Абстрактного имени Москва 1997 ббк 81



страница7/20
Дата01.02.2018
Размер4.94 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20
    Навигация по данной странице:
  • Глава 3
Причина, цель — это общефилософские категории, одна из которых характеризует существующие в мире взаимодействия и связи, а другая — сознательную деятельность человека. Но этические понятия — тоже категории, характеризующие (отража­ющие) определенный вид общественных отношений (нравственные отношения: поведение человека, рассматриваемое с позиций существующих требований) и создающие одну из форм обществен­ного сознания — мораль во всем многообразии ее аспектов. Возникает парадокс: природа этических понятий такова, что они вырастают из ограничения индивидуальных потребностей, которое выступает как препятствие к их удовлетворению. Этические понятия и выполняют функцию регуляторов поведения каждого в интересах всех.

Одни из них являются отражением существующих в обществе форм внешней регуляции поведения (честь, репутация), а другие — внутренней, или саморегуляции (совесть, вина). Но это сплошь идеализированный мир, поскольку за этическими понятиями стоит идея должного, которой не соответствует существующее положение дел в целом, однако есть отдельные образцы соответствия идеалу. Стремление коллективного разума сократить расстояние между сущим и должным делает этические понятия актуальными во все времена.

Ф.М.Достоевский в “Сне смешного человека” дал блестящий анализ природы этических понятий: Они узнали стыд, и стыд возвели в добродетель. Родилось понятие о чести, и в каждом союзе поднялось свое знамя. Они познали скорбь и полюбили скорбь, они жаждали мучения и говорили, что Истина достигается лишь мучением. Тогда у них явилась наука. Когда они стали злы, то начали говорить о братстве и гуманности и поняли эти идеи. Когда они стали преступны, то изобрели справедливость. С художественным текстом можно сравнить научный, в котором обозначается та же проблема: “Моральные отношения как один из видов общения основываются на таких формах познавательной деятельности, как воображение и интуиция, способствующих постижению нравственных мотивов, моральных принципов, всего содержания внутреннего мира другого человека”343.

Адекватное отражение в слове того, что им обозначается (идея), еще не есть сущность отражаемого явления (эйдос), но есть непременное условие приближения к этой сущности. В именах этических понятий, в отличие от конкретных имен, прототипы — артефакты, хотя их “сырье” принадлежит действительному материальному миру. Это поступки людей, возведенные в ранг добродетели или злодеяния. Получается, что этические понятия вырастают из осмысления межличностных взаимодействий, а действия людей осмысляются как поступки со знаком плюс или минус, когда есть для этого мера — имена, вмещающие эти понятия.

Сложность этических понятий обусловливается отсутствием у них какой бы то ни было видимой физической опоры в материальном мире, если не считать такой опорой звуковую (материаль­ную) форму слова. Справедливости, о которой Лейбниц написал, что она существует в материальном мире, не видят так, как видят лошадь, потому что она явление еще более редкое, чем лошадь. В условиях высокой культуры справедливость является нормой жизни, она видна всем, сущность ее прозрачна, а дефиниция имени не вызовет больших затруднений.

Что же касается осознания вещи, “стоящей за словом честь”, которое отмечается в словаре Брокгауза и Ефрона, то о-сознание вещей, то есть перемещение их из мира материального в мир идеальный, невозможно вне семиозиса. Но ничего общего осознание вещи (принятие сознанием того, что вещь существует как нечто реальное для сознания в материальном или идеальном мире) и функционирование ее означающего, бессознательно усваиваемое в процессе овладения родным языком, не имеют с осознанием содержания слова. Можно считать, что говорящие владеют значением абстрактного имени только в том случае, если под значением слова понимать вслед за Л.Витгенштейном344 его употребление. Как известно, владение естественным языком не связано непосредственно со знанием говорящим интенсионалов имен (содержа­ния понятий), тем не менее высокий уровень языковой компетен­ции невозможен без какой-либо формы этого знания.

Выделение словом какого-либо фрагмента действительности и осознание содержания самого слова — это разные ментальные действия: в одном случае внимание (и сознание) направлено на внешний объект (если это конкретное имя), а в другом внимание направлено на сознание. Л.Витгенштейн различал даже взгляды, сопровождающие эти действия: “сосредоточенный взгляд” при восприятии внешнего объекта и “отсутствующий” при восприятии собственного сознания345. Хотя, как кажется, отсутствующий взгляд — свидетельство сосредоточенности внутреннего взора. Сосредоточенность сознания на содержании слова открывает человеку мир, стоящий за словом, тогда как безразличие говорящего к содержанию абстрактных имен является причиной коммуникативных неудач, поскольку интенсионал абстрактного имени определяет его экстенсионал346, но не наоборот, как, например, у конкретных имен естественных объектов.

Я.Рейковский считает, что представление о способности к сознательной ориентации как способности к словесному выражению внутренних и внешних процессов довольно распространенное, но не совсем верное. Он пишет, что “невозможность дать словесное описание некоторого переживания не означает неосознаваемости этого переживания”347, поскольку “существуют различные исполнительные системы” (графические, вокальные или иные). Это в полной мере относится к словам, содержание которых становится объектом осмысления.

Осознание содержания “трудных” абстрактных слов, конечно, необходимо для их функционирования, однако способ их осознания не обязательно дискурсивный. Выше была приведена цитата из работы А.Бергсона, назвавшего абстрактные имена интуициями. Это название в первую очередь относится к культурно значимым концептам (экзистенциалам). Дискурсивный способ осознания абстрактных имен, как мы попытаемся показать в следующей главе, вторичный не только для обыденного сознания, но и для научного. Интуитивный способ постижения смысла абстракций на менее глубинном уровне сознания манифестируется ассоциациями. Это означает, что содержание “интуиций” осмысляется метафорически (если точнее, то символически), а опосредуется такое осмысление графически (геометрически)*. Таким образом, можно выделить несколько уровней сознания, где происходит осмысление абстрактного имени: интуитивный — геометрический — метафорический — дискурсивный.

Интуитивное осознание культурно значимого концепта, например имени этического понятия, может выражаться практически, в поведении: не умея раскрыть содержания слов (понятий) честь, достоинство, человек ведет себя в соответствии с тем, что они от него требуют — он заботится об отношении других к себе, потому что и в себе и в другом он видит личность — одну из основных нравственных ценностей. Это первый уровень морального сознания. Такой человек знает абстрактные этические понятия интуитивно-практически, а не теоретически. Он воспринимает их как императивы, как ставшие внутренними приказы, на уровне “так надо”, без понимания, почему “так надо”. “Если мы имеем идею равенства, красоты, совершенства, добра... то они существуют в нас сами собою, безусловно, и мы лишь как мерку прикладываем их к видимым предметам”348, — полагал В.Одоевский. Естественный вопрос: откуда эта мерка? Из разума, в который она внесена традицией. Поэтому априорность нравственных понятий кажущаяся и может быть снята контраргументом: встреча со словом — такой же опыт, как и встреча с предметом. Добро, зло, ненависть, тоска, долг, принцип — такие же реалии (овеществленные состояния и отношения — Р.Якобсон), как стол и шкаф. Разница между ними состоит в том, что предмет, существуя вне нас, может быть воспринят, даже если он никак не назван. Абстрактная же сущность может быть воспринята только тогда, когда есть слово, в котором она отражена.

Аристотель полагал, что “мы не знаем истины, не зная причины”349, и это, очевидно, так. Но истины бывают разные, и причины, объясняя истинные связи и взаимодействия вещей, не способны раскрыть метафизической сути самих вещей. Нельзя не согласиться с мыслью Б.Парти, что “компетентный носитель языка не знает... интенсионалов слов своего языка, это означает почти то же самое, что он не знает всего о мире, в котором живет”350. Возникает важная проблема гносеологического статуса имени в индивидуальном сознании. И приобретает она вид не интенсионала, связанного с логическим знанием, а “гносемы”, связанной со знанием метафизическим (интуитивным).

Сказанное в полной мере относится к рассматриваемым словам. Первый уровень морального сознания, как было отмечено, представлен основным набором заповедей-императивов, то есть руководством к поведению. Непременным условием практического знания является наличие в сознании таких “вещей”, как личность, честь, достоинство, справедливость, приличие, и многих других.

Если же эти имена наличествуют в индивидуальном сознании человека как имена идей (но еще не понятий), регулирующих его поведение, то уже можно говорить, что они представлены в сознании как “гносемы”, а это дает возможность охарактеризовать субъекта сознания как личность второго уровня морального сознания. “Приоритет "отношение с людьми"... зеркально отражается в развитии отношений с предметами и в конце концов с духовными сущностями”351. В случае отсутствия имен этических понятий квалифицировать сознание человека как моральное нельзя или можно вычленять его нулевой уровень, поскольку “составляющие” этого сознания (“духовные сущности”) не представлены. Не может быть такому человеку приписан предикат личность.

Предикат личность в сравнении с предикатом человек, как отмечалось в первой главе,предикат второго порядка. Но даже возможность индивидуума называться человеком М.Мамардаш­вили связывал с его способностью мыслить: “Человеческое в человеке есть нечто, не имеющее механизма естественного рождения... никого нельзя вынудить быть человеком... мысль есть необходимый элемент того органа, посредством которого в человеке рождается человеческое”352. Только личностный смысл как единица динамичной структуры — сознания делает человека личностью.

Общее свойство знака быть знаком чего-то производно от гносеологического отношения говорящего к знаку. Ч.Моррис писал: “З (знак. — Л.Ч.) есть знак Д (десигната) для И (интер­претатора) в той степени, в какой И (интерпретатор) учитывает Д (десигнат) благодаря наличию З (знака)”353. Интерпретационные возможности носителя языка производны от его понимания знака и касаются в первую очередь знаков понимаемых (абстракт­ных имен), не охватываемых остенсивным определением.

Чаще всего имена этических понятий существуют в индивидуальном сознании с расплывчатым, неотчетливым интенсионалом (как и многие другие абстрактные имена), несмотря на то, что язык (русский язык) представляет сферу морального сознания достаточно дифференцированно: раскаяние — угрызения, стыдпозор, совесть — честь — репутация, обязанность — долг, грех — вина и под.

Независимо от индивидуального сознания в коллективном языковом сознании (интерперсонально) культурно значимое абстрактное имя существует как акустический образ ("звон", "звучание") и ассоциативно связанный с ним семантический образ354 (“ореол”, интуитивный инвариант)*. Применительно к абстрактному имени можно сказать, что звуковой образ слова предшествует семантическому, который складывается в длительном процессе практической деятельности. “У народов, не обладающих письменностью, "язык — способ действия, а не просто зеркальное отражение мысли", и эти бесписьменные народы "считают, что слова обладают огромной силой"”355, цитирует Онга Дж. Стюарт. Стюарт пишет: “Онг и другие ученые показывают, что образование в первичных устных культурах обеспечивается благодаря биологической в основе своей силе ритма и обучение новой информации происходит таким образом, что она включается в периодически повторяемый акустический образец. ...Было выявлено, что звук — более важная особенность человеческого сознания, чем до сих пор признавала визуально-ориентированная западная наука”356. Мы позволили себе такую большую цитату, потому что она многое проясняет, на наш взгляд, в существовании абстрактных имен в коллективном и индивидуальном сознаниях и их функционировании в письменных культурах.

М.М.Бахтин писал, что “наша речь полна чужих слов, разной степени чужести или разной степени освоенности, разной степени осознанности и выделенности”357. С этим высказыванием перекликается мысль Ч.Морриса: “Знак объекта в одном предельном случае... может просто привлечь внимание интерпретатора к объекту, тогда как в другом предельном случае знак позволит интерпретатору учесть все существенные признаки объекта при отсутствии самого объекта”358. Абстрактные слова осваиваются, тогда как имеющие опору в виде инвариантного наглядного образа (прототипа, стандарта) имена фрагментов и явлений материального мира усваиваются.

Учесть все “существенные признаки” такого метафизического объекта, который стоит за абстрактным именем, невозможно, потому что сознание должно быть обращено само на себя. Но то, что знает об этом объекте язык, можно выяснить из анализа так называемого “морального языка”, а также из анализа свободной и метафорической сочетаемости его имен в обыденном языке (например: Долг руки вяжет). Однако это знание не логическое, а мифологическое. При этом “подлинно глубокая символика... не зависит от словесных ассоциаций отдельного языка; она прочно покоится на интуитивной подоснове всяческого языкового выражения”359, отмечал Э.Сепир.

Переводя с метафорического языка (“семантический ореол”) на рациональный, можно сказать, что семантический инвариант содержания АИ, обеспечивающий его относительное понимание и возможность употребления, значительно меньше вариативной части, производной от опыта личности, но укоренен он значительно глубже — в интуитивной сфере сознания, тогда как вариативная часть, представленная метафорически в менее глубинных сферах, на поверхностном уровне сознания (в его “светлой” зоне) выражена дискурсивно.

Примат языка над идиолектом состоит в том, что слова и их смыслы существуют в культуре этноса независимо от того, владеет ли ими отдельный субъект. И.Г.Гердер предельно категорично выразил связь абстрактных имен и уровня культуры: “Что означают слова: прекрасное, целесообразное или слова: интерес, форма, понятие, общее чувство (выделено мною. — Л.Ч.), известно всем. Любая нация обнаружила бы отсутствие культуры, если бы для нее эти слова имели неопределенный смысл или допускали произвольное толкование”360. Следует, как кажется, развести два модуса существования абстрактного слова: в культуре (коллектив­ном сознании, взятом в его исторической перспективе) и в индивидуальном сознании (уровень личностного смысла). Как наше личное незнание ничего не изменяет в природе, так невладение содержанием АИ ничего до поры до времени не меняет в языке этноса, зато меняет в структуре сознания индивида. Если индивидов с лакунами в сознании много, то может что-то поменяться и в культуре этноса, поскольку "характер всецело соткан из истории и традиции"361. И.Кант даже неопределенное употребление слова приравнивал к его потере362. А одним из злоупотреблений словами Лейбниц считал пустоту имени, которая, по его мнению, проявляется как в отсутствии соотносимой со звучанием идеи, так и в соединении с именем несовершенной идеи. В этих случаях, как пишет Лейбниц, “в мыслях имеется нечто пустое или глухое, заполненное только названием”363.

Выступая по телевидению и говоря о репутации как о жизненном факте, Д.С.Лихачев отметил, что этого слова сейчас нет: Она (репутация. — Л.Ч.) подменена характеристикой, ее нет в слове, ее нет в жизни (ТВ 09.09.1990). Исчезло понятие приличие, которое “некогда составляло непоколебимую основу поведения российского интеллигента” (И 06.12.1991), и слово все реже употребляется. О том, что нравственные слова милосердие, сострадание, приличие, честь, совесть и многие другие были вытеснены из нашего общественного сознания на долгие годы, написано уже очень много. Произошло крушение, а вернее — насильственная ломка традиции, в которой эти слова существовали как закон, внутренний категорический императив, регулирующий поведение человека и общества в целом. В своем послании к римлянам св. апостол Павел говорил: “Где нет закона, нет и преступления” (IV, 15,); “И до закона грех был в мире, но грех не вменяется, когда нет закона” (V, 13); “Без закона грех мертв” (VII, 8). А закон, как известно, воплощен в слове.

Акустический образ АИ узнают раньше, чем его содержание, но только если он “на слуху”, “витает в воздухе”. Если же этого нет, то нет и содержания, которое надо осваивать. При этом возможности коллективного сознания в овладении действительностью определяются спецификой самой действительности — ее материальностью или идеальностью. Возможности индивидуального сознания производны еще и от специфики самого сознания, его ориентированности. “Довольно многие люди способны постигать лишь субстанцию, доступную воображению, — телесную и вдобавок ощутимую. Они не ведают, что при этом существует много других субстанций — умопостигаемых”364. Однако есть и другие возможности других людей, другого типа сознания, другого способа бытия. Л.Ландау выразил свой восторг перед мыслительной силой человека: “И, может быть, величайшим триумфом человеческого гения является то, что человек способен понять вещи, которые он уже не в силах вообразить”365 (как, например, тысячеугольник, приводимый Декартом в качестве иллюстрации умопостигаемой субстанции).

В структуре языковой личности Ю.Н.Караулов выделил такие важные уровни организации языковой личности, как вербально-семантический и лингво-когнитивный366. Уровень “Как пройти” и “Где почта” Ю.Н.Караулов считает нулевым для исследования языковой личности, уровнем “нейтрализации языковой личности”. А начинается языковая личность, по его мнению, “по ту сторону обыденного языка, когда в игру вступают интеллектуальные силы”367, то есть там, где, по нашему мнению, начинается просто личность. И тогда к трем ярусам Ю.Н.Караулова можно добавить еще по крайней мере два в зависимости от степени осознания содержания абстрактных имен разной степени абстрактности.

Представляется, что на нулевом уровне нет языковой личности, есть только говорящий. Принимать выделение этого уровня можно с одной оговоркой: слово личность десемантизируется в терминологическом сочетании “языковая личность”. О нейтрализации языковой личности можно говорить разве что в случае обнаружения единомыслия, а не в случае отсутствия мысли.

Обретение смысла рассмотренных АИ осуществляется в диалоге личности с культурой (размышление) и с другими личностями (интеллектуальное общение), что и составляет дискурс. При этом, как отмечал А.Ф.Лосев, “одно и то же предметное содержание слова* разные народы понимают по-разному, в сфере народа — по-разному понимают разные индивидуумы, в сфере индивидуума — понимание разнится по разным временным моментам и условиям“368. Это означает, что понимание имени варьируется в пространстве и во времени (в синхронии и диахронии).

Осваивая АИ (а это процесс длиною в жизнь), личность устраняет их семантическую неопределенность, что прямо ведет к умножению сущностей. Носитель языка, узнавая больше абстрактных слов, имеет возможность больше узнать и стоящих за ними идей. Так формируется составная часть менталитета “лингвалитет” (термин В.П.Григорьева369). Только в науке умножение сущностей может расцениваться как пустое занятие (“без надобности”). Естественный язык не телеологичен. Все, что есть в языке, — достояние социума и может стать достоянием индивида, если этот индивид — личность, если он осознает свою причастность к культуре народа, осознает себя его частью. Более точно, однако, выразил эту мысль Л.Витгенштейн: “метафизический субъект — граница, а не часть мира”370. Культурные концепты передаются языковой традицией, научные — научной языковой традицией.

Овладевая предметным миром, ребенок идет, как правило, от предмета к слову, его называющему. Видя животное, например собаку, ребенок узнает название. Он узнает имя вместе с предметом. Предметный мир вводится в сознание человека остенсивными определениями через идентифицирующую структуру “Это — Х” (по Н.Д.Арутюновой, это один из видов предложений тождества, так называемое предложение денотативного тождества в рамках отношений идентификации371, или таксономическое предложение372) независимо от того, услышал ли ребенок сначала слово собака от родителей, а потом увидел предмет или увидел предмет и услышал слово одновременно. Через остенсивные определения формируется значение конкретного слова. Имея смутное представление о понятии, соотносимом со словом собака, ребенок правильно его употребляет, поскольку ясен образ (“стереотип класса”373, “идеальный референт”374), стоящий за ним, поскольку ясность образа подкрепляется словоупотреблениями (собака лает, рычит, кусается, виляет хвостом и т.д.) и поскольку владение естественным языком не связано непосредственно со знанием интенсионалов имен.

Как отмечают психологи, онтогенетически конкретное (нагляд­ное) предшествует абстрактному375, и имена вещей выделяются ребенком раньше, чем имена качеств, что раскрывает общее свойство сознания выделять конкретное прежде абстрактного* и подтверждается различием как в форме существования содержания конкретных и абстрактных имен в сознании, так и в способах их освоения.

Овладевая миром духовным, миром культуры, ребенок всегда идет от слова. Он узнает его в значении очень приблизительном (а оно первично по отношению к его последующему функционированию), но достаточно поляризованном на шкале “хорошо — плохо”. Особенность этой шкалы состоит в том, что “уже простая оценка "хорошо" или "плохо" есть рефлексия ситуации в обобщенных недифференцированных эмоциональных эталонах”376. Смысл таких слов, как добро, свобода, грех, сострадание, совесть, подлость, зло, не абсолютный, равный для всех, а относительный. К обретению их смысла человек может идти всю жизнь, преодолевая сопротивление материала. Но если в детстве, отрочестве человек никогда не слышал, к примеру, слов достоинство, честь, то во взрослое состояние он войдет без этих “предметов”. Ему нечем будет узнать, что это такое, нечем увидеть, что в мире это есть. В первой главе приводилась мысль Лейбница о том, что когда речь идет о “смешанных модусах”, сложных идеях (а самыми значительными из них он считал нравственные понятия — справедливость, благодарность и под.), “мы считаем первоначальные образцы существующими в духе”377, хотя образцы эти — результат многовековой практики культуры, сложно преломляющей сущее. Так, понятие свобода объединяет все уровни человеческого существования — телесное и духовное, его самосознание, определяющее отношения личности с внутренним и внешним миром.

Познавая мир, коллективное сознание работает центробежно, в направлении от визуальных наблюдений и ощущений к обобщенным представлениям двух типов: и обобщающе-различающему (конкретные субстантивы) и изолирующему378 (абстрактные субстантивы). Индивидуальное сознание работает и центробежно (индуктивно, “экстенсионально”), если говорить об именах предметов материального мира, и центростремительно (дедуктивно, “интенсионально”), если говорить о предметах идеального мира. В пространстве индивидуального сознания абстрактное имя заполняется смыслом, и личностный (интраперсональ­ный) смысл как вариант коллективного (интерперсонального) смысла определяет место слову в системе идиолектов, что, в свою очередь, обусловливает особенности его вхождения в дискурс.

В индивидуальном сознании прагматика абстрактного имени определяет его семантику. Если иметь в виду двуединство слова как знака, то есть единство означаемого и означающего, то представлено оно только в коллективном сознании и отражено в толковых словарях. Для индивидуального сознания это единство достаточно условно и можно сказать, что существование абстрактного имени как двуединого знака (онтология) определяется его эпистемологией: сущность, стоящая за абстрактным именем и отраженная в понятии, соотносимом с этим именем, является объективно существующей для индивида по мере ее познания им.

У человека, который осваивает духовный мир, есть мера, которую он прикладывает к миру реальных вещей: к своему поведению, к поведению других, к отношениям людей друг к другу и к миру. Эта мера — слова, в которых “воплощен дух народа” и которые составляют его культуру. Поиск смысла абстрактных имен формирует личность в человеке, а само содержание их наполняется его индивидуальным опытом, в том числе и тем, который он приобретает, раскрывая для себя смысл слов, обращение к которым (с которыми) составляло и составляет естественную среду его обитания. Так на личностном уровне проявляется отмеченная нами особенность абстрактных имен, заключающаяся в том, что инвариантное, общее для всех говорящих по-русски содержание такого слова составляет лишь часть его смысла. Другая, большая часть производна а) от характера эпохи, б) от опыта личности. Как мы уже говорили, эти слова — лишь контейнеры смысла, откуда каждый может взять ровно столько, сколько он туда положит.

Как отмечали и Дж.Локк и Г.В.Лейбниц, “сложные идеи” редко имеют тождественное значение у двух разных лиц. Локк писал, что добродетель и грех — “слова с неопределенным смыслом, которые у разных людей обозначают разные вещи”379. К абстрактным именам в гораздо большей, как кажется, степени, чем к номинализациям (отвлеченным именам), подходит уже упоминавшийся выше удачный термин Д.И.Руденко “сигнификативный дейксис”. Абстрактные имена-интуиции (культурные концепты) — своего рода шифтеры. Только отличие их от собственно дейксиса состоит в ограничении зоны референции, тогда как, например, у дейксиса Я столько референтов, сколько существует гипотетических “Я” в пределах социума (носителей русского языка).

У таких имен, как власть, произвол, с одной стороны, власть, закон, свобода — с другой, и свобода, произвол — с третьей, достаточно четко очерчиваются зоны референции, хотя внутри этих зон существует большой разброс личностных смыслов (большая амплитуда их колебания). При этом у слова власть он больший, чем у слова произвол, маркированного члена семантической оппозиции. В тексте (говорящего) абстрактное имя только отсылает слушающего к суженной контекстом (или конситуацией) зоне референции, из которой слушающий сам извлекает содержание, производное не только от ситуации общения, но и от его когнитивного опыта. Зависимость идентификации (а точнее, квалификации) ситуации от мировоззрения (личностных смыслов) говорящего бесспорна: то, что один сочтет произволом, другой назовет порядком.

Поскольку абстрактное имя членит идеальный континуум, постольку зона референции имен в сознании очерчена, но поскольку этот континуум идеальный, постольку содержания абстрактных имен взаимопроницаемы, а содержание одного имени обусловлено содержаниями других имен. Эта взаимопроницаемость содержаний отражает сложность существующих в возможном и действительном социуме межличностных взаимодействий: Нет власти, нет закона — нет и свободы. Власть — условие свободы. Свобода начинается с закона, закон — с права (А.Кабаков — Радио России 30.09.93); Мы обрели свободу, но еще не нашли в себе тех ценностей, без которых эта свобода оборачивается произволом (МК 17.01.93); Идиллия была знаком свободы. Бегство из большого города означало разрыв взаимоотношений с социумом. Все запутанные связи с этикой и моралью оказывались уничтоженными, что давало возможность строить свой собственный мир на основе единоличного произвола. Так идиллия стала к тому же знаком одиночества. Простые, милые и беззащитные создания, полностью находящиеся во власти творца идиллии, наполняют существование интеллектуала тихим покоем: идиллия становится еще и знаком счастья (К-DAILY 08.07.95).

В речевом акте мысль создается как говорящим, так и слушающим. Понимание достигается особого рода “семантическим согласованием” смыслов говорящего и слушающего. Как писал А.А.Потебня, язык есть средство не выражать уже готовую мысль, а создавать ее380. “Понимание в смысле тождества мысли говорящего и слушающего есть иллюзия, в которой действительным оказывается лишь некоторое сходство, аналогичность между ними”381. Эти слова снова касаются в первую очередь абстрактных имен, не имеющих в обыденном сознании опоры ни в виде инвариантного наглядного идеального референта, ни в виде отчетливой идеи. А.А.Потебня спроецировал ненаблюдаемый процесс понимания на наблюдаемый процесс зажигания свечи: “когда я говорю, а меня понимают, то я не перекладываю целиком мысли из своей головы в другую, — подобно тому как пламя свечи не дробится, когда я от него зажигаю другую свечу, ибо в каждой свече воспламеняются свои газы”382. При понимании абстрактное имя-интуиция не уравнивает содержание говорящего и слушающего, а “настраивает их гармонически” (А.А.Потебня).

Именно к абстрактному имени применима идея “намека” на содержание, а не механического его копирования. Глагол “намекать” прямо использует Локк, говоря об именах отношений: “все замечают отношение, и никто не сомневается в нем там, где на него так ясно намекают (названия. — Л.Ч.)”383. А.Бергсон писал, что “достаточно самого отдаленного намека на какую-нибудь идею, чтобы она целиком захватила нашу душу”384. Естественно, что имя, употребленное говорящим, срабатывает как намек, если в сознании слушающего есть соответствующая звуковому комплексу идея, ассоциируемая с ним. Означающее абстрактного имени вообще может не вызывать ответного понимания, иллюстрируя нагляднее других типов имен ту особенность, что “понимание знака не диктуется самим знаком и не вытекает из него как следствие из причины”385.

К конкретному имени идея намека кажется мало приложимой, поскольку сложность “кусочка” действительности, стоящего за конкретным именем, мнимая. Хотя эта сложность и определяется множеством эмпирически воспринимаемых свойств вещи, она снимается ее формой, объединяющей эти свойства. Форма является одновременно инвариантом множества индивидуальных представлений и обусловливает наглядность прототипа. “Когда мы слышим такие имена, как ель, медведь, песок, дерево, еловая шишка, пальма, крокодил и др., перед нашим мысленным взором прежде всего встает внешний облик, картинка, изображающая очень обобщенный образчик соответствующего класса естественных или иных объектов”386, — пишет Н.Д.Арутюнова. Думаю, что перед мысленным взором каждого возникает не обобщенная, а вполне конкретная картинка из его уникального жизненного опыта.

Общим в этих картинках будет инвариант, задаваемый внешней формой предмета (и/или его функцией, если имя функциональное), в соответствии с которым реакцией на слово-стимул ель будет именно ель, а не сосна и не береза, но ель “индивидуальная”. И на экзотическое имя крокодил реакции будут также индивидуальными: у одного всплывет зрительное впечатление, полученное им в зоопарке, у другого — в фильме, у третьего — на картинке, у четвертого — сконструированное в воображении при восприятии его текстового описания. Редкий, но возможный случай, что кто-то вспомнит свой африканский опыт. Общим же во всех ассоциациях окажется снова то, что в связи с этим словом в памяти всплывет идея крокодила, а не гиппопотама, независимо от характера источника информации, определяющего индивидуальность картинок.

Совершенно иная ситуация с абстрактным именем. Дело даже не в том, что оно обозначает такие фрагменты действительности, которые состоят из гетерогенных элементов, не схваченных ничем, кроме имени (мысли), а в том, что отношение разных людей к стоящему за АИ “кусочку” действительности различное. Так, для того, у кого ее нет, слава может быть чем-то вожделенным, гипотетически дарующим радость (отсюда сочетания стремиться к славе, жаждать славы, делать что-то ради/не ради славы), тогда как для того, у кого она есть, слава может восприниматься как тяжкое бремя (так может, по крайней мере, казаться со стороны): Как прятаться от славы среди славных людей! Как быть в оковах собственного изготовления (Об И.Бродском — НГ 24.05.97); Она стала жертвой собственной славы (ТВ 30.08.97).

“Пытаясь передать содержание чувственных данных, говорящий бывает вынужден обращаться к воображению адресата”, пишет А.Вежбицкая, рассматривая в лингвистическом ключе проблему восприятия и понимая воображение широко, в нетерминологическом значении, не как “создание представлений и мысленных ситуаций, никогда в целом не воспринимавшихся человеком в действительности”387 (ФЭС), а просто как мысленное представление, как воспроизведение чего-либо в уме. Но к воображению адресата говорящий обращается всегда, независимо от того, стремится ли он донести до сознания слушающего информацию о непосредственно наблюдаемом явлении (“optical appearance”) или об умопостигаемом (“epistemic appearance” — термины А.Вежбиц­кой), поскольку видение — частный случай воображения как формы активизации сознания, его бессознательной, но контроли­руемой деятельности.

В реакции слушающего на конкретное имя и на абстрактное проявляется “разделение языкового труда”388, которое присутствует и при кодировании информации в сознании говорящего. Если за именами-звукообозначениями стоит, по мнению А.Вежбицкой, “типичная ситуация”389, связанная со стандартом класса (шелест — с листьями, правда, не с сухими, как она полагает, а с зелеными, с сухими связаны шуршание, шорох), то за именем слава стоит действительно очень обобщенный образец (признаки) тех ситуаций, к которым это слово приложимо, а проецируется оно на широкий спектр индивидуальных представлений, что хорошо проявляет квантитативно-ассоциативный анализ, обобщающий ассоциаты в ранги по степени их частотности390. Как есть варианты произношения имени, так есть варианты его понимания, если, конечно, имя понимаемо. Именно к понимаемым именам-интуициям, в которых сокрыты “комплексы мысли”, относятся следующие слова А.А.Потебни: “Когда мы говорим, мы затрагиваем огромное количество комплексов мысли, но в свою речь вводим только намеки на них”391.

Говоря об общеоценочных предикатах, Н.Д.Арутюнова считает их отличительной особенностью “сильную валентность на смысловое развертывание”392 по причине информативной недостаточности, проистекающей из того, что “диапазон ситуаций, к которым приложимы эти предикаты (хороший/плохой, красивый), велик и вариативен. Это в полной мере относится и к абстрактным именам. “Эпистемический модус незнания”393, имплицитно представленный в абстрактном имени, заполняется многочисленными интерпретациями, превращающими модус незнания в модус полагания (представления, мнения). В этих мнениях можно видеть своеобразное “выражение отношения адресата к реплике говорящего”, то есть проявление диалогичности абстрактного имени.

Как мы говорили, у (или вокруг) одной абстрактной сущности (эйдоса) может быть несколько идей. И поисковые вопросы о сущности явления, его “чтойности” относятся только к именам этого типа (Что такое жизнь, слава...? Какой смысл вы вкладываете в слово нравственность? — таких контекстов очень много). Было бы странно применять эти вопросы по отношению к каким-либо другим именам (и сущностям). Вряд ли возможен диалог о сущности "колеса" (герои Н.В.Гоголя выясняют только его возможности). И.И.Хемницер в басне "Метафизический Ученик" высмеивает вопрос о "чтойности" веревки, который задает попавший в яму “ученый”, “неистолкуемым дающий толк вещам”. И дефиниции, даваемые “неистолкуемым вещам”, выражают не знание, а мнение или такое знание, в основе которого лежит мнение.

Если вопрос Что такое стол? проистекает, как пишет Н.Д.Арутюнова, “из незнания языка”394, то вопрос Что такое жизнь, смерть, слово? иной природы. Он как раз обнаруживает не только хорошее знание языка, но и высокий уровень интеллекта. “До тех пор, покуда мы говорим о потоке времени и протяженности пространства, люди всегда будут сталкиваться с одними и теми же загадочными трудностями и всматриваться во что-то, что, по-видимому, не может быть устранено никакими разъяснениями”395, — вот ответ на вопрос о природе вечных вопросов.

Естественный контекст для понимаемых (абстрактных) имен — глаголы полагания, а типичная синтаксическая конструкция — “считать ЭТО Х-ом” (Он считает это ложью) с вариантами, например: “расценивать ЭТО как Х” (Он это расценивает как триумф; То, что произошло, они расценивают как покушение — ТВ 25.05.96), вводящими в предложения логическую пропозицию, выражающую интерпретацию говорящим некоторого положения дел. Одна и та же ситуация (например, произошло столкновение автомобилей на дороге, приведшее к гибели пассажиров) может пониматься как случайная (случай) или предумышленная (месть) в зависимости от степени информированности говорящих о ее причине. Отвлеченные имена (номинализации) вводят в такие предложения информацию о положении дел и выражают тему высказывания, абстрактные имена вводят оценку этого положения дел и выражают мнение говорящего.

Особого внимания заслуживает местоимение это, выполняющее разные функции при конкретном и абстрактном именах. Употребленное дейктически местоимение это указывает на какой-то фрагмент материального мира, оказавшийся в поле зрения говорящего, в отличие от это-анафоры (“текстового дейксиса” — Дж.Лайонз), которое отсылает при повторной номинации к фрагменту предшествующего текста (антецеденту). Есть также и так называемая “это-связка” (Триумф — это Х), где местоимение открывает дескриптивную перспективу.

Среди предложений тождества Н.Д.Арутюнова выделяет предложения денотативного (Это птица) и сигнификативного (Птица — это...) тождества396. Предложение с конкретным именем в позиции таксономического предиката (Это птица) вводит, как отмечает Н.Д.Арутюнова, информацию о тождестве объекта самому себе. Местоимение это в предложениях денотативного тождества, по мнению И.Б.Шатуновского, “обозначает “нечто”, не сообщая о нем ничего и не предполагая (в качестве презумпции) никаких его свойств, кроме того, что это некая особая, нетождественная другим часть мира”397.

Логическим следствием из такого видения функции местоимения является признание его тождества в предложениях типа (1) Это вода (птица, сосна) и (2) Это судьба (жизнь, долг), поскольку в обоих предложениях местоимение отсылает к “особым, нетождественным другим частям мира”, но в (1) представлен фрагмент материального мира (“здесь” и “теперь”), а в (2) — некое положение дел, сложная ситуация, которая в момент речи имеет место только в идеальном мире, в сознании говорящих. Однако с таким выводом нельзя согласиться. Если предложение (1) представляет собой остенсивное определение, а функция местоимения в нем бесспорно дейктическая (как пишет Х.Патнэм, указательное местоимение в этом случае — ”жесткий десигнатор”398), то в предложении (2) местоимение выполняет сложную анафорически-пояснительную функцию399.

В предложении Они встретились вновь в день возвращения Лили на Родину. В фойе Художественного театра. Опять показалось, что это судьба (НГ 11.11.96) местоимение это выполняет не только анафорическую функцию (его антецедент “встреча”). Оно аналогично в какой-то степени функции детерминатива этот, служащего для “идентификации уже названного”400, так как вводит значение определенности. В реплике Это судьба анафорическая функция местоимения осложняется значениями пояснения, убеждения и даже утешения, в зависимости от того, к чему оно относится в данном диалоге. Но во всех случаях местоимение это относит абстрактное имя в качестве обобщающего предиката (генерализующее значение) к антецеденту в виде предыдущего фрагмента текста, обозначающего некоторое положение дел, в момент речи существующее только в сознании собеседников. В отличие от это-дейксиса это-анафора не может быть жестким десигнатором, так как не обозначает одно и то же во всех возможных мирах. Границы фрагмента, к которому отсылает местоимение, очерчиваются интенсионалом абстрактного имени, однако заполнение этих границ производно от множества идиолектных смыслов и множества конкретных ситуаций. Что касается абстрактных имен-категорий, то сочетание их с местоимением это невозможно по причине их информативной недостаточности (*Это предмет/отношение/ ситуация). Сочетание имен параметров с местоимением возможно при объяснении смысла имени (в метатексте), где функция местоимения также анафорическая (Это длина/вес).

Что касается указательной частицы вот, то при абстрактных именах-интуициях (культурных концептах) она становится модальной частицей (Вот жизнь. Вот жизнь! Вот время.), вводящей через интонацию разные оценочные смыслы (‘плохая жизнь’, ‘хорошая жизнь’, ‘плохое время’) и сужающей значение абстрактного имени: жизнь — ‘условия существования’, время — ‘период существо­вания’. С именами этических понятий частица вот также имеет разные значения — от восхищения (Вот поступок!) до отрицания существования. Реплика Вот справедливость! означает: говорящий считает, что некоторое положение дел несправедливо или что справедливости вовсе не существует. Подобный смысл возникает и в риторических вопросах, оформляемых местоименным наречием где: Где справедливость/милосердие/совесть?, значение которого в этих контекстах равно отрицанию нет. В целом проблема семантического взаимодействия абстрактного имени и дейктических знаков, а также модальных частиц может очертить границы самостоятельного исследования. Нас же интересовала специфика этого взаимодействия только в сравнении с конкретными именами, функционирующими в качестве таксономического предиката.

Как отмечается в “Теории функциональной грамматики”, “указательное местоимение ставится именно тогда, когда план повествования меняется, когда названный объект при повторной номинации выступает в другом пространственном срезе” (С. 251). Переход из одного пространственно-временного среза (“здесь” и “теперь” реального пространства и времени) в другой (текстовый — пространство сознания и актуальное время дискурса, когда сознание воспроизводит имевшее место в реальном пространстве и времени) и во вневременной (метатекстовый — пространство сознания) проходит разные ступени, которые могут быть проиллюстрированы положением местоимения это в сходных поверхностных, но разных глубинных структурах: от определенного дейктического это в предложениях денотативного тождества (Это вода) через анафорическое это при абстрактных именах (Это жизнь) к это-связке в предложениях сигнификативного тождества (Вода — это Х, Жизнь — это У). “Значение связочное, как бы ушедшее от дейксиса и переходящее во вневременное существование”401, передается местоимением это, открывающим вход в ментальный мир.

Если в конструкции Это вода явлен акт видения, в Это слава — акт созерцания, то в конструкции сигнификативного тождества явлен акт дискурсивного мышления. Н.Д.Арутюнова отмечает, что предложения сигнификативного тождества вводят нас “в сферу научных дефиниций и словарных толкований”402. Это бесспорно. Но также следует отметить, что в сферах как обыденного, так и художественного сознания эти предложения (или их аналоги) вызваны к жизни спецификой собственно абстрактных имен — их понимаемостью (интеллигибельностью) и значимостью, актуальностью для социума стоящих за ними фрагментов действительности, а также производными от этих свойств — широкой амплитудой колебания личностных смыслов при узости и обобщенности инварианта и наличием свободной валентности на интерпретацию, обеспечивающей их диалогичность в научном, художественном и обыденном дискурсах.

Опираясь на теорию аналитических и синтетических суждений И.Канта403, предложения сигнификативного тождества с конкретным именем в позиции субъекта (Птица — это...) следует отнести к аналитическим суждениям (поясняющим), а с абстрактным именем в той же позиции (Честь — это...) — к синтетическим (расширяющим). В синтетическом суждении сигнификативного тождества местоимение это открывает перспективу интерпретации, эксплицирующей понимание404 смысла имени и стоящего за ним фрагмента ментальной действительности. Эта интерпретация осуществляется в тех границах, которые очерчивает индивидуальный опыт понимания. Научная интерпретация абстрактного имени возможна в той мере, в какой ratio коллективного разума проник в суть явлений. А поскольку метафизический мир безбрежен для ratio и доступен ему относительно, постольку предложения сигнификативного тождества превращаются через метафорические предикаты в предложения условного тождества (термин И.И.Рев­зина) и в научном сознании.

Абстрактные имена, отражающие мир умопостигаемый, — диалоговые слова, в отличие от имен состояний (и эмоциональных, и ментальных), обозначающих то, что субъект состояния знает наверняка и в чем сомневаться не может, поскольку его состояние в нем. Если человек говорит, что у него боль в спине или что он сомневается, то это значит, что так оно и есть, хотя в английском языке ответ Я не хочу может вызвать вопрос Ты в этом уверен?, который, конечно, связан с этикетом, а не с желанием вопрошающего установить истину.

Как отмечает Е.В.Падучева, если местоимение это связывает имена с предикатным значением, то “значению идентификации часто сопутствует значение следования, обусловливания”405. Это положение кажется верным в отношении предикатных имен состояний и отношений в биноминативных предложениях (Радость — это путешествия; Дружба — это самоотверженность), где другой член конструкции обозначает причину состояния (или следствие отношений). Что же касается предложений типа Жизнь — это лотерея, где в позиции предиката представлено имя ситуации, то здесь имеет место уподобление — результат проекции умопостигаемого на видимое, через свои наглядные свойства проясняющее умопостигаемое.

Предложения условного тождества — один из наиболее типичных видов синтетического суждения, оформляющий видение умопостигаемой сущности говорящим. Другой вид синтетического суждения — формальный аналог научной дефиниции, которую можно назвать гипотетической дефиницией. Оба эти вида синтетического суждения раскрывают два модуса существования абстрактной сущности в индивидуальных сознаниях: рациональный (дискурсивный) и иррациональный (интуитивный), и оба представляют собой “интерпретирующие речевые акты”406.

Отношение сознания к именам этих сущностей может быть также двояким: рациональным и иррациональным. Но, как отмечает Т.Райнов, “момент рационального в понятии необходимо ограничен сферою иррационального”, более того, ”иррациональное полагает предел рациональному”407. Интуитивный подход к абстрактным именам сужается до рационального, когда говорящий пытается очертить границы его содержания, терминологизировать его, указав существенные, с его точки зрения, признаки понятия. Рациональное, апеллирующее к разуму отношение говорящего к абстрактному имени, проявляется в “сущностном” определении его, которое раскрывается в гипотетической дефиниции.

Не останавливаясь подробно на проблеме дефиниции (опреде­ления), которой посвящены глубокие исследования408, отметим, что определение в строгом смысле термина — это логический прием, позволяющий производить спецификацию изучаемого объекта через набор индивидуализирующих признаков. Логическое определение должно удовлетворять двум условиям: включать необходимый (родовой) и достаточные (видовые) признаки, позволяющие отграничить видовое понятие от смежных с ним в рамках родового. Классическое определение409 отражает научное видение предмета исследования. Ни одно из трех определений в контекстах (1), (2), (3) не удовлетворяет этим условиям. Однако все три удовлетворяют одному из основных правил организации информации: не определяй вещей, известных по своей природе410.

Термин “дефиниция”, применяемый по отношению к научным, логическим определениям понятий, подходит в данном случае по ряду причин, главной из которых является формальная: дефиниция — метатекстовая структура, то есть суждение о слове. Содержательно она отличается от научной тем, что отражает то понимание сущности умопостигаемого явления, которое открылось человеку в результате “повседневного опыта”, стихийного, а не целенаправленного постижения действительности, но формально гипотетическая дефиниция — аналог научной (квазидефиниция). Дефиниция такого типа является гипотетической, так как она не претендует на раскрытие внутренней природы вещей411, а представляет мнение говорящего, его видение абстрактной сущности.

В.Г.Гак выделяет субъективность двух родов: “субъективность первого рода заключается в неопределенности по отношению к действительности*; субъективность второго рода выявляется по отношению к другим членам социума (субъект мыслит не так, как другие)”412. Представляется, что абстрактные имена культурно значимых концептов охватываются субъективностью как первого, так и второго рода.

Интерпретативность абстрактного имени, реализующая его валентность на дефиницию и проявляющаяся как выражение мнения говорящего, обусловлена неопределенностью, размытостью фрагмента действительности, стоящего за АИ.

Определяя абстрактную сущность, говорящий исходит из пресуппозиции нетождественности той “сущности”, которую увидел он, тому инвариантному смыслу, который известен всем. Поэтому определения абстрактных имен множественны, вариа­тивны, относительны и часто категоричны. Если их относитель­ность определяется лишь движением к истине, но не ее достижением, то категоричность определяется, в частности, формой суждения: (1) Добро — это лишь непосредственная, без благодеяния сверху и без дистанции к другому человеку делаемая польза (М.Лифшиц. Разное); (2) Подполье — это не дно, это мировоззрение, образ жизни, мыслей, это свобода в пределе (С № 20, 1991); (3) Сама свобода человекаэто одновременные потенции добра и зла (МП 23.05.91); Если не понимать свободу как беспредел и распущенность, то она — определенный вид дисциплины и образа жизни, которые ты сам выбрал (Центр-PLUS № 26, 1996); Свобода, лишенная оков рациональной этики (Бога, любви, совести), — это свобода бесов (С.Кара-Мурза — П 14.06.95).

Категоричность таких квазидефиниций смягчается разными способами. Один из них — введение определения смысла имени через глаголы называния, обозначения поля “интеллектуальная деятельность”: Словом “подвиг” мы называем поступок или действие во имя высокой и благородной цели, потребовавшие предельного напряжения человеческих сил и возможностей (Н № 10, 1985); Время, когда исчезают понятия греха и стыда, в России называют смутой (к/ф Н.Михалкова “Анна от 6 до 18”). Другой — введение слов, которые показывают, что говорящий не претендует ни на полноту раскрытия смысла, ни тем более на истинность его понимания: А что, по-вашему, свобода? — Для меня свобода — возможность легкомысленного отношения к жизни, возможность уйти от всепоглощающей серьезности, которой отличается наша официальная жизнь (А.Ю.Даниэль — МК 29.05.91). Говорящий не замахивается на толкование свободы как этической категории, а раскрывает его как форму поведения человека.

Часто дефиниция представлена имплицитно — в виде уточнения смысла имени, пояснения его: Идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчужденность от государства и враждебность к нему (П.Струве). Такой менее категоричный способ интерпретации оказывается более приемлемым для говорящих.

При рациональном подходе к абстрактному имени наиболее частым является указание на причины явления, обозначенного словом, на условия, формы его существования, а также на следствия, вызываемые им: Свобода может существовать лишь в пределах закона и согласия, то есть уважения к свободе другого человека, равенство — в пределах старта, а братство — в пределах обоюдной любви и дружбы (И 13.12.91); после посещения большого магазина: Какая же свобода выбора, когда нас заставляют выбирать? Это уже необходимость выбора (Из разговора).

Абстрактные понятия — результат преломления разумом закономерностей и случайностей существования природы и общества. И под эти эталоны человек подводит определенные ситуации, увиденные отношения, поведение свое и других: классифицируя (соотнося со словом), говорящий квалифицирует их (рационально оценивает), поскольку соотносит с эталоном, мерой чувственно и интеллектуально воспринимаемую действительность.

Семантическое развертывание абстрактного имени обусловлено первичной репликой самой культуры, обращенной ко всем и ни к кому в отдельности. Через освоение абстрактного имени, имеющего свободную валентность на точку зрения, на “дескриптивный текст”, говорящий вступает в диалог с культурой в целом, явленной в языке, и с ее отдельными носителями. Как отмечает Е.И.Диброва, “контестема” (слово, словосочетание, предложение) “диалогична, если она совмещает в себе два плана — лингвосоциальное, системное значение и индивидуально-социальный, личностный смысл”413.

Личностный смысл абстрактного имени (в идиолекте) существует на фоне интуитивно осознаваемого надындивидуального инвариантного смысла языка. Поэтому в определенных речевых ситуациях говорящему важно ввести свое понимание имени, заполнить вариативную часть значения своим знанием, раскрыть свой опыт, выразить себя. Абстрактное имя, как никакое другое, связано с концепцией психологической относительности, поскольку оно понимаемо, а “всякое понимание чревато ответом”414. “Я” отличает свою точку зрения от точки зрения других, предполагая при этом (в идеальном случае), что его точка зрения не единственная.

Дескриптивный текст (гипотетическая, вненаучная дефиниция) является одной из реплик в этом длящемся диалоге. “Сущность”, которую пытается установить каждое определение, является просто пунктом, который важно выяснить для данного времени. Отсюда следует, что сущности и определения вещей, являются неизбежно множественными, изменчивыми, относительными”415.

“Мы не знаем человека до языка”416, — писал А.А.Потебня. Поскольку гипотетические дефиниции — результат свободного выбора самого говорящего, постольку они способны характеризовать его как языковую личность определенного уровня, вносить штрихи в его стилистический портрет. Такого рода дефиниции, хотя они и продукт аналитической деятельности разума, оказываются поэтому особого рода экспрессивными единицами, выражающими интеллектуальные устремления личности. Как “оценка задает определенные параметры текста”417, так и интерпретация абстрактного имени задает определенный регистр речи, характеризуя через ситуацию общения тип личности коммуникантов.

Мы имели бы ясные и отчетливые идеи вещей, если бы они не скрывали от нас тайну своей сущности (эйдоса). Сущность, которую пытается установить говорящий, определяя абстрактное имя, есть не что иное, как индивидуальная интерпретация его смысла. Эта интерпретация может быть и уникальной. Однако абстрактные имена содержат в себе такие смыслы, такие “глубокие истины”, что экспликация одной из них не противоречит другой. Как пишет Н.Бор, “противоположные им (утверждения. — Л.Ч.) также содержат глубокую истину”418.

При рациональном подходе к абстрактным именам не допускается их эксплицитное градуирование: Мне дорога в фильме мысль, что у порядочности нет оттенков, а мужество не бывает большим или маленьким (КП 09.07.91); Больше демократии, как мы недавно говорили, быть не может — либо она есть, либо ее нет. И свобода не меряется ни на фунты, ни на метры, ни на доллары — либо она есть, либо ее нет (Ю.Феофанов. И 08.08.91).

Имплицитное градуирование заключается в выборе имени для обозначения реальной ситуации в зависимости от коммуникативной задачи, которую ставит перед собой говорящий. Задача, коммуникативная установка, может быть разной: предельно обнажить свое рациональное отношение или смягчить его. Сказанное касается в первую очередь общественно-политической лексики, где отношение “свой — чужой” поляризовано и именно эта поляризованность определяет выбор имени419.

Язык дает возможность представить об одном и том же явлении больше или меньше информации: “для разных целей мы можем представить информацию меньшей, чем она есть”420. Интерпретация отрицательных явлений как положительных (но не наоборот) характерна для речевого поведения врачей: Даже клептоманию (воровство) иногда следует интерпретировать как “ребенок находит вещи прежде, чем их потеряли“ (НГ 19.12.91). Язык также позволяет посмотреть на событие с позиций оптимизма и пессимизма, придавая высказыванию мажорный и минорный лад.

Рациональное отношение к абстрактному слову достаточно умозрительно. Относительные по содержанию и категоричные по форме гипотетические дефиниции представляют собою один из полярно противоположных видов интерпретации семантики абстрактного имени в языке. Другой — метафора.

Основанное на личном опыте познание названного словом явления, факта происходит через его опредмечивание. И.Кант писал: “Представить чистое рассудочное понятие как мыслимое в связи с предметом возможного опыта — значит придать ему объективную реальность и вообще изобразить его. Там, где этого нельзя сделать, понятие пусто, т.е. вовсе не годится для познания”421. С этой мыслью связана и мысль А.Ф.Лосева, вынесенная в эпиграф. С ними связано и высказывание Л.Витгенштейна: “Невыра­зимое (то, что кажется мне полным загадочности и не поддается выражению), пожалуй, создает фон, на котором обретает свое значение все, что я способен выразить”422. Эти мысли подчеркивают особое значение внерационального (чувственного, интуитивного) постижения умозрительного явления.

Отметим, что ценность абстрактного имени у И.Канта определяется его гносеологическими возможностями (“познать”), а они, в свою очередь, зависят от способности слова вызывать предметные ассоциации. В языковом (“гражданском”, по Лейбницу) употреблении опредмечивание абстрактных сущностей, их “изображение” присуще в большей степени речи художественной, поскольку ее главное назначение — изображать. Не чужда изобразительности и публицистика, так как ее главное назначение — убеждать.

Обыденный язык, особенно в его письменной разновидности (эпистолярный жанр) тоже прибегает к изображению рационально постигаемого в связи с предметом собственного опыта пишущего, используя для этого метафору в качестве предиката явного (метафорическая дефиниция) и скрытого (генитивная метафора).

Следующие предложения условного тождества являются синтетическими суждениями: Ответственность — тот внутренний стержень, без которого человек не может стоять на ногах прямо и твердо (Р № 4, 1985); Свобода — это палка о двух концах. Второй конец — ответственность. Свобода — самая ограниченная из всех вещей (ТВ “Время” 17.08.91); Совесть — червячок; наука — хлеб души (В.Гроссман. Жизнь и судьба); Оптимизм без постижения бытия есть мыльный пузырь, иногда он лопается, что опасно (В.Леви. Разговор в письмах); Когда же молчание становится невыносимым, когда пустыня обыденности, кажется, готова поглотить человека, жизнь, которая мудрее и милосерднее нас, да спасет нас от отчаяния (Ч.Айтматов. ЛГ 10.04.91)

Угол памяти (НГ № 28, 1991), засовы равнодушия (ЛГ № 5, 1987), запасы совести (МК 02.11.91), паутина зависимостей (П 05.12.91), свет надежды, тень безысходности (П 04.09.91), петля дефицита (К 30.01.92) — вот примеры скрытых предикатов, раскрывающих внерациональное представление об абстрактных сущностях.

Интересно сопоставить одни и те же имена в разных представлениях: Долг — это то, что человек делает не благодаря, а вопреки (А.Баталов — Российская провинция № 1, 1994) и Отрастил себе такое чувство долга, что его нельзя носить (к/ф “ Вам и не снилось”); Он же невольник чести. Честь — внутренняя тюрьма. И человек — затворник (КП 26.09.92) и Я боюсь репутации. Для приобретающих ее это всегда чревато определенным уменьшением свободы (Декарт).

Опредмечивание абстрактной сущности происходит не только через предметные имена (засовы, паутина). Оно происходит и при соединении абстрактного имени с предикатами — глаголами физического действия: Инфляция, затормозив на некоторое время свой бег, поскачет еще быстрее (К 30.01.92); Чувствую, с каким трудом продираюсь сквозь собственный скептицизм (КП 09.07.91). Корреспондент обратился с вопросом “Что такое одиночество?” к разным людям, не писателям — читателям. Отвечали по-разному: Одиночество бывает разное: физическое и внутреннее. Одиночество — когда страшит будущее. Одиночество внутри бывает. Но один ответ был интересным: Каждый день я упираюсь лбом в холодную стену. Это и есть одиночество.

Анализ соотношения стимулов (абстрактных имен) и реакций на них в медитационной практике показывает, что реакция эта всегда предметна и абстрактная сущность хранится в сознании индивидуума в соединении с предметами его чувственного опыта.

В художественном тексте абстрактные понятия изображены наиболее наглядно и точно, что естественно для художественного сознания: Под зеленым колпачком лампочка могильной лампадкой горит, вентиляция в форточке жужжит, — солдатскую обиду вокруг себя наворачивает (Саша Черный. Сумбур-трава); Федор Константинович слышал из своей комнаты шуршащий рост этой скуки, точно квартира медленно зарастала лопухами, — вот уже подступавшими к его двери (В.Набоков. Дар).

Бытие АИ в сознании отдельной языковой личности определяется степенью ее проникновения в содержание имени, формой его освоенности. Абстрактное имя как реалия индивидуального сознания существует только тогда, когда оно понято, освоено (есть внутренние показатели такого освоения, которые в эксперименте могут быть замерены). Содержание абстрактного слова, постигаемое разумом, не освоено, а явление, им названное, не познано, если это содержание не подверглось чувственной или рациональной обработке. Но рациональное — в плену у иррационального. В индивидуальном сознании абстрактное имя живо движением от интуиции к ratio и снова к интуиции.

Можно выделить четыре уровня осознаваемости абстрактных имен в индивидуальном сознании и в соответствии с ними — четыре модуса их существования в сознании коллективном: интуитивный — геометрический — метафорический — дискурсивный. Лингвистически актуальными являются два модуса: метафорический (эксплицитная и имплицитная метафоры, раскрывающие индивидуальное наглядное представление абстрактной сущности, изображающие ее) и дискурсивный, эксплицированный гипотетической дефиницией в ее модификациях.

В гипотетической дефиниции, апеллирующей к разуму, говорящий в определенной степени навязывает свой опыт. В метафорической дефиниции, апеллирующей к чувству, говорящий его предлагает. Оба вида дефиниций представляют собой синтетическое суждение с той разницей, что метафорическая дефиниция делает предложение предложением условного тождества (в отличие от предложений сигнификативного тождества, воплощающих рациональное видение абстрактной сущности).

Оба вида дефиниций проявляют на синтаксическом уровне семантическую специфику АИ, состоящую в их понимаемости и определяющую свободную валентность на итерпретацию их содержания. Свободная валентность на незнание превращается в валентность на знание, когда вводится текстовая гипотетическая дефиниция. Абстрактные имена диалогичны и в научном созна­нии, и в художественном, но коренится их диалогичность в сознании обыденном. Диалогичностью АИ обусловлено и существование в дискурсе поисковых вопросов о “чтойности” абстрактной сущности.

Если овладение миром естественных объектов и артефактов опосредуется остенсивными определениями, представленными предложениями денотативного тождества, то овладение миром абстрактных сущностей опосредуется объяснением, экспликацией инвариантного (языкового) содержания абстрактных имен в предложениях сигнификативного тождества. При этом меняется функция местоимения это. Дейктическое в предложениях денотативного тождества, оно апеллирует к зрению и обозначает акт физического видения. Местоимение становится анафорическим с дополнительными модальными смыслами при соединении с абстрактными именами и апеллирует к умозрению, обозначая акт созерцания. В предложениях сигнификативного тождества указательное местоимение-связка открывает вход в ментальное пространство и актуализирует акт дискурсивного мышления.

При восприятии абстрактного и конкретного имен существует “разделение языкового труда”, так как абстрактное имя понимается. Такое разделение труда существует и в практической деятельности носителей языка при овладении именами: абстрактное имя осваивается и существует в индивидуальном сознании как “гносема”, тогда как конкретное имя усваивается. Разделение языкового труда коллективного сознания проявляется, таким образом, и в языке, и в речи. Хотя дефиниция и нередкий способ введения абстрактного имени в текст, тем не менее не такой распространенный, как сочетаемость. Из сочетаемости выводится видение абстрактной сущности говорящим, которое может совпадать с языковым, а может и не совпадать.

Глава 3

ФОРМЫ СУЩЕСТВОВАНИЯ


АБСТРАКТНОГО ИМЕНИ (ТЕРМИНА)
В НАУЧНОМ СОЗНАНИИ



Каталог: ~discours -> images -> stories
stories -> Программа модульного курса "Парадигма памяти" в пространстве современного социально-гуманитарного знания
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: «за» и «против»
stories -> Гипотеза лигвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> В. Красных. № Гипотеза лингвистической относительности
stories -> Ю. М. Лотман семиосфера Культура и взрыв Внутри мыслящих миров Статьи Исследования Заметки Санкт-Петербург «Искусство-спб»
stories -> Учебно-методическое объединение по классическому университетскому образованию


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница