А.Платонов).

Приведенные контексты вскрывают интуитивные представления научного сознания о структуре слова, в соответствии с которыми, с одной стороны, слово отождествляется со своей звуковой оболочкой, мыслится как самодостаточное без какого бы то ни было содержания, а содержание оказывается вне слова. С другой стороны, слово мыслится как вместилище содержания, контейнер смысла, где роль контейнера выполняет звуковая форма. Иногда эта форма непомерно растяжима, как в случае с употреблением термина “реализм”, о котором говорит Р. Якобсон459.

Более сложную модель соотношения пластов содержания мы находим у Г.Шпета: Значение слова лежит в его содержании, но и в этом случае содержание мыслится как находящееся внутри слова. Сублогическая модель “слово-вместилище” пространственная объемная, тогда как первая модель может быть охарактеризована как пространственная плоскостная, где слово — указатель, ярлык смысла.

Между рассмотренными моделями слова есть противоречие. Первая модель, отрывая содержание (означаемое) от формы, демонстрирует примат формы над содержанием, чему немало подтверждений как в поэтическом языке, так и в обыденном. Для поэтического сознания самоценна звуковая форма слова, что обусловлено звуковым символизмом. Для обыденного сознания из шести выделенных Р.Якобсоном функций языка важнейшими представляются эмотивно-конативная и фатическая, не предполагающие пристального внимания коммуникантов к содержанию. Именно в этом видится причина диффузности значения многих слов в их обыденном употреблении. Показательно в данном аспекте рассуждение Локка о словах инстинкт, симпатия: “употреблявшие их не имели в уме своем относящихся к ним идей, а произносили их только как звуки, которые в подобных случаях заменяют разумные доводы”460, и созвучное с ним утверждение, что “постмодернизм фигурирует как лестный или (смотря по замыслу) обидный, а по сути ничего не значащий ярлык, рассчитанный скорее на эмоциональное, чем на рациональное восприятие”461. В.В.Кандинский писал: “Анархия... им не известна; им знакомо только ее название, и оно вызывает в них ужас”462.

Русское народное сознание подметило эту особенность употребления слова, когда говорящий вовсе не знает, о ч е м оно, что за ним, и, сформулировав ее предельно кратко: “Слышал звон, да не знает, где он”, через семантическую пустоту употребляемого имени метко охарактеризовало самого говорящего. Семантическая диффузность имени в повседневной речи обусловлена, таким образом, как тем, что говорящий мало размышляет и над языком, и над действительностью, а также тем, что эмоциональные свойства слов превалируют над рациональными.

Л.С.Выготский утверждал, что “слово, лишенное значения, не есть слово, оно есть пустой звук”463. Если в обыденной речи употребление непонятных слов говорящим оценивается слушающими как отрицательное и носит научное имя “вербализм”, то в поэтическом языке, где звуковая форма слова имеет, как уже отмечалось, собственную содержательную ценность, непонятность слова для читателя (слушателя) кажется делом вполне нормальным, так как “чары слова, даже непонятного, остаются чарами и не утрачивают своего могущества”464.

Вторая модель показывает неравенство формы и содержания как вместилища и вмещаемого, зато демонстрирует их единство. Противоречие снимается идеей А.Ф.Лосева, согласно которой “имя вещи есть выраженная вещь”, а “слово вещи есть понятая вещь”465. Можно предположить, что первая из выделенных пространственных моделей словесного знака (“понятие ЗА словом”) соответствует имени, а вторая (“понятие В слове”) — слову.

Разграничение имени и слова на сублогической основе можно аргументировать и по-иному — противопоставлением слова в языке (langue) и в речи (parole). Виртуальное слово — двухмерная единица, единство формы (акустический образ) и содержания (семантический образ). Связь между ними ассоциативная: в сознании носителя языка акустический образ слова сопряжен с семантическим в том объеме, который зависит от субъекта, его когнитивного опыта, языковой компетенции, культуры в целом. Виртуальное слово и есть ИМЯ, поскольку основная функция имени, по А.Ф.Лосеву, состоит в том, что оно “поднимает вещь в сознание”466. Ассоциация, связывающая акустический и семантический образы имени в единое целое, является автоматической, бессознательной, осуществляющейся без участия ratio. Эта ассоциация и создает особую, языковую форму — виртуальное формо-содержание коллективного и индивидуального языкового сознания — ИМЯ. Форма вещей (и словесный знак не исключение) естественная, природная, смыслом же ее наделяет разум.

Актуальный знак отличаеся от виртуального, так как вводится третий компонент — смысл. Если идти от смысла к средству его выражения (ономасиологическая позиция, позиция говорящего), то актуальный смысл накладывается на семантический образ, сопряженный с именем и хранящийся в памяти говорящего, порождая “внутреннее слово”467, превращаемое речью во внешнее, то есть собственно слово. Актуальное слово и есть СЛОВО, поскольку объективно существующая, интерперсональная форма (ИМЯ) соединяется с субъективным смыслом. Смысл ловится сетями формы, и в языке эта форма — имя.

Словесный знак в речи триедин: это совокупность имени (акустико-семантической формы) и смысла (того актуального содержания, которое ситуация в широком смысле термина вывела из семантического образа имени). Что касается имен вещей, то смысл имени в определенном контексте зависит от очень существенного внелингвистического фактора, который обозначила Е.С.Кубрякова. Уточняя мысль А.Р.Лурия о том, что смыслы слова веревка для человека, который хочет упаковать покупку, и для того, кто попал в яму, разные, хотя значение слова одно, Е.С. Кубрякова пишет: “Но также легко понять, что разный смысл имеет не столько слово, сколько стоящая за ним вещь, т. е. веревка”468. Из этого замечания явствует, что смыслами обладают предметы материальной субстанции и их отношения, смыслами также обладают ситуации — особый тип межличностных отношений, локализованных в пространстве и во времени. При этом очевидно, что одни и те же вещи имеют разный смысл как для разных людей, связанных одной ситуацией, так и для одного человека в разных ситуациях. Смыслами обладают (или не обладают — все зависит, как уже говорилось, от типа языковой личности) абстрактные понятия.

Е.С.Кубрякова считает, что “понятие смысла в принципе как бы шире понятия значения, ибо к общему для данного социума идеальному значению добавляется его осмысление самим человеком как индивидуумом” 469. Но представляется, что соотношения смысла слова и его значения зависят как от типов самих слов, так и от типа личности, присваивающей слово в речи.

У имен функциональных, как, например, у уже приводившегося имени веревка (или молоток, или стакан), значение ́же смысла, поскольку последний задается потенциальной многофункциональностью, предсказать которую не всегда возможно по той простой причине, что предмету находится такое применение, которого он в норме не имеет (окказиональная функция). Так, стакан может выполнять не только те функции, которые подробно описаны Р.М.Фрумкиной470, но и быть “инструментом для бросания”, “пресс-папье” и помещением “для пойманной бабочки”471 (такое помещение было бы точнее назвать “камерой хранения”, а можно и “тюрьмой”, все зависит от смысла, который конкретный говорящий извлекает из ситуации). Если же речь идет об абстрактных именах, и в частности о культурных концептах, то их смысл может быть и шире значения, и ́же, что определяется не прагматической активностью личности, а интеллектуальной.

Суммируя сказанное о содержании актуализованного знака — СЛОВА, можно сделать вывод, что оно обусловлено смыслом вещи, а определяется его взаимодействием с существующим в сознании индивидуума ИМЕНЕМ в том понимании этого термина, которое было нами введено.

Предложенное понимание соотношения имени и смысла находит опору (хотя это и не аргумент) во взглядах как философов, так и лингвистов: “Их названия обыкновенно понятны не всем (перегонка.Л.Ч.), а лишь кузнецам да химикам, которые... улавливают в уме своем эти идеи сейчас же, как услышат их имена в сообщении”472; “В измученном уме Гёльдерлина сам язык строит мысль, ибо он больше человеческого духа, который лишь раб языка... Но законы духа — метрические, я чувствую это в языке: он набрасывает на дух свою сеть, чтобы тот, уловленный, смог выразить божественное”473. Приведенные высказывания касаются смыслов личностных и межличностных. Однако по отношению к конкретной личности все потенциальные для нее смыслы существуют как сверхличностные, поскольку всегда есть кто-то, кто ими владеет. Вряд ли только возможно, чтобы смыслы были внеличностными, поскольку они результат взаимодействия человека с миром и мира с человеком.

В языке существуют разные по структуре типы словесных знаков: одни из них отражают действительность (река, скамейка, собака), другие преломляют ее (тепло, дружба, радость), третьи ее создают (судьба, грех, долг). В первой группе знаков явлен мир видимый, ощущаемый, во второй — чувствуемый, в третьей — умопостигаемый. Словесные знаки второй и третьей групп, представляя собой результат осмысления сложного мира состояний, отношений, связей, свойств, создают идеальные объекты, не постигаемые эмпирически. Языковая форма этих объектов — абстрактное имя в широком понимании, тогда как языковая форма отражения видимого мира — имя конкретное. Предложенные пространственные сублогические модели словесного знака можно отнести и к дихотомии “конкретное/абстракт­ное имя”.

Особенность абстрактного имени, как уже было сказано, заключается в том, что инвариантная часть его содержания, общая для всех носителей языка и обеспечивающая его функционирование в речи, мала в сравнении с вариативной, производной от опыта языковой личности. Абстрактное имя надо осваивать. Означаемое (интенсионал) абстрактного имени отстоит от означающего не на одно дыхание, как полагает Ж.Деррида, а иногда на целую жизнь.

Если коррелят конкретного имени существует независимо от языка и является онтологически самостоятельным, то коррелят абстрактного имени — объект идеальный, полностью зависимый от языка. Онтология абстрактного имени, то есть способ его существования как акустико-семантического единства в ментальном пространстве, определяется его гносеологией — степенью познания индивидуумом сложных модусов действительности, субститутом которых является абстрактное имя.

Как уже говорилось, независимо от конкретного носителя языка, объективно в языке этноса абстрактное имя существует как акустический образ, сопряженный с инвариантным семантическим образом, очерчивающим достаточно широкую и потому размытую область референции имени. Об этой неопределенности писали многие — Дж.Локк, Г.В.Лейбниц, Г.Шпет, Н.Бор. “Слово "справедливость", отмечал Локк, — на устах у каждого, но большей частью с очень неопределенным, неясным значением”474. По мнению Бора, “слова "ответственность" и "надежда" так же мало поддаются определению, как и другие слова, необходимые для человеческого общения”475.

Выражение “наполнить слова смыслом” относится к абстрактному имени, а в поисковом вопросе “Какой смысл вы вкладываете в слово Х?” место Х могут занять абстрактные имена типа свобода, счастье, долг, но не могут конкретные имена типа стол, пень, дорога. Абстрактному имени соответствует сублогическая модель “понятие В слове”, тогда как конкретному — “понятие ЗА словом”.

Что касается конкретного имени, то его актуальный смысл равен семантическому образу, если оно употреблено в прямом значении. Актуальное конкретное имя (СЛОВО) совпадает с виртуальным (ИМЯ), поскольку его семантический образ ("наглядный" стандарт) совместим с воспроизводимой в сознании говорящего и всплывающей в сознании слушающего картинкой. Эта единая эмпирическая основа конкретного имени обеспечивает его интерперсональное семантическое тождество и стабильность ассоциативной связи акустического и семантического образов, тогда как абстрактное имя этими свойствами не обладает.

Смутность и неопределенность семантического ореола абстрактного имени как единицы языка делают его акустический образ материальной формой, вместилищем вариативных смыслов различных идиолектов. Именно абстрактные имена превращают речь в дискурс, так как, требуя осмысления, понимания (“понимание понятия”476), позволяют осуществиться диалогу, вне которого невозможна личность, человек размышляющий, невозможна культура в целом, культура как “культ разумения”477 и наука как область культуры.

Две сублогические модели словесного знака, извлеченные из реально существующих научных текстов, становятся, таким образом, основой логических построений: “понятие ЗА словом” — имя (единица языка) — конкретное имя; “понятие В слове” — слово (единица речи) — абстрактное имя.

Предложенные выше интерпретации, естественно, не исчерпывают всех логических возможностей моделирования внерационального, а лишь создают прецедент. Как различие в сочетаемости семантически близких единиц сигнализирует о тонком различении “предметов мысли”, стоящих за ними и отражающих дифференциацию картины мира обыденного, так различие в сочетаемости близких (а может быть, даже признаваемых дублетами) единиц метаязыка (терминов) отражает еще не осознаваемую, но уже увиденную, прочувствованную их семантическую нетождественность, за которой стоит дифференциация фрагментов научной картины мира. Вокруг терминов “значение” и “смысл” можно вести долгие научные дискуссии и предлагать логические построения, но концептуальный анализ этих терминов, объектом которого является их сочетаемость в обыденном и научном дискурсах, позволяет подвести под эти построения достаточно прочный фундамент — сублогические модели, из которых следует, например, что значение принадлежит словесному знаку, тогда как смысл вне его, он в сознании и даже во Вселенной. При этом смыслы распаковываются через текст (В.В.Налимов), из чего вытекает, что текст (как и язык) — упаковка той действительности, где смыслы обитают. Обитать они могут и в вещах: Смыслы зацепились за этот предмет, упаковались в нем и живут (М. Мамардашвили). Как видим, научная картина мира имеет в основе своей внерациональное, интуитивное его видение, что и отражается в научном дискурсе.

Общность видения научного объекта, представления о нем объединяет теоретические построения в парадигмы данной науки. Но плюралистическая природа мира противоречит монополии на интерпретацию научного объекта. Научная парадигма может стать господствующей только как интеллектуальная мода либо при искусственных условиях, когда законодательный разум подавляет интерпретирующий. Сменяет господствующую парадигму одна из маргинальных, становясь господствующей на новом этапе развития научной мысли. О "смене парадигм" можно говорить только в отношении господствующих, тогда как маргинальные сосуществуют с господствующей и друг с другом.

Четыре условия предопределяют, как представляется, сосуществование разных научных парадигм — теоретических версий структуры и сущности объекта познания: 1. “Слоистость” мышления, его нелинейность и неодномерность. 2. “Слоистость” и неодномерность объекта познания, недоступность его сущности ratio. 3. Зависимость результатов исследования от субъекта познания — его концепции, инструментов и методов. 4. Неотменимость научных достижений других эпох и способов освоения действительности, коренящихся в особенностях мышления человека.

Истина не скипетр и не держава, чтобы ею можно было кому-то обладать. К ней можно только приближаться, а может быть, по ней можно приближаться к сущности явления, она “путь, ориентир, а не мертвая фотография объекта в голове субъекта”478. Эти сублогические модели истины — еще один аргумент против научного монополизма и подтверждение того, что только в диалоге научных воззрений, существующих как в синхронии, так и в диахронии, возможна кристаллизация информации о действительности “как она есть на самом деле”.

Для теоретической систематизации объективных знаний о действительности (а именно так формулирует свою цель наука) необходим “банк данных” — объективированное знание, то есть знание, представленное в знаковой форме. Поступательное движение научной мысли проявляет себя в “тщательном разъединении идей, в которых можно подметить хотя бы самую незначительную разницу”479, и обусловлено такой ментальной способностью человека, которую Локк определил как “способность суждения”. Формализуется эта способность в базовой единице языка науки — термине.

По отношению к языку-объекту язык его описания является, как известно, метаязыком. Термины, составляющие метаязык, фиксируют устойчивые, объективные характеристики познаваемого явления, что соответствует этимологии самого латинского термина terminus, что значит ‘граница, предел’.* Дефиниция термина, являющаяся, как считают многие ученые, его значением, включает лишь релевантные с точки зрения той системы, в которую термин входит, признаки. Именно они позволяют отграничить одно явление от других, смежных с ним, то есть узнать его. Идеальный термин есть, таким образом, форма, фиксирующая победу рациональности, способности суждения над действительностью. Термин, с одной стороны, уменьшает интенсиональную неопределенность480 интенциональной сферы (той или иной области знания), а с другой — открывает новые горизонты видения проблемы.

Из четырех названных выше причин научной полифонии самыми важными представляются две: неисчерпаемость мира и ограниченность познавательных возможностей ratio. Однако это не означает, что мир непознаваем, поскольку человек располагает способностью постижения истины путем ее непосредственного усмотрения, иными словами, интуицией. Невидимая сторона мира может раскрываться человеку через этот данный ему природой естественный канал связи с нею, и неизвестное и непознанное обобщаются в образах и символах.

Гносеологическая функция метафоры не требует обоснования. Метафора выступает как средство создания меры абстрактной сущности — феномена интеллигибельного мира и в обыденном сознании, и в научном, представляя неизвестное через видимое и известное. “Метафора, — писал Х.Ортега-и-Гассет, — служит тем орудием мысли, при помощи которого нам удается достигнуть самых отдаленных участков нашего концептуального поля. Метафора удлиняет "руку" интеллекта”481. Проекция абстрактного на конкретное, эксплицированная в метафоре, имеет семантическое основание: общий признак гетерогенных явлений (“сходство несходного”). Соединение идей на основе способности разума (а не только рассудка, ratio) видеть в частном общее Дж. Локк назвал “остроумием”, которое и проявляется в метафоре. Однако не всякое видение “общего в частном” есть проявление остроумия. Стихийная таксономия мира, представленная в гипонимах и гиперонимах, строится также на основе общности признаков. Но эта общность зиждется на основе “сходства сходного”, хотя и здесь возможен субъективный взгляд обыденного сознания на те вещи, которые научному представляются сходными или различающимися (ср.: кит — не рыба, арбуз — ягода).

Мышление внерациональное (мифологическое, доксальное) и рациональное (дискурсивное, аналитическое) суть разные взаимодополняющие формы отражения, создания и познания мира. И разум, основывающийся на выводах и доводах рассудка, обрабатывающего данные чувственных восприятий, ощущений, способен моделировать неизвестное, снова прибегая к чувству, запечатленному в памяти, — к сенсорным образам. При этом если термин фиксирует устойчивые аспекты явления, то метаметафора — разнообразные и достаточно изменчивые его образы — результат представления о нем. Метаязык потому шире терминосистемы (в данном случае лингвистической терминологии), что наряду с понятием интенционального объекта он включает его образы, которые, правда, пока не нашли лексикографического воплощения. Выявить внерациональные корреляты терминов и представить их в терминологических словарях — задача будущего, решение которой обеспечит дальнейшее движение ratio.

Глава 4

ЯЗЫКОВОЕ ЗНАНИЕ”
И КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ СЛОВА


Важно различать молчаливое знание, которое
спрятано в “глубинах” человеческого сознания,
но которое можно вытащить на поверхность,
и научное знание, которого наивные носители
могут просто не иметь и которое не могут
обнаружить самые настойчивые поиски.



Каталог: ~discours -> images -> stories
stories -> Программа модульного курса "Парадигма памяти" в пространстве современного социально-гуманитарного знания
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: «за» и «против»
stories -> Гипотеза лигвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> В. Красных. № Гипотеза лингвистической относительности
stories -> Ю. М. Лотман семиосфера Культура и взрыв Внутри мыслящих миров Статьи Исследования Заметки Санкт-Петербург «Искусство-спб»
stories -> Учебно-методическое объединение по классическому университетскому образованию


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   20


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница